скачать полностью в формате "pdf"

Антон ГОЛИК

 

Победа в борьбе за душу человеческую, между силами Света и силами тьмы, будет на той стороне, на чью сторону встанет твердо сам человек.

 

Сестрам: Ольге и Татьяне, посвящается...

СВЕТОТЬМА

Роман

1

Сначала был свет... Вспоминая свое раннее детство, каждый человек, наверное, ощущает что-то светлое, нежное и покойное. Так было и у десятилетней Ларисы. Самое раннее, самое далекое, что доносила до нее память – был свет. Его было так много! Он был белым, ярким, но не режущим глаза, а каким-то ласковым и успокаивающим. Странное дело, внутри церкви, которую он буквально заливал со всех окон, сияние золота совершенно отсутствовало. В детской памяти только два цвета преобладали тогда в храме – белый и голубой. И еще немного розового. Розовым было содержание маленькой ложечки, которым угостил ее священник. Всего одной ложечки меда. Так почему-то бабушка Ларисы назвала вино причастия. Цвет и вкус его показались девочке необычайно прекрасными. И раскапризничавшись, она добилась того, что они с бабушкой снова отстояли очередь. но уже к другому священнику, и она получила вторую ложечку. И тогда она испытала не просто удовольствие, а чудеснейшее ощущение. Все существо ее буквально затрепетало и возликовало. Это чувство и взрослому было бы трудно описать, наверное, это было ощущение счастья. Почти неземного. Ничего подобного она больше никогда не испытывала. Даже просто вспоминая тот далекий эпизод из своей жизни, Лариса озарялась тихой, счастливой улыбкой, а по коже ее пробегало приятное тепло. Правда, ощущения эти можно было вызвать из прош­лого очень ненадолго. И со временем все труднее и труднее. В церкви она больше не была. А мед, сколько ни пробовала после, никогда не был таким вкусным и такого красивого цвета...

Поднимаясь выше по шкале времени, необычайный свет самого раннего воспоминания постепенно тускнел и переходил в сумерки... Умерла бабушка... И в их комнате, где они жили с мамой, сразу стало темнее и тише...

Но вскоре ее заполнил табачный дым, ругань и страх. В их комнате появился откуда-то злой дядя, который ругал их, пугал и даже бил маму. Мама плакала. И Лариса тоже. Но вскоре злой дядя также внезапно, как и появился, исчез. И в их комнате снова стало светлее. Потом Лариса узнала, что это был ее отец, который пришел из тюрьмы, но вскоре снова оказался за решеткой. В памяти от спокойного периода жизни запечатлелся в основном детский садик. С его размеренным и неизменным режимом. Прогулками, играми, молочной, нежной пищей, тихим часом и редкими обидами от мальчишек. Перед тем, как Ларисе пойти в школу, освободился отец... Снова в их комнате плохо запахло куревом, водкой и... его носками. Она теперь точно знала, что хуже всего на свете пахло от носков ее отца. Только он снимал обувь, как ей хотелось бежать из комнаты. И она убегала, она не могла дышать рядом с ним. И еще... Еще она очень боялась его. Потому, что видела, как жестоко он бил маму. Милую, любимую маму, которая стирала ему эти проклятые, вонючие носки. Не зная, как помочь маме, Лариса забивалась куда-нибудь в укромный уголок и, прижимая к себе любимую кошку Муру, дрожала от страха, роняя на ее шерсть горячие слезы... Но вскоре наступила развязка, страшная развязка! Случилось самое ужасное, что может произойти в жизни ребенка... Умерла мама. В тот роковой день Лариса гуляла на улице. Играть она не могла, потому что слышала ругань из их окна. Отец опять кричал на маму, бил кулаком по столу... что-то звенело и что-то падало. Потом он выскочил на улицу и почти бегом бросился прочь. Вскоре пришла мамина сестра, Лариса снова услышала крик. Кричала уже тетя Ларисы, она звала на помощь. Соседи вызвали неотложку, и маму увезли в больницу. Последними словами ее были: «Я сама, я сама виновата, я вешала тюль...» Травма головы была очень серьезной, и крови было потеряно много, а сердце было у нее надорвано...

