Она стояла на ступеньках крыльца, а он - в сером костюме из тонкого
блестящего сукна, с широким черным галстуком, подчеркивающим белизну его
плоеной сорочки, - внезапно появился на подъездной аллее верхом на лоша-
ди. Она помнила все до мельчайших деталей: блеск его сапог, камею с го-
ловой медузы в булавке, которой был заколот галстук, широкополую панаму,
стремительным жестом снятую с головы, как только он увидел ее, Скарлетт.
Он спешился, бросил поводья негритенку и стал, глядя на нее; солнце иг-
рало в его белокурых волосах, превращая их в серебряный шлем, и его меч-
тательные серые глаза улыбались ей. Он сказал: "О, вы стали совсем
взрослой, Скарлетт!" И, легко взбежав по ступенькам, поцеловал ей руку.
Ах, этот голос! Никогда не забыть ей, как забилось ее сердце при звуках
этого медлительного, глубокого, певучего, как музыка, голоса. Так заби-
лось, словно она слышала его впервые.
И в этот самый миг в ней вспыхнуло желание. Она захотела, чтобы он
принадлежал ей, захотела не рассуждая, так же естественно и просто, как
хотела иметь еду, чтобы утолять голод, лошадь, чтобы скакать верхом,
мягкую постель, чтобы на ней покоиться.
Два года он сопровождал ее на балы и на теннисные матчи, на рыбную
ловлю и на пикники, разъезжал с ней по всей округе, хотя и не столь час-
то, как братья-близнецы Тарлтоны или Кэйд Калверт, и не был столь назой-
лив, как братья Фонтейны, и все же ни одна неделя не проходила без того,
чтобы Эшли Уилкс не появился в поместье Тара.
Правда, он никогда не домогался ее любви и в его ясном сером взоре
никогда не вспыхивало того пламени, которое она привыкла подмечать в об-
ращенных на нее взглядах других мужчин. И все же... все же... она знала,
что он любит ее. Тут она ошибиться не могла. Ей говорил это ее инстинкт
- тот, что проницательнее рассудка и мудрее жизненного опыта. Часто она
исподтишка ловила на себе его взгляд, в котором не было присущей ему от-
решенности, а какая-то неутоленность и загадочная для нее печаль. Она
знала, что Эшли любит ее. Так почему же он молчал? Этого она понять не
могла. Впрочем, она многого в нем не понимала.
Он всегда был безупречно внимателен к ней - но как-то сдержанно,
как-то отчужденно. Никто, казалось, не мог проникнуть в его мысли, а уж:
Скарлетт и подавно. Эта его сдержанность всех выводила из себя - ведь
здесь все привыкли сразу выпаливать первое, что приходило на ум. В любых
традиционных развлечениях местной молодежи Эшли никому не уступал ни в
чем: он был одинаково ловок и искусен и на охоте, и на балу, и за кар-
точным столом, и в политическом споре, и считался, притом бесспорно,
первым наездником графства. Но одна особенность отличала Эшли от всех
его сверстников: эти приятные занятия не были смыслом и содержанием его
жизни. А в своем увлечении книгами, музыкой и писанием стихов он был со-
вершенно одинок.
О боже, почему же этот красивый белокурый юноша, такой изысканно, но
холодно учтивый, такой нестерпимо скучный со своими вечными разгла-
гольствованиями о европейских странах, о книгах, о музыке, о поэзии и
прочих совершенно неинтересных вещах, был столь притягателен для нее?
Вечер за вечером Скарлетт, просидев с Эшли в сумерках на крыльце допозд-
на, долго не могла потом сомкнуть глаз и находила успокоение лишь при
мысли о том, что в следующий вечер он несомненно сделает ей предложение.
Но вот наступал следующий вечер, а за ним еще следующий, и все остава-

<-на предыдущую на следующую-->
к оглавлению