- Слышь, Чернышко?.. Чаю, нечистая нас уже давно по лесу водит. Постоялого двора-то, все нет... А-а... Может мы сами где-то не там свернули? И так, и так худо, Черныш. Однако, если купец отмутузит за недосмотр, это заживет конечно. А вот если нечистая к сему руку приложила, так это, Чернышок, верная погибель тогда! И косточек наших не найдут. Не приведи, Господь, - но не успел он перекреститься, как впереди послышался далекий собачий лай. – Ты слыхал, Чернышко?! – радостно воскликнул ямщик. – Собака! Эт значит жилье человечье рядом! Станция близко!
Он снял на радостях шапку, но, вместо ожидаемого собачьего лая впереди, сзади опять раздался леденящий душу вой!
- Тьфу! – в сердцах плюнул назад возница. – Опять привязался, душегуб! – Он вскочил на козлы во весь рост и, уже со всей силы, стал хлестать кнутом мерина. – А ну давай, скотинка! Не подведи! Недалече уж наше спасение!
Снова повторился лай собаки впереди, и снова ответил ему страшный вой сзади, и кажется... совсем уже близко...
ГЛАВА 5
А в это время на постоялом дворе, к которому с таким усердием гнал своего коня Пантелеймон, жизнь шла своим чередом.
В просторной горнице двухэтажной деревянной гостиницы жарко трещали поленья в большой открытой печи, навроде камина. Посреди зала на второй этаж поднималась лестница с перилами. Этот этаж был для отдыха господ, застигнутых в дороге непогодой. На первом же этаже располагались обеденные столы, за которыми, согласно происхождению, сидели и господа, и люд простой. Кто коротал ночь разговорами перед свечой да миской сьестного, а кто спал на расставленных для этого вдоль стен лавках.
Меж столов изредка появлялись служки в безрукавках, с подносами, выполняя поручения заезжих. Рядом с лестницей, напротив входной двери, выступал торцем к ней длинный стол. За ним сидели сейчас ямщики, за много лет извозу хорошо знавшие друг друга. С одного торца – лицом к двери – восседал самый старший по возрасту, седой как лунь, но статный и крепкий старик, в накинутом на плечи тулупчике, – Никита Степанович. По его правую руку – невысокий широкоплечий мужик лет сорока, брат Пантелеймона – Афанасий. Спиной к двери, крутолобый, степенный шестидесятилетний ямщик – Григорий. По его правую руку расположился веселый и подвижный Федька, с усиками, двадцати с небольшим лет. Рядом с Федором – тридцатилетний монах-расстрига с длинными волосами и редкой бородкой – Яков. Ближе к печи, за столиком, расположились два иностранца в штатском – француз и немец. С ними – русский офицер: за бутылкой привезенного с собой вина вели они беседу то по-французски, то на русском языке. Не смотря на ночь, из-за вьюги во дворе один из служек то и дело отгребал снег от ворот, к которым, звеня бубенцами, катила с другой стороны шикарная тройка попадьи. Собака давно учуяла подъезжающих гостей и подняла лай. Эту-то собаку и услыхал Пантелеймон.
- Э-гей! Хозяева! Отворяйте поадье! – задорно крикнул ямщик тройки, в предвкушении скорого отдыха. Насилу добрались с матушкой. Слава Богу!
Служка же, не спеша, сначала поставил к сараю лопату, погладил пса, а потом уж, нехотя, поплелся к воротам, ворча на ходу:
- Как прорвало вас нынче. Тьфу ты! Едут и едут... Едут и едут...
ГЛАВА 6
Пантелеймон, погоняющий коня все еще в лесу, оглянувшись в очередной раз назад, заметил, что дверца у возка настежь открыта и мотается туда-сюда, будто внутри и нет никого, чтоб прикрыть ее.
- Гляди-ка, Черныш! – крикнул он коню со смятеньем в голосе. – Господам нашим жарко стало, что ли? Али спят так, что ниче не чуют?! Оторвет ведь дверку на ухабине какой!
Словно услышав слова его, дверка вдруг с необычайной силой и шумом захлопнулась! Ямщик аж вздрогнул и снова оглянулся. В возке что-то загрохотало и даже зашатало его, будто внутри велась борьба! Послышались приглушенные вопли человеческие и рычанье звериное, которые возница тут же в ужасе заглушил своим собственным криком. Больше не оглядываясь, он стал безжалостно стегать коня, понукая его к такому бегу, на который тот и в лучшие-то годы не был способен. Но, от диких воплей своего хозяина, Черныш поднатужился и вскоре вынес возок из лесу. И показалось впереди, наконец, спасительное жилище человеческое, в виде дорожной гостиницы, обнесенной забором, со стороны которой, навстречу возку Пантелеймона, уже безостановочно несся собачий лай, но ни сам возница, ни его конь этого не слышали. Ибо все заглушал истошный крик Пантелеймона:
- Оборотень! Оборотень! Спасите, люди добрые! – видя уже, как во двор запускают тройку, кричал он, заглушая и собаку, и вьюгу. – Ворот?! Ворот? не за-крой-те! Мы тута ужо! Мы едем!..