Она не выжила... Смерть мамы в памяти Ларисы была окрашена в черный цвет. А процесс похорон память вообще отказалась зафиксировать. На этом месте зиял провал – непроглядная, непробиваемая тьма. Как говорила потом тетя Ларисы: «Девочка как будто перестала присутствовать в этой жизни». Она не играла, не плакала, не разговаривала и отказывалась от пищи. Возвращение в жизнь было долгим и трудным. Отец же Ларисы на похоронах жены не был. В тот же день, когда жену увезли в больницу, он пьяным попался на краже, прямо на квартире, с поличным. И снова был осужден по привычной статье домушника.

Все четыре года его отсутствия с Ларисой жила ее тетка. Все четыре года она внушала девочке, что это отец убил ее маму. Он страшно избил ее в тот день. И сидеть бы ему до беззубой старости, если бы ее мама не пожалела его. Потому, что он был каким-никаким отцом Ларисы. Но сделала она это напрасно. Потому, это считала тетя, он человек конченный и для людей опасен. Погубив жизнь своей матери, убив жену, он теперь испортит и жизнь дочери...

Тетя ее была одинокой, прямолинейной и болезненно-нервной женщиной. А потому девочке некому было излить изболевшую и уставшую душу. По ночам вспоминая так рано и не по своей вине ушедшую из жизни маму, она плакала от жалости к ней и себе, в ужасе ожидая встречи с родным отцом. Ведь срок его скоро кончался...

Явился он все-таки неожиданно. Открыв каким-то образом снаружи дверной замок, прошел хозяином прямо в сапогах в их единственную комнату и заржал от удовольствия, увидев испуганные лица дочери и ее тети.

– Что? Не ждали? Ха-ха-ха. – Но смеялся он недолго. Уже через мгновенье, со злостью и театрально показав вытянутой рукой на тетю Ларисы, жестко произнес: – Вы, мадам, – свободны. Счас я схожу за пойлом, чтоб пришел – духу твоего здесь не было. Не жди, когда я выпью. Ты знаешь, пьяный я – буйный. И ключики не забудь оставить. – Повернулся и вышел, даже не взглянув на дочь.

Тетя Ларисы быстро стала собираться. Ларису забила нервная дрожь. Даже кошка Мура, почуяв беду, крепче прижалась к своим трех­­­дневным котятам, боясь высунуться из ящика.

– Тетя, забери меня с собой, я боюсь его, – заплакала Лариса.

– Не бойся так сильно, ведь он все-таки отец, с ребенком-то ничего не должен сделать. Ну не плачь, Лар, ты уже пионерка, в четвертом классе учишься. Слушайся просто его. Не перечь. Пьяным нельзя перечить, особенно этому дураку. Он любит из себя Ивана Грозного выставлять. А ты потерпи пока. Я же постараюсь снова засадить этого супостата. Люди добрые мне уже объяснили, как это сделать. – Она бегала по комнате, наспех собирая в сумку свои вещи. А на ходу учила племянницу: – Если уж что страшное случится – беги к бабе Наде, что под нами живет. Она подружкой твоей бабушке была и маму твою любила. Эх, жалко я в коммуналке живу и далековато, но в крайнем случае ко мне приезжай, только днем. И график мой не перепутай, а то приедешь к закрытым дверям. Завтра выйдешь погулять после школы, я к тебе подойду. Расскажешь, что у вас тут и как. Ну все. Вот ключи, отдай этому обормоту, у меня все равно еще есть. А я побежала, вон шаги уже его слыхать. – Она поцеловала Ларису и быстрым шагом направилась к двери. Они встретились с отцом Ларисы на лестнице. Он пропустил ее нарочито вежливо, но с напускной подозрительностью глядя на ее сумку.

– Моего ничего не захватила?

– Что?! Это ты, ворюга, на чужое добро падок. И сидишь всю жизнь за это, – не выдержала женщина. – Морда твоя бесстыжая. Сказал бы спасибо, что дочку сохранила да растила тебе, пока ты по тюрьмам сидел! – Сбежав для безопасности ниже по лестнице, она крикнула нарочно громко: – Это ты сестру убил, злодей! Ты голову раскроил ей. Ну подожди. Бог все видит. За все ответишь! – Обе двери - подъездная и квартирная - хлопнули одновременно и с одинаковой злостью...

 – Ларка! Тапочки и табурет! – крикнул сердито отец из прихожки. Напуганная девочка бросилась выполнять приказание. Усевшись на табурет и аккуратно поставив на пол бутылку водки, он протянул ногу в сторону дочери и, как будто это уже было много раз, обыденным тоном произнес:

– Помоги-ка.

