- А! – махнул рукой на него, как на муху, старик. – Скажешь, что деньги он у тебя спер, да и в тайгу подался. А мало ли в тайге людишек зимой пропадает? И мы подтвердим, если коснется. А радость?.. Радость, купец, в том у меня, что имя я тебе стоящее подобрал!
- Да ну?! – косясь опять на девок, нетерпеливо воскликнул Трофимыч. – Так говори скорей! Не мучь!
- Скажу, купец, скажу, токмо еще один наш обрядец сперва исполни, - кивнул он сыновьям, и те зачем-то вышли из избы.
- Ну, какой там еще обрядец? – поморщился Трофимыч.
- Да лёгкой, последний. Для мужика стоящего он не в тягость, а на пользу токмо. Без него имя новое – пустой звук.
Скоро вошли в избу сыны, и в горшке, тряпицей накрытом, отцу поднесли что-то. Тот снял тряпку и удовлетворенно сказал гостю:
- Вот гляди, какую вкуснотищу мы тебе приготовили.
Купец глянул в горшок и сморщился. Братья же облизнулись жадно.
- Так, то ж мясо сырое, - брезгливо проговорил Трофимыч.
- Отведай парного, - отрезая кусочки и пачкая руки в крови, уговаривал Бугешуд, - не пожалеешь, иначе как с троими сразу справишься? – кивнул он на пол, где, посреди избы, на своих сброшенных полушубках обвились в ласках жарких голые сестры, им так желанные.
Глядя на игры и утехи девок, купец крикнул им:
- Стойте, дуры! Меня обождите, иду я ужо! – и попросил Бугешуда. – Ну, хоть бы мороженой строганины, куды ни шло еще. Сытый я до темени самого.
- Гляди, купец, как надо, - сказал тот, и кинул по кусочку сначала одному, потом – другому сыну; те ловили мясо жадно прямо ртами, словно псы, и глотали не жуя. – От, молодцы! – хвалил их отец. – Они знают, какой в сем мясе толк.
- Ну, ладно! – согласно махнул рукой купец, не в силах больше слышать вожделенные возгласы развратниц. – Давай и мне!
Получив свою порцию и спешно жуя сырое мясо на ходу, он, обернувшись к Бугешуду, заметил только:
- Фу! А сладкое-то какое. Посолить... и то не мог?! – но, через мгновенье, падая в объятья сестер, кричал уже в упоении. – Вот я, девки-амьдевки, весь ваш! Берите с потрохами!
Они его обвили змеями, раздевать стали, хихикая и охая вожделенно. Он же, от их ласк похотливых, только стонал на всю горницу, не стесняясь уже никого: то ли спьяну, то ли у остальных свободе полной научился. Братья же, сидя за столом и попивая, глядели на разврат, похохатывая, и пальцем тыча на срам, творящийся на полу. А отец скакал вокруг этого грязного клубка из голых тел и кричал купцу радостно:
- А имя я тебе – Деодюл – даю! Запомни – Деодюл! Деодюл – имя тебе!..
Купцу же, вместо радостей столь желанных, то ли от выпитого за день, а то ли от пережитого всего, кошмары какие-то мерещиться стали. Казалось ему, что не девки это вовсе, а медведицы языками своими длинными его вылизывают. А потом пропали они, и на их месте уже старухи седые, беззубые, хихикали и ублажить его старались. А потом и вовсе змеи огромные привиделись, и так придавили его в кольцах тугих, что ни слова сказать, ни вздохнуть он не мог уже... Пошли круги перед глазами, и провалился он куда-то в темное забытье, и сквозь пьяный сон был слышен ему напоследок только все более и более затихающий и удаляющийся крик старика: «А имя тебе – Деодюл – даю... А имя тебе – Деодюл – теперь...»