Наконец, перепуганный и загнанный «вусмерть», Черныш буквально внес возок во двор станции. Пантелеймон, бросив вожжи и оставив на произвол судьбы свою упряжку, влетел в гостиницу, пугая всех истошным криком:
- Оборотень! Оборотень! Спасайся, кто может!..
Вдобавок, он сшиб с ног еще и служку с подносом, и спешно закрыл изнутри дверь, всунув в ее скобы накладную доску.
- Да никак это Пантелеймон?.. – приглядевшись к орущему, предположил из-за стола ямщиков Григорий.
- Точно - он! Брательник! – заключил уверенно Афанасий и, встав, поспешил к Пантелеймону, вопрошая на ходу: – Ты че, брат? Зачем шум поднял?
- Оборотень! Не впускайте! – продолжал орать ямщик, навалившись еще и плечом на дверь.
- Что такое тут?! – властно крикнул показавшийся на лестнице хозяин гостиницы: невысокого роста, лет шестидесяти, с благообразной бородкой – Лука Фомич. На плечах его был накинут полушубок, в руках свеча, в глазах тревога.
- Да вот, - отвечал служка, показывая обеими руками на Пантелеймона, - заскочил тут, понимаешь... Наскандалил... Дверь не велит открывать...
А в ту уже настойчиво стучали. Военный, напряженно вглядываясь в заходившую на петлях дверь, на всякий случай вынул саблю из ножен, и направился к входу.
- Оборотень! – сообщил уже не так громко, глядя на хозяина заведения, Пантелеймон.
- Откройте, хозяева! – раздались по ту сторону голоса шутников.
Все вопросительно смотрели на Луку Фомича.
- Пантелеймон, дурак! – слышался из-за двери сердитый голос Ивана Арсеньича. – Открывай, собака, не то рыло начищу! – и он подкрепил угрозу сильным пинком в дверь.
- Так это, вроде, Иван Арсеньич?! – узнал голос купца Лука Фомич. – Какой же это оборотень?
- О-оборотень, - уже и вовсе неуверенно, и заикаясь, повторял Пантелеймон.
- Пустое, - махнул на это хозяин, спускаясь по лестнице. – Петро, - обратился он к служке, - прибери непорядок. А ты, Пантелеймон, перекрести дверь, коль сумлеваешься, да отворяй людям, неча гостей на пурге студить.
- Эка его перекосило всего, - оторвав с трудом от двери и отводя в сторону, ничего не слышащего и не понимающего брата, проговорил удивленно и сочувственно Афанасий.
- Ладно, я сам. Опять все приходится самому, - проворчал Лука Фомич, подходя к двери и трижды крестя ее, повторил: «Во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа...» Затем высвободил доску из скоб, запуская Ивана Арсеньича и Василия с баулами.
- Какие знатные к нам гости?! – развел руками хозяин заведения. – Давненько у нас не были, Иван Арсеньич!
Они хлопнули по рукам, а потом и обнялись, как и положено старым друзьям. Василий же пока устроил свою ношу у стола, что пустовал рядом с ямщиками. Военному пришлось возвратить саблю в ножны. Направляясь к своему столу, уже на ходу он стал что-то пояснять гостям-иностранцам по-французски, крутя у виска пальцем и кивая на Пантелеймона.
- Да как-то в вашу сторону все не заносило, - пояснял хозяину Иван Арсеньич. – А раньше, помнится, людей на крыльце морозить у вас порядка не было. А, Лука Фомич?
- Так и счас у нас такого не заведено. Это Пантелеймон все! Бес, что ли, его попутал? Проходите к столу, погрейтесь с дорожки, у нас натоплено. Перекусите, а там и постельку приготовим.
- Во-во! Перекусить бы нам с Василием не мешало. Че б погорячее, да понаваристей, - согласился купец, подходя к столу, что облюбовал Василий.
- Так ведь пост, Иван Арсеньич, - развел руками Лука Фомич. – Из скоромного ничего уж месяц не готовим. Могу тока кашку гречневую с грибками предложить. Да чаёк. С липового цвету и медком.
- Да ты че, Фомич, шутишь, что ли? – удивился гость.
- Ни в коей мере, Иван Арсеньич. Вон, и господа-иноземцы, не православные, однако постным обходятся, не обижаются на нас. Понимают, что в чужой монастырь со своим уставом не ходют.
- Смотри, какой ты набожный стал на старости лет, - проворчал купец.
- А когда им еще становятся-то? Ведь старость – последнее время для человека на земле.
- А вот вчерась у Каца... – начал было купец.
- Так нам с Каца брать пример не с руки, - перебил его Лука Фомич. – Они другой веры. Но свои-то посты Кац соблюдает, это я знаю точно.
- Ладно, - примирительно махнул рукой гость, усаживаясь поудобнее, - уговорил! А вернее, нуждой припёр. Куды ж деваться, раз непогодь да дурень-ямщик нас в сей «монастырь» загнали.
Лука Фомич кивнул Петру и тот, щелкнув каблуками, с готовностью ответил:
- Сей момент сделаем! – и подался на кухню.
- А у Бога, мил человек, ничего зря не бывает, - заметил Никита Степанович, встревая в разговор.

<-на предыдущую на следующую-->
к оглавлению
Любимые стихи любимых поэтов. Классика
Котельное оборудование