Лариса догадалась, что надо снять сапог. Страх не давал даже растеряться. Она схватилась за него и изо всей силы потянула. Сапог поддался и слез с ноги. Тут же в лицо ударил тошнотворный запах от портянки. Но на нее уже был направлен второй. Она сняла и его. Отец расплылся в улыбке, глядя на дочь.

– А ты у меня, оказывается, сильная бабенка. Молодец. Не ожидал. Жаль вот только не на меня похожа, все черты матери. – Он вынул из кармана кулек с карамелью и как огромную ценность протянул Ларисе. – На, дочурка. Теперь заживешь. Не кто-нибудь, родной батяня вернулся.

Девочка взяла конфеты и быстрее кинулась в комнату, подальше от нестерпимого запаха. Но скрыться от него было невозможно. Отец ее даже не удосужился помыть ноги.

– Ларек. Че у вас там пожрать? Давай корми отца. Я цивильную пищу, почитай, четыре года не ел. Мне никто ведь ни одной посылочки не прислал.

Пока Лариса неумело разогревала картошку на сковороде, он распечатал бутылку и начал потягивать водку, смакуя ее вкус, ни на минуту не умолкая, вспоминая лагерную жизнь. Лариса ничего не могла слышать и понимать, все ее внимание было сосредоточено на его ногах. Никакая картошка не могла перебить этот запах.

– Папа, – наконец не выдержав, произнесла она. – А почему ты ноги не помыл? Забыл, что ли?

– Ха-ха-ха, – хлопнул он себя по коленям с каким-то странным удовольствием. – Что? Воняют, дочка? Ха-ха-ха. Я и сам знаю. Это я их сапогами испортил. Но ниче. Я привык. И ты привыкнешь. Куда нам теперь от них деться? Между прочим, это даже волю закаляет. Вот, если б тебе пришлось провести хотя бы ночку в СИЗО, где таких гавриков человек под сорок в камере с нашу комнату, и все воняют? Что тогда? А? А отец твой сотню таких ночей пережил и ничего. А почему? Потому что у меня – воля. Хотя я не гляжусь амбалом, я силой характера беру. Как говорится: «С кем не слажу, того дерьмом измажу!» Ха-ха-ха. У меня нрав крутой! А слабаков там быстро опускают. Вот мамка твоя «ни рыба, ни мясо» была. Всю жизнь больная, уставшая, нервная, всего боялась, чуть что – плакала. И голова у нее не в порядке была, все кружилась. Вот докружилась, что с табуретки упала и оставила меня вдовцом. Ей-то теперь хорошо. А нам? Нет, Ларек, у тебя моя закваска должна быть. Я твою волю железной сделаю. Я тебя к тюрьме подготовлю. Ты себя в обиду там не дашь. Пусть других кушают, не нас.

Лариса глянула на отца с удивлением.

– Да я и не собираюсь туда.

– Хэ. Салага, зелень! Что ты понимаешь в жизни? Кто туда собирался? Скажи? А тюрьмы – переполнены. Кто из нашей двухэтажки не сидел? Почитай, все мужики. А малолетки? Так у них все впереди. Такой уж у нас район, зэковский.

– Все, папа. Кушай. Я пошла спать.

– Дочура, ты что? – уже захмелев, возмутился отец. – Меня четыре года не было, а она – спать. Ларка, мы ж на улице вчера не узнали б друг друга. Ты че, не поняла ситуации? А ну, падай сюда живо! – хлопнул он по табуретке.

– Я спать хочу. Мне в школу рано вставать, – уже плача, крикнула она из комнаты, быстрее стараясь постелить себе на раскладушку.

– Ну, ладно. Набери мне ванну и спи, бессовестная! Только знай, как ты ко мне, так и я к тебе.

Пришлось Ларисе вставать и идти в ванную. Она никогда не зажигала сама газовую колонку. И картошку-то, собственно, разогревала сегодня впервые. Тетя ничего не давала ей делать, считая ее еще маленькой. Колонка работала плохо, газ вспыхивал всегда с грозным хлопком и огонь из нее вырывался наружу. Но Лариса была готова на все, лишь бы отец поскорее оставил ее в покое. Включив воду и колонку, она присела на краешек ванны и обхватила голову: «Тетя говорила: потерпи немного, ну разве можно его вытерпеть?!»

– Ларка! – услышала она снова уже ставший противным для нее голос отца. – Это что за зверинец?!