ГЛАВА 13
Просыпаться потихоньку он стал, когда его уж на улицу выволокли. Таращился купец вокруг, еле приоткрыв глаза, еще пьяные, и ничего понять не мог. Модос с Аромогом его под руки держали, а отец их за пояс купцу топор его запихивал. Девки стояли наготове с кувшином и сумкой, со снедью в дорогу.
- Ну, Деодюл! – сказал старик, поправляя купцу воротник. – Вот ты и собран в путь. Прощаться не будем, может дорожки наши еще сойдутся? Себ - работник наш – вмиг тебя до дому доставит.
- Чего-чего?! – пьяно возмутился Трофимыч. – Ты сдурел, что ль, дед?! Какой я тебе Деодюл?! И что ты за гусь, вообще? Почему не знаю?!
- О-о-о?! Да ты, видать, заспал все, человече? Ха-ха! – рассмеялся Бугешуд. – А кто ж ты? Ну-ка, сам скажи.
- Я? Да я!.. – купец напрягся, но не смог вспомнить свое имя. – Я – этот, как его?.. А где Тимоха?! Он знает! – спросил Трофимыч, икая и косясь на сгорбленную спину Себа, в мохнатом армяке сидящего на облучке вместо Тимохи.
- Сажай его, - скомандовал старик сыновьям. – Небо уж сереет. Свет идет!
Сыны посадили Трофимыча в его возок, Бугешуд поставил ему в руки кувшин с брагой, а сумку положил рядом.
- Это тебе на дорожку. Похмелишься, все и вспомнишь. А с Тимохой своим уже в пути поздоровкаешься, Деодюл ты наш! Ха-ха-ха! – хлопнул он на прощанье по плечу купца и подал сигнал Себу.
Тот с такой силой ударил лошадь кнутом, что та присела. Он ударил ее еще и еще! Скотина завопила не по-лошадиному, переходя на визг от боли, и так дернула с места, что Трофимыча прижало к сиденью, и понесся возок с невероятной скоростью.
Купец от страха трезвым сразу стал. Ему показалось, что возок над землей полетел, мешок с мясом дрожал в углу и стучал об стенку возка барабаном. Лошадь снаружи дико верещала, Себ хохотал не по-человечьи. Купца совсем ужас обуял. Приоткрыл он дверцу возка. Глядь, а тайга – и впрямь - внизу! А по ветру хвост бесовский развевается и гулко стучит по возку. Он захлопнул дверцу и подумал в страхе: «Черти мерещатся, упился видать! Похмелиться срочно надо! – и приложился к кувшину жадно. Но вскоре, зажав его меж ног, полез в сумку, морщась: «Ну и брага?! Чем заесть?! Помои, что ль, мне нацедили?» Но, вместо закуски, достал рукой правой из сумки... Тимохину правую кисть, с тесемочкой цветной на пальце! Он вскрикнул от страха и бросил ее от себя! Кувшин тоже упал, и вылилась из него алая густая жидкость...
- Вспомнил! – глядя на лужу крови, крикнул истерично Иван.
Перед глазами его предстала вчерашняя лужа крови, в которой бился в судорогах его возница. Быстрыми картинками побежали все события в лесной избушке. «Мы – итреч-народ!» – услышал он снова слова Бугешуда.
- Итреч, - повторил Трофимыч в задумчивости, окончательно протрезвев. – Так ведь, ежели... Итреч – с заду наперед произнесть... Так ведь... Черти ж, получатся! – зажал он тут же в страхе себе рот. – А Себ? – покосился он на дверцу. – Бес... выходит?! Бугешуд – Душегуб! А Деодюл... – глянул он на валявшийся кувшин, обтер торопливо рот и бороду... И, видя на руке кровь, сморщившись, брезгливо и в ужасе, проговорил по слогам:
- Лю-до-ед. Стало быть теперь – Людоед! А был?!. Был?!. – наморщил он напряженно лоб. – Убей, не помню!.. Ах! – вдруг вытаращил он в страхе глаза. – Так ведь я... Я же душу... Душу свою Бугешуду продал! И от имени, и от Бога отрекся! И расписку в том написал... - чуть не плача, застонал купец, обхватив сокрушенно голову.
