Глянув же на потрескавшиеся, израненные пальцы его, предложил:
- Дай-ка, лучше я тебе руки лампадным маслицем смажу. – Но тот будто не слышал и продолжал посмеиваться над Антонием. – Сам говорит: «Не лиственница». А туда же: «Бог! Бог!»
Антоний же, смочив тряпицу в лампадке, подошел к смеющемуся Деодюлу и стал мазать потрескавшуюся, в ранах руку. Гость же вскочил от первого прикосновения и взвыл нечеловеческим голосом, устремив безумный взгляд в потолок! А потом вдруг рухнул, как подкошенный, без чувств! Монах испугался, засуетился, заметался от икон к Деодюлу, причитая: «Господи! Господи! Что же это делается?! Убил я его, что ли? По недомыслию своему?! Может, водица Святая поможет?»
Он, крест накрест, сбрызнул Святой водой на беспамятного, и трижды повторил: «Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!» После третьего раза Деодюл вскочил на четвереньки, устремив в огонь печи свой безумный взгляд! Ему что-то явно мерещилось в пламени.
- Горит! – вдруг завопил он, бросаясь к печи, и стал шарить в ней голыми руками, будто ища там что-то. – Крест горит! Мой крест!
- Что ты, брат? – закричал и монах, кидаясь за ним и пытаясь оттащить Деодюла от печи.
Тот продолжал с воплями шевыряться в угольях. Наконец Антонию удалось оттеснить гостя от огня. Деодюл больше и сам не сопротивлялся, потому что видение пропало, только горько вдруг зарыдал, стоя на коленях и не обращая внимания на дымящиеся рукава и кисти рук:
- Сгорел!.. Сгорел крест моей жизни в огне... И мне теперь гореть вечно!..
Антоний не терял времени: он уже поднес деревянный ушат с водой и сунул в него руки гостя, который, казалось, ничего не видел, не слышал и не чувствовал. И продолжал причитать:
- Гореть мне в аду, несчастному...
- Почему ты так говоришь, Деодюл? – спросил участливо, совсем сбитый столку монах.
- Не смей! – вскочил вдруг тот, делая страшные круглые глаза. – Не смей называть меня сим поганым именем!
Видя, что насмерть перепуганный монах отскочил от него к стенке и сжался, как ягненок перед волком, мужчина уже более спокойным тоном пояснил:
- Иван я. Трофимов сын. Вспомнил я. Вспомнил все!.. Пока лежал на полу... От масла твоего, думал, сгорю... А водицей Святой остудил ты рассудок мне... И вся жизня моя промелькнула перед очами в мгновенье: Дух Божий, знать, возвернулся в меня. Но надолго ль? Ну, да все равно, знать, не зря! Ох, не зря я к тебе забрел, монах... Они! – показал он изумленному Антонию опять на дверь. – Послали за топором к тебе! Мой-то сломался... Где он?!
Схватив с полу топор, Иван бросил его в печь со словами:
- Пропади ты пропадом, проклятый!.. Что?! Ха-ха-ха! – расхохотался вдруг он. – Просчитались, сатанинские слуги. Ха-ха-ха! Они приказали, Антоний, чтоб разжился я у тебя топором, да и зарубил потом! А кровью идолов накормил!
От этих слов «инок» попятился от Ивана и сел на лавку, служившую ему постелью.
- Просчитались, дьяволовы дети! Никогда! Никогда им не ведать путей Господних! Сжалилось Небо надо мной! Боже, как здорово, оказывается, ощущать Дух Божий в себе! Он ко мне возвернулся для того видать, монах, чтоб рассказал я тебе жизнь свою, и что приключилося со мной! Чтоб, если уж не верну душу свою, так хоть других от беды упрежу! Дай слово, монах! Что все, что услышишь от меня, другим поведаешь! Дай слово, Антоний! Чтоб... Умереть я мог с надеждой... на последний Суд Божий! Дай слово, Антоний!
С этими словами он упал на колени, подполз к монаху и, уткнувшись в валенки его, сквозь рыдания запричитал:
- Дай слово, монах... дай слово...
- Хорошо-хорошо, - стал успокаивать Ивана Антоний, поглаживая его голову. Потом перекрестился перед горящим взором гостя и пообещал. – Истинный Святой Крест тебе, Иван, Трофимов сын! Все, что поведаешь мне, расскажу людям, как ты просишь.
- Спасибо тебе, монах, - уже спокойно ответил Иван, со слезами благодарности вставая с пола и садясь напротив. – Зачтется тебе это. Зачтется. Только молод ты, не убоишься ли? Ну, да ладно. Другого здесь нет! Слушай, Антоний, что поведает тебе величайший грешник... Верно сказано: «От дурного дерева не может быть хорошего плода...»