Почуяв беду, Лариса проворно выскочила из ванны. Кошка, жалобно мяуча, кружилась вокруг ног отца, а тот держал коробку и брезгливо разглядывал еще слепых котят. Увидев дочь, он сунул ей коробку в руки.

– На улицу этих паразитов! Чтоб духу ихого здесь не было!

– Пусть у нас живут, это мои котята.

– Запомни, сопля, – нагнулся он к дочери. – Вернулся хозяин. Мое слово здесь – закон! – Он открыл коридорную дверь, кошка выскочила наружу, а Лариса оставалась стоять с коробкой в руках.

– Последний раз повторяю, неси эту вонь на улицу!

– Ты сам вонь! – не выдержав, закричала в истерике Лариса. – У тебя ноги воняют!

– Ах так?! В камере базар?! – Он хлопнул дверью, закрыл ее изнутри и втолкнул девочку в ванную.

Лариса всхлипывая, дрожала всем телом, но еще не понимала, что задумал ее отец. А тот включил воду посильнее, хотя ванна и так уже была почти полной и приказал:

– Топи!

– Нет! – затопала ногами девочка. – Я их лучше на улицу...

Но он уже не слушал ее, вырвав коробку из рук Ларисы и поставив на унитаз, он взял ее руку и сунул к котятам. Силой заставил схватить одного из них, подтолкнул к ванной и опустил ее руку с котенком в воду, не давая разжимать пальцы. Лариса в истерике впилась зубами в его руку, но он, схватив ее за волосы, оторвал от руки и больно дернул голову в сторону воды.

– Что? Хочешь, как они, пузыри пускать?.. Смотри лучше, как эти поросята воду хлебают, как они бессильны против нашей воли. Один: буль-буль. Теперь другой: буль-буль. Ха-ха-ха. Чувствуешь, глупая, силу свою? А?! Ты сильная, а они слабаки, их судьба в твоих руках!

Бросив одного захлебнувшегося котенка, он хватал ее рукой следующего. Лариса больше не сопротивлялась, ноги и руки не подчинялись ей, тело было словно ватным. Слезы катились по ее щекам теперь беззвучно. Только память работала усиленно, запоминая независимо от нее каждое мгновение этой пытки. А отцу, похоже, все происходящее доставляло удовольствие.

– Смотри, последний окочурился. Ха-ха-ха. Быстро мы их порешили. Пусть знают, кто хозяева жизни... Хватит слезы лить, дура. Я урок тебе даю, волю твою закаляю, а ты хнычешь, как маменька. Сейчас человек ничего не стоит, а ты котят жалеешь. Выживает сильнейший, а будешь хныкать, не проживешь в этом мире.

Он вытолкнул дочь из ванной, собрал котят и, покидав в коробку, отнес их на кухню. Открыл окно и выбросил в палисадник...

До возвращения отца Лариса спала с тетей на софе. Вдвоем спать было тепло и уютно. Теперь же она лежала на неудобной раскладушке, накрывшись с головой, прямо в одежде и плакала навзрыд от всего пережитого за один только вечер. Выключив колонку и воду, раздумав купаться, отец брякнулся на софу и развалившись барином закурил вонючую сигарету. Табачный дым был тоже непривычным для Ларисы, он теперь тоже раздражал ее, как и все связанное с отцом.

– Ты знаешь. Ларек, какая школа учит лучше всего? – глубокомысленно произнес родитель. – Школа жизни, дорогая. Вот я тебе и преподаю уроки этой школы. Тяжело в ученье, легко будет в бою.

– Папа, – тихо перебила его дочь. – Теперь я точно знаю... Это ты убил маму... Я тебе это!.. Я тебя ненавижу!..

Он же на удивление спокойно отнесся к ее словам.

– Во-первых, дочка, не пойман – не вор. Это запомни на всю жизнь. А у тети твоей, всегда было плохо с головой. Она врет все. Доказательств нету. Мать с табуретки упала, она сама все это говорила. А вот то, что отца ненавидеть решила – это плохо. За что? За урок? Так это только первый. Будут еще. Счас ненавидишь – плевать. Вырастешь – оценишь... Спокойной ночи, дочура, – зевая протянул он. – Только помни, Лара. Как ты ко мне, так и я к тебе. А жить нам вместе, ой как долго...

После этой фразы он тут же захрапел. А девочка долго еще не могла уснуть. И оттого, что Мура мяукала за дверью, и от храпа отца, и от страшного значения его последней фразы...

