- Как будто не знала, что, как его ни назови, но имя истинное ему – Лукавый! – проговорил отец Михаил.
- А век любого человека отмеряет только Бог! – вторил ему игумен Илларион.
- Будьте вы все прокляты! – выдавила Ерра из себя, и испустила дух.
Душу ее, трепещущую, тут же подхватили демоны, но это для людей было уже невидимо.
- А уши?! Уши-то какие, господа?! – не переставал удивляться подошедший барин.
- Бог шельму метит, - пояснил ему здоровенный монах.
- И я спал с этой... с этой... – не договорив, барин побежал под дерево и закашлялся от приступа рвоты...
И хорошо, что тошнило Артура Ильича аж несколько дней кряду. Зато и квасок ведьмин вышел. Однако, переспав с ней, он все-таки заболел постыдной болезнью. Очень долго лечился и молился потом по монастырям, пока кое-как не поправился. Зато бросил в карты играть, хозяйством, имением занялся, и много на храм жертвовал, а потому его быстро и отстроили. На освещение белокаменной красавицы-церкви собрался люд всех сословий и со всей округи. Посреди толпы стоял в праздничном облачении отец Михаил и вещал народу:
- Вот что хочу сказать вам, сегодня, дети мои, - говорил он собравшимся. – Будьте осторожны! Будьте бдительны к пришельцам, коих близко допускаете к себе. Они приходят часто в жалком виде, и мы привечаем их, даем пищу им и кров. А они потом, попирая нашу волю и веру, становятся хозяевами, превращая нас в рабов. Такого допускать и попускать пришлым нельзя. Землю сию даровал Господь нам. Мы и должны быть на ней истинными, полными, мудрыми и рачительными хозяевами...
- Вот так вот, учил нас батюшка. Но кабы человек мог все знать... на сем и разрешите закончить свой рассказ... – вернул всех на постоялый двор Григорий Васильевич.
- Хорошо отец Михаил сказал. Мудрый у вас поп, - заговорил первым Иван Арсеньич после того, как ямщик, закончив историю свою, надолго замолчал. – Ну, а что со старостой стало?
- Как с ведьмой расправились, - пояснил Григорий Васильевич, - так пацаны крестик Варин нашли в шалаше. Отдали отцу Михаилу. Тот показал его пастве. Отец Вари его и узнал. А одна бабенка призналась батюшке, что в том шалашике она тож бывала, со старостой. Значит – его это укрытие. Ну, мужики за дубье, да по коням, Данилу искать. Отец Михаил тут уже не встревал. Поймали когда старосту, сначала душу на нем дубьем отвели. Потом уж его выслушали. Во всем он признался, дали после ему в руки веревку. Сказывали, сам попросил. На суку он себя собственноручно и судил... У них на глазах... М-да! Ну, а как церковь отстроили и первую службу отстояли, меня опять к девкам потянуло, выздоровел я от порчи. Брательник Федька – заговорил. И татарин, Валяйка, если б незадолго до этого не помер, я думаю, прозрел бы. Вот что такое – храм Божий на селе. Когда не пустует он, а посещается всем миром с верой, надеждой и любовью... Аминь.
- Аминь!.. – повторили все хором.
Часть третья

«ОБОРОТЕНЬ»

ГЛАВА 1
За рассказами Якова и Григория Васильевича незаметно и утро подкралось. Иван Арсеньич услал молодого помощника своего погоду глядеть. Тот вернулся с улицы скоро, топоча ногами у двери и обивая снег.
- Ну? Как там? Не стихло? – спросил его Лука Фомич.
- Какой там?! Аж с воем задувает! Да и тут ведь слыхать.
- Вот те и утро? Что ж мы тут, до Рождества застрянем?! – проворчал купец.
- Так все ж равно, Иван Арсеньич. Историю-то до конца дослушать надо, ведь интересно, что с пацаном Ерркиным сталось, - ответил Василий, уже подсаживаясь за стол.