ГЛАВА 8
- Отец мой безбожником был, - начал свое печальное повествование Иван. - Он говаривал: «В Бога верить – что на привязи быть. То и дело сверяться с Ним надо: А хорошо ли подумал? А не грешно ли поступил? Хлопотно все это. А не лучше ли в безбожниках ходить? Свобода-то – куда как приятней! Как себе на душу положил – так и делай! И никто не указ!» Жил мой батя без веры легко и праздно. Целыми днями в кабаках с гулящими бабами проводил. Деньги у него завсегда водились, только - непонятное дело – откуда?.. Но там он их все и спускал, домой ничего не приносил. Жили мы с матерью впроголодь и его кулаков боялись пьяных. Считался-то он на селе плотником, и завсегда с топором за поясом ходил. Только вот, по плотницкой части, махал топориком редко, да с неохотцей. И частенько из села пропадал. А появится - сразу в кабак. Знать, опять денежки завелися. Поговаривали, что топориком этим он людишек, за их кошельки, на тот свет отправлял. Но за руку пойман не был: ни на убийстве, ни на воровстве. Все ему при жизни с рук сошло. Может потому, что помер внезапно. В бане спьяну угорел. В наследство один новехонький инструмент и оставил. Не было у меня выбора, как с его топора свою самостоятельную жизнь начинать... Нет, конечно, людей я убивать да грабить не собирался. Острога боялся завсегда пуще смерти. Свое будущее счастье я связывал с торговлей. Только в купцах можно ведь простолюдину разбогатеть. Видал, как широко живут да гуляют заезжие купцы. Завидовал и деньгам их, и что бабенки вокруг них вьются, и что по свету ездят: разного да всякого повидали, многое знают. Сначала батрачил на кого ни попадя: рубил да строгал, а потом смекнул, что с моей мечтою поближе-то надо к торговым людям быть. И, хотя капитальца своего пока нет, дело купеческое изучать уже надобно. На купцов стал спину гнуть, а меж тем разговоры их слушал, дороги узнавал, где да какой товар, по какой цене взять можно, и где с барышом продать. Наука вся мне потом пригодилась. Трудовую копейку к копейке складывал. Через несколько лет только, в кармане что-то зазвенело. Но еще не те деньги, с которых дело начинать можно. Но... Это если по чести да по совести... А ее в меня, родитель-то мой, видать не много заложил. Хочь и боялся очень, но однажды у одного неосторожного купчика кошель все-таки увел. Уж больно долго он меня им искушал. Трудно было не взять, что так плохо лежит. «На меня не подумали, ну и ладно, - кумекаю себе, - почин сделан». Да и есть ли на земле хоть один капитал, честно нажитой? Сложил краденые со своими деньгами – уже кое-что! Потом как-то, споив одного пермяка-охотника, всю пушнину у него за бесценок скупил. А затем подумал, возвернулся в трактир, да свои же деньги у него и выгреб. Пушнину продал и понял, подсчитав, что с таким капиталом, и именно с этими темными лесными народцами, торговлю я хоть счас начинать могу. И начал! Да как! Грабил, спаивал и обворовывал так, что к сорока годам богаче меня из купцов в нашем крае никого не было! Дом – самый большой на селе. С десяток лошадей и столько же батраков уже на меня работали! Мой товар и в Пермь, и в Вологду, и до Москвы торговые люди довозили. Сам уж подумывать стал о том, чтоб с Севера этого опостылевшего, из глухомани, поближе к стольному граду перебраться... Да вот приключилося со мной, нежданно-негаданно... вот это вот... лихо...
В тот раз, еще до снега, взял я шесть батраков да столько же лошадей, что покрепче, да отправился налегке в тайгу к промысловым людям. И комяки среди них были, и пермяки, мне все равно было, кого дурить. И за грех это я вовсе не считал. Они же, и крещеные даже, все равно к своим идолам в лес молиться бегают. Какая еще у них там душа? Опоил всех, как всегда, и скупил всю лучшую семгу и первую пушнину за бесценок. Сделали на месте и сани, и возок, дождались, как речки встанут, да и собрались восвояси уже по зимнику, в аккурат, в начало Рождественского поста.