После школы идти домой не хотелось. Но сколько ни гуляй по чужим дворам, пришлось наконец идти в свой. И прохладно уже, конец октября все-таки, да и тетя, может, уже ждет ее... Но тети не было. Тяжелый портфель надоел и хотелось есть. Ведь она убежала утром не позавтракав. Быстрей-быстрей, лишь бы отца не разбудить. Постояв немного у своей двери, прислушиваясь, дома ли отец, она с облегчением поняла, что его нет. Открыв дверь своим ключом и бросив портфель в прихожей, она пробежала на кухню. Первое, что бросилось в глаза, была записка на столе, написанная крупными буквами коричневым карандашом:

«УРОК ВТАРОЙ»

Лариса посмотрела вокруг, стараясь понять, о каком уроке идет речь. На столе в большой кружке стоял черный, как деготь, чай. Тут же валялось множество фантиков от ее карамели. Картошки в сковороде не было, хлеба тоже. Но голод отступил уже. Снова и снова она читала коричневые слова, и сердце ее начинало биться все тревожней. В комнате вроде все было в порядке, только постель на софе не убрана, везде запах курева и запах отца. Зайдя же в ванную... Она чуть не упала в обморок! На трубе висела Мура! Зубы ее были оскалены, а стеклянные глаза вопросительно смотрели на хозяйку. По детской наивности Лариса кинулась было ее спасать, но окоченевшее тело будто током заставило отдернуть руки. Девочка бросилась, не помня себя, вниз по лестнице к бабе Наде...

На ее счастье она была дома. Только открылась дверь одинокой, богомольной старушки, как Лариса оказалась у нее на груди. И рыдая без остановки, взахлеб и непонятно бросилась рассказывать о случившемся.

Бабушка Надя посадила девочку на старинный диван, поставила чайник на огонь и сбрызнула Ларису святой водой.

– Сейчас успокоишься, девонька, водичка не простая – волшебная. Христос с тобой. – Трижды перекрестила Ларису и, сев рядом, обняла ее.

И действительно, вскоре девочка успокоилась. Она перестала плакать, мысли потекли ровно, и она по порядку и внятно стала рассказывать о случившемся, начиная со вчерашнего вечера, с появления отца. Чай, варенье и ломтики батона с маслом тоже были, как нельзя кстати, и показались Ларисе необычайно вкусными. Старушка выслушала все внимательно, а сама тихонько перевела разговор на свои воспоминания.

– В мое детство кошек не помню, все больше коровы да свиньи на память приходят. В деревне с малолетства трудились. Кормить, поить да убирать за скотиной – вот и вся любовь к животным. Тяжело было, не до любви. Но и то правду сказать, была и у меня любимая корова. Тихого, кроткого нрава. Не то, что некоторые, к коим и подходить-то страшно. Ой! А о быках?! О быках и говорить нечего. Пошлет тятя доить, а я плачу поначалу у хлева, зайти боюсь. Быков-то тятя первыми у входа ставил. Туда пробегу, назад боязно идти. Что б не наоборот скотину поставить? Ан, нет, тятя был строгого, упрямого нрава. Когда уж подросла, сказал, что специально делал так, чтоб не тюней-матюней росла. Это воспитание такое у него было. Бог его знает? Может, так и надо было? Мужики-то, они совсем по-другому мыслят... По-своему, но все ж таки он добра мне желал, это я уж взрослой поняла. А корову-то мою любимую зарезали чужие люди, когда раскулачивали нас. Плакала я, однако ж ничего – пережила.

– Он маму убил! Тетю выгнал! Только о тюрьме говорит! Боюсь я его!  

– То, что маму убил, это из головы выбрось! Никто не знает этого. А судья всем Бог! Кто виноват, того и накажет – Сам и по справедливости. Бояться не надо отца. Он же родитель твой. Почитай его, слушайся, глядишь, и он переменится. Ведь родителей не выбирают. А Господь учит уважать их. И не говорит: хороших почитай, а плохих не люби. Всяких мы должны любить. А судья всем – только Бог.

Тут в дверь позвонили. Оказалось – тетя.

– Это я к тебе, баб Надь. К ним зашла: дверь – настежь и нико­го, закрыла и сюда. – Увидев племянницу, побледнела. – Что сделал тебе этот изверг?!