- Ладно. Деваться все равно некуда, - махнул рукой купец, наполняя стаканчик водкой. – Наливайте и вы, - предложил он ямщикам. – Токма, будет ли Григорий Васильевич сию историю сейчас досказывать. Устал, поди?
- А это уже пусть он бает, - кивнул на Пантелеймона Григорий Васильевич. – Оборотень ведь в ихих краях зверствовал.
- Ну, Пантелеймон, так Пантелеймон, - согласился купец. И, шумно выдохнув, опрокинул рюмку в рот.
Выпили и мужики, крякнули, стали закусывать. В этот момент подошел господин в военном мундире и обратился к Луке Фомичу, с доброй улыбкой поглядывая на извозчиков:
- Лука Фомич, а нельзя ли наш столик к вам поближе подвинуть? Уж больно рассказы ямщиков гостей-иностранцев заинтересовали, - он кивнул в сторону своего столика, оба иностранца встали и соглашаясь, закивали головами.
- Что вы, что вы, Ваше превосходительство?! Почтем за честь! – несколько конфузясь и суетясь, тоже вскочил со своего места Илья Лукич и крикнул в сторону кухни. – Петруша! Давай сюда! Быстрее!
Когда же тот появился с заспанным лицом, приказал:
- Столик господ перенеси с кем-нибудь сюда поближе, и стулья тоже, да подай, чего попросят, а потом уж отдыхать ложитесь.
Вскоре Петр с малым, что во дворе снег прибирал, все сделали как надо, и господа, с теми, кто спать не ушел, усевшись поудобнее, приготовились слушать продолжение необычайной истории.
- Я, конечно, господа хорошие, рассказчик никудышный, - стал оправдываться Пантелеймон, - но, раз народ просит... Только я без того... Без всяких прикрас, только то, что знаю, то и поведаю... Гм-гм, - волнуясь, он прочистил горло и, перекрестясь, начал повествование:
- Наше село от села Григория Васильевича, почитай, верст за семьдесят будет, но к нам этот оборотень не сразу попал. Да и не был он поначалу никаким оборотнем. Был, как и все – малое дитя. И, как и все, мамкину титьку сосал. Однако не своей, конечно, матери, которая, как вы слыхали, померла, а другой. Но и к этой мачехе он, можно сказать, совсем случайно попал. А как? Это мы уж потом, по прошествии времени, узнали. Вот как все было...
И снова, под вой вьюги и размеренный рассказ ямщика о давнем былом, унесло воображение слушателей в тот самый вечер, когда решалась судьба мальчика, родившегося с собачьими ушами. Представились им берега речушки, окаймленной лесом. Вдоль которой петляла наезженная дорога. Розовое солнышко уже собиралось закатиться за деревья. По дороге этой устало плелся конь Данилы. Хозяина в седле тоже пошатывало от долгого пути. Данила таращился безумным взглядом то на воду, то на корзину с ребенком, и то ли ворчал себе под нос, то ли бредил:
- Как все надоело... Как опостылела жисть... Хочется сдохнуть поскорее... Может, повеситься? Как бобыль вздернулся, упившись? А может и пил он, потому что вот так же остался, как и я, один-одинешенек... Ну, наложу руки? Зароют тело... А душа?.. А вдруг старые книги правду говорят?! И попы не врут, что душа вечна, и ад ждет таких, как я?! Но, если я попаду туда уж может завтра, то Еррка-сука будет кувыркаться тут еще долго, меняя высоких, да красивых и молодых! Э нет! Я ей тож еще жизнь-то отравлю. Так я же с коня второй день и не слажу, из-за того, чтоб ей досадить! Ты жив еще, выродок?! – толкнул он грубо корзинку, но, так как ребенок не подал и звука, сорвал тряпку с нее. Мальчик, открыв рот, смотрел отрешенно куда-то вверх мимо Данилы. И только изредка моргающие глазки выдавали еще теплящуюся в нем жизнь. – А может, утопить тебя? А? Щенок?! – грозно спросил Данила, и сам же ответил. – Нет. Слишком легко отделаешься тогда. Ты уж лучше поживи! Жизнь тута – не сахар. Когда-никогда, все равно прищучит. Вон у меня - до сорока пяти годов, почитай, все хорошо шло: и положение, и почет, и жена, и сын. Все было! И родные любили... А я... баб чужих... Да нет, не любил... так... дурью с ими маялся. От безделья, наверно, больше, да куражу... Вот из-за куражу и на мать твою... Твою мать! – стукнул он опять по корзинке. – Напоролся! Сука она! Сука проклятая! Тьфу! Тьфу! На нее, заразу!.. Где жена верная моя, Анна?! Где сынок мой единственный, Семен?! Где невестушка его, Варюха?! – крикнул он срывающимся голосом. – Это мать твоя извела их, ведьма проклятая!.. Сын за них меня вовек не простит!.. Вот ты, выродок песий, за мать свою и ответишь! А дотянусь?! Так и ее, может, порешу! Узнает: кто внизу, кто наверху!