ГЛАВА 9
Слушал Антоний рассказ Ивана Трофимыча, и видел, как-будто, и сам в воображении там был зимний берег неширокой таежной речки. На льду реки уже стоят, готовые в дорогу, пять лошадей, запряженных в гружёные Добров и покрытые рогожей сани. Шестая лошадь запряжена в дорожный возок. Лошади фыркают, гремят бубенцами, извозчики нетерпеливо оглядываются на хозяина – Ивана Трофимовича. Тот же стоит со своим возницей Тимохой, молодым добрым парнем, и прощается с местными полупьяными рыбаками-охотниками, среди которых выделяется маленький дедок, - их старейшина. Несколько молодых девушек озорно поглядывают на купца, а одна – на Тимоху, очень пристально и с любовью. Все в меховых национальных одеждах, в дешевых бусах и украшениях. Старик, с северным акцентом, говорит Ивану:
- Мозэт, Трофимыц, на ноць останисса исо? – показывая на верхушку высоченной ели. – Ворона, однако, шибко высоко расселся. Пурга будет.
- Нет, Ухтым, - мотая головой, отвечал купец. – Дел дома по горло. Да и пургу я вашу знаю. Зарядит, так на неделю. Все равно по речке поедем – не заблудимся.
- Приезай на будусий год, однако. Соль привози, нитка, гивозди. Мы рыба налови опять, зверя набей, торгавать холосо будем.
- Конечно приеду, куды ж я денусь? – с хитрой улыбкой пообещал Иван. – Девки ваши как раз подрастут, кто-то ведь портить их должон? Ха-ха!
Тимоха, поймав взгляд своей подружки, дергает головой от неловкости, и опускает глаза. Ухтыма же эти слова нисколько не смущают:
- Ага-ага, - соглашается он. – Приезай портить, однако. Девка плохо! Баба с пузом холосо! Она люди родит. Рыбаки нам родит, охотник родит, пастухи родит. Нам все люди холосо, осень нузна побольсы люди... Водка, однако, больсы привози. Насы люди сыбко ее люби. Наса люди, однако, подарок тебе, Трофимыц, в дорога хотеть давай.
- Что еще за подарок? – сморщился Иван.
Ухтым что-то сказал на своем языке сородичам. И два молодых парня подтащили вскоре тяжелый мешок.
- Лосиный нога, однако. Молодой сохатый – скусный, - пояснял вождь, - будис струганина в дорога к?сать. Осень скусна, однако.
- Не, Ухтым! Не обижайся, - встрял в разговор Тимоха. – Но нам нельзя сейчас скоромного. У нас пост.
- Да ладно, - махнул рукой Иван. – Пускай их!.. Кладите в возок! Ну, что? Пора прощаться? – протянул руку старику купец.
К Тимохе подбежала местная подружка и, взяв правую руку, ловко повязала на безымянный палец ему алую тесемочку. И... поцеловала ее.
- Зачем это, Ал-Ю? – спросил он девушку. Та с чувством, тоненьким голоском, что-то пролепетала на своем языке. Тимоха не понял и вопросительно посмотрел на Ухтыма, с улыбкой наблюдавшего за этой сценой.
- Ал-Ю хоцет, однако, чтобы ты помнил ее, хотя б столько, сколько не потеряес эта нитка, - пояснил старик.
- Милая, - нежно погладил по волосам девушку Тимоха. – Совсем ребенок! Ниточку я сберегу до будущего года, а тебя вовек не забуду.
Они обнялись, девушка заплакала. Трофимыч коротко пожал руку только Ухтыму, и то, тут же, не стесняясь, обтер ее о снег.
- Давай, Тимоха, кричи трогать! – скомандовал он парню и запрыгнул в возок. Тимоха побежал к упряжке и, с возка уже, зычно крикнул передним:
- Трогай, робяты! С Богом! Домой!
Обоз тронулся. Ухтым замахал вслед:
- Просяй, Трофимыц! Стистлива!
Остальные что-то тоже загалдели, девушки махали варежками. Ал-Ю смотрела каравану вслед не вытирая своих горючих слез, заливающих щеки.
- Прощайте-прощайте, - кричал им из приоткрытой дверцы возка купец. Но очень скоро хлопнул ею и проворчал с презрением: «Орда немытая! Надоели, как собаки!»
Поначалу Трофимыч вздремнул немного, а потом, от нечего делать, водочку стал кушать, что в запасах на обратный путь держал. Пил винцо. А ложкой: то икру подцеплял, то клюковку. Нет-нет... семужки малосольной кусочек надкусывал. На душе у него праздник был великий: ведь весь лучший товар – один скупил. Сумел ведь! Сообразил! И под хмельком вот нахваливал себя вслух и за это... и за то:

<-на предыдущую на следующую-->
к оглавлению
Любимые стихи любимых поэтов. Классика
Котельное оборудование