На улице Лариса все подробно рассказала тете. Ту всю трясло от возмущения, злости и страха. Не стесняясь девочки, она поносила ее отца матерными словами. Стучала себя по лбу, говоря, что в тюрьме он окончательно свихнулся, стал садистом и теперь от него можно ждать чего угодно. Но после таких страшных выводов она все-таки стала уговаривать Ларису потерпеть еще.

– Лара, милая. Поднатужься. Соберись. Еще чуть-чуть. Недельку-другую, и мы его упрячем. Ко мне нельзя. Соседки – змеи! Кто к кому придет, начинают дверьми хлопать. А уж жить без прописки, об этом и говорить нечего. Да и в школу тебе нужно. А хлопотать я уж начала, сейчас только от участкового. Он – татарин, мужик – трезвый, умный. Этих зэков на дух не переносит. Мы с женой его работали когда-то, так она мне все объяснила, что и как. Оказывается, его за нарушение режима и то посадить можно. После отбытия наказания он целый год отмечаться должен в милиции. Каждый вечер дома сидеть и быть трезвым. И на работу устроиться должен. Да разве ж он все это выдержит? А надо-то всего три нарушения. И поехал снова на «курорт», откуда и заявился. А там глядишь и тюкнут его в зоне люди добрые. Это ж агрессивная среда – бандиты. Как его до сих пор такого дуралея не зарезали? А может, и туберкулез приберет? Прости меня, Господи. Но место его в аду! Убийца проклятый. Ох, как мама твоя была не права, ох, как не права, – качая головой вздыхала тетя. – А подружке – жене участкового, – продолжала она, – пообещала я кое-что. Она отказывалась, но я ее знаю – возьмет. А значит, дело наше будет продвигаться быстро. Ну ладно, Ларочка, поздно уже, а тебе уроки еще делать. Вот деньги, только прячь подальше от этого дурака. Кушай в столовой, его нечего кормить. Завтра я на сутки заступаю, послезавтра забегу. Чуть что, беги к бабе Наде. А как освободимся от этого гада, другую кошку заведем.

– Нет тетя – собачку.

– Хорошо, хорошо, милая. Собачку, так собачку. Да. Участковый придет, при отце ему не жалуйся. А то прибьет нас обоих. От него теперь все можно ожидать, раз крыша поехала.

Они дошли до подъезда.

– Ты, Лара, поднимайся, я послушаю. А потом на минутку к бабе Наде заскочу.

Лара открыла дверь, прошлась по квартире и, выйдя на лестницу, сообщила:

– Его нет.

– Ну и слава Богу. Делай уроки пока. А в ванную не заходи. Сам теперь пусть убирает – что сотворил.

2

Много ли ребенку надо? Пообещала тетя, что собачку заведут, и посветлело сразу на душе у Ларисы. Она делала уроки, а мысли витали все вокруг щенка. «Какого бы выбрать? Спаниель? А может пуделя? Самого маленького – карликового, как у Томки?» Но породистые собаки дороги. Это Лариса знала. Жадноватая тетя, конечно, выберет подешевле. Ну и пусть. Ей, собственно, все равно, лишь бы появился друг. За мечтами и уроками незаметно стемнело за окном...

Вдруг в дверь позвонили. Ларису словно током ударило. Опять тяжесть повисла на сердце. Снова отец всплыл в памяти грязным, коричневым пятном. Идти открывать не хотелось. Позвонили во второй раз. «Вообще-то, – подумала Лариса, – отец бы сам открыл, а не стал бы названивать». Открыв дверь, она увидела перед собой двух милиционеров.

– Здравствуй, дочка, – с легким акцентом проговорил ласково широколицый коренастый мужчина, тот, что постарше.

– Здравствуйте.

– Квартира Задоваловых?

– Да.

– Папа дома?

– Нет, еще не пришел.

– А где он, не знаешь?

– Нет. Я как со школы пришла, так его и не видела.

– Так-так. Ну, что ж, дочка, ты впустишь нас? Мы подождем его немного.

В глубине души Лариса очень обрадовалась милиционерам и с большой радостью распахнула перед ними дверь. Они вошли.

– Ты извини, хозяйка, – продолжал говорить только старший, – мы разуваться не будем, на службе не положено.

– Ничего, ничего, проходите, пожалуйста.

Милиционеры прошли и сели у стола.