Он со злостью закрыл тряпкой корзинку и ехал дальше молча, вытирая время от времени кулаком глаза, и качая сокрушенно головой... Через некоторое время до него донеслись голоса. Данила соскочил с коня, привязал его к березе и стал красться вперед, осторожно выглядывая время от времени из-за деревьев. Наконец, он увидел телегу с лошадью, груженную мешками, а рядом в реке - шумно купающуюся молодую парочку. Данила опрометью бросился назад и возвратился уже с корзинкой. Пока молодые, со смехом и шутками, продолжали плавать, он, прячась и пригибаясь, перебежками добрался до телеги. Глядя на лапти, на оставленную простецкую одежду и старую, тощую лошадь, он ухмыльнулся в бороду:
- Кляча старая, одежка худая, мешки в заплатах. Вот эта голь пусть и лелеет тебя. Поживи в нужде: на воде с хлебушком, а потом и горб поломай, на кормильцев своих да на барина: думаю, маманьку свою не раз вспомнишь добрым словом...
Он оставил корзинку на телеге и, добравшись до своего коня, тихонько увел его лесом...
Накупавшись, абсолютно голая парочка, опять же со смехом, бросилась наперегонки к телеге.
- Я - вперед! – крикнула женщина, лет двадцати пяти, добежав до повозки, и спешно стала одевать прямо на мокрое тело сарафан. –Уф, хорошо! Свежо теперь ехать будет!
Молодой же муж ее, видя, что опоздал, остановился на полпути и, прыгая на одной ноге, стал выгонять воду из уха. Женщина вскоре заметила корзинку.
- Митяй?! А че это за тряпье ты тут выставил?! Вроде, как не наше это? – подойдя к корзинке и несколько помедлив, она приоткрыла тряпку, и на весь лес тут же раздался ее вопль ужаса. – А-а-а-а!!!
- Ты че орешь, Марья?! – заглядывая через ее плечо, спросил подоспевший, пока еще голый, Митяй.
- Дите! – с перекошенной гримасой крикнула ему в лицо жена.
- Вижу. Ну и что? – спокойно ответил тот, одновременно посматривая по сторонам.
- Подкинули! Прокупалися!..
- Ну и что?
- Как, что?! – вытаращила глаза на мужа женщина. – Это не щенок! Человеческое дитя! Его не утопишь!.. А у нас своих – трое! Самим жрать неча! Зерно, вон, и то, в долг у мельника взяли. А отдавать чем, еще не придумали!
- Ты не вопи, лучше, а головенку свою поломай. У вас, у баб, умишко склизкий. Умеете отовсюду выворачиваться. Если уж мельнику смогла мозги затуманить, то уж...

<-на предыдущую на следующую-->
к оглавлению
Любимые стихи любимых поэтов. Классика
Котельное оборудование