Тут ударился возок о землю и замер вмиг! Трофимыч рухнул на пол и, к еще большему ужасу его, свалился рядом мешок, а из него голова Тимохи выкатилась...
- Обманул, змей! – вскричал купец и, на четвереньках полез из возка.
А на улице уже светало. Кукарекали петухи в селе, лаяли собаки. Рядом с дорогой – родная речка Студёнка вьется. Дома все знакомые. Его родное село! Себ исчез, будто и не было его никогда. Лошадь, запряженная в возок, с окровавленной спиной и обледенелой шерстью, лежала, околевшая, меж оглобель, с замерзшей пеной на губах. Ударили гулко в сельском храме колокола. Трофимыч испуганно вскочил на ноги и вытаращился в сторону церкви. Но дом Божий чужим ему теперь стал. Все, что с Богом связано, покинуло память его.
- Это еще что?! – вопрошал он вслух, безумно глядя на церковь и не понимая уже значения ни звона колокольного, ни её крестов на куполах. – Что за шум такой в нашем селе? Откуда он идет? И почему страшно мне так от него?! И чей это терем огромный с крестом вознесся над селом, не помню?! Ой, страшно мне от них, - перевел он взгляд на погост, что за дорогой, и шарахнулся в ужасе в сторону. – Зачем крестов столько понавтыкали люди тут?!
Вдруг, со стороны села, послышалось лошадиное ржанье и звон бубенцов.
- Никак, люди едут?! Это что ж теперь будет, а?! Остаток дней на каторге должон я провести?! Обманули, гады проклятые! Бесы-черти-слуги адовы! И некому теперь за меня заступиться?! – схватился он за ставшую совсем седой голову. И в бешенстве, со стонами, стал драть волосы и лицо свое. – Бежать! – осенило купца, наконец. – Бежать мне надоть от людей! – и, не теряя времени, кинулся он в сторону от дороги, съехал по крутому снежному обрыву к реке и помчался на противоположный берег в тайгу...
ГЛАВА 14
Он бежал и бежал, не зная усталости, в ужасе – от столь страшных и чужих теперь людей, сквозь таежный лес, помогая себе топором, рубя перед собой лапник и сучья. Только через многие вёрсты упал под толстым стволом дерева и, полежав и отдышавшись немного, вдруг сначала посмеиваться начал, а вскоре – и безудержно, и безумно, хохотать стал, показывая пальцем на сук, что над ним. Встал и, не прекращая то и дело придурковато хихикать, стал связывать ремешок со штанов с поясом, что на рубахе, петлю смастерил и перекинул через этот самый сук. Перекинул раз, но кто-то, невидимый, петлю сбросил. Он повторил попытку - произошло то же самое. И в третий раз кто-то скинул его ремешок с выбранного сука. После этого, наконец, он услышал голос невидимки. И голос этот был - его отца, только тихий, измученный, дрожащий:
- Не дело. Ой, не дело задумал ты, сынок.
- Батя? – спросил купец, в напряжении вглядываясь в пространство над суком.
Наконец, разглядел прозрачный, еле видимый и очень легкий силуэт отца. Привидение держалось за ветку, чтобы ветром не унесло, ноги и борода его колыхались от любого колебания воздуха.
- А ты мне, батя, не указ! – отрезал купец, ничему уже особо не удивляясь.
- Это почему же, сынок?
- Потому, что ты еще больший грешник, чем я. Я хоть одного убил, а ты – многих!
После некоторой паузы и тяжелого вздоха, отец ответил:
- Твоя правда, сынок. Я многих убивал. А посему в аду. Приглядись, что делают они со мной.

<-на предыдущую на следующую-->
к оглавлению
Любимые стихи любимых поэтов. Классика
Котельное оборудование