– Ну что ж, дочка? Давай знакомиться? Меня зовут дядя Халил. Я ваш участковый. А это мой молодой помощник, будущий офицер милиции – дядя Исхак. А как тебя зовут, красавица? – Улыбка на его широком лице превратила глаза в лукавые, но добрые щелочки.

– Лариса, – ответила девочка. Милиционер все больше нравился. От него веяло силой, уверенностью и трезвостью. За него хотелось спрятаться. «Почему у меня не такой отец? Такого бы я, наверное, любила. И пахнет от него одеколоном...»

– Молодец, Лариса, молодец, – ободряюще и громко проговорил участковый. – Одно только неправильно, Лариса. В следующий раз, прежде чем открывать дверь, спроси: «Кто?» А потом, только хорошо подумав, открывай. А то жуликов много развелось. Грабят квартиры средь бела дня. Им старого иль малого обидеть – пара пустяков... М-да... Ну, а без братика-то иль сестренки скучно, наверное, жить?

– Скучно, – грустно покачав головой, согласилась Лариса. И тут вдруг что-то подсказало ей, что и она сама может внести свою лепту в их общее с тетей дело. В ней проснулось на миг что-то от взрослой женщины, которая точно знает, чего хочет и как нужно этого добиваться. Сверкнув глазками и плотно сжав губы, она, вдруг расплакавшись, стала жаловаться.

– Мы с тетей хорошо жили. А папа пришел из тюрьмы и выгнал ее. У меня котята были и кошка Мура. Мне с ними не скучно было. А он утопил котят. И Муру повесил, она до сих пор в ванной висит.

– Ай-я-я-я-я-я-яй, – закачали головами и зацокали языками милиционеры.

Участковый встал со стула и быстро прошел в ванную. Там выругался громко по-татарски и снова вернулся на свое место.

– М-да-а-а, – протянул он сочувственно. – Наверное, после всего этого ты не очень-то его любишь?

– Да, я его ненавижу! – зло выкрикнула Лариса. – И боюсь его очень! Он маму убил! Только не знает это никто! Тетя знает, но тоже его боится!

– Я, Лариса, уже многое знаю. Да. Ему удалось ускользнуть в тот раз от правосудия. Но он ответит, все равно ответит. Не так, так эдак он свое отсидит... Лариса, я человек прямой. А потому и ответа жду от тебя ясного. Ты хочешь, чтобы справедливость восторжествовала, и отец твой снова оставил вас с тетей в покое на много лет?

– Хочу. Мы очень хотим. Посадите его, пожалуйста, обратно. Пусть в тюрьме живет.

– Если он нарушит закон, мы его обязательно посадим. Ему пощады не будет, получит по самому большому счету. А то, что он нарушит закон, в этом я уверен. Он его уже нарушил. Еще вчера он должен был встать на учет, он этого не сделал, а это с его стороны большая оплошность. Я этих зэков повидал тьму. Я знаю заранее, честно он жить не будет. Свобода таким людям в тягость, тюрьма плачет по нему, хотя он только что ее оставил. Но чтобы все получилось побыстрее, ты тоже должна нам помочь... Я знаю, вы, девчонки, народ глазастый. Так вот, если увидишь что странное за отцом или его друзьями, ты обязательно должна сообщить нам. А если что увидишь странное или непонятное для тебя за нами, за милицией, сделай вид, что ничего не видела. Не спрашивай ни о чем и лучше забудь все. Мы свое дело знаем хорошо и будь уверена, скоро он вас покинет.

Тут подъездная дверь сильно хлопнула, и все услышали пьяный голос отца Ларисы.

– Что?! Попрятались?! Тараканы. Притаились?! То-то! Пахан вернулся! Чтоб у меня теперь порядок в зоне, тьфу, в доме был. Чтоб лестница блестела!

Подойдя к своей двери, он долго сопел, но открыть замок так и не сумел.

– Ларка! – крикнул он из-за двери. – Ты уроки сделала? Счас проверю!.. А ну открывай!.. Мать твою!

Участковый сам пошел открывать хозяину. Нужно было видеть лицо отца Ларисы, когда перед ним на пороге предстал человек в милицейской форме.

– Я че, не туда?..

– Туда, туда. Заходи. Мы тебя давно ждем.

Отец Ларисы выглядел побитой собакой и трезветь начал буквально на глазах.

– Где был весь день?! – начал допрос прямо в коридоре участковый. – Воровал опять?!

– Да вы что? Я пил с братвой. За возвращение.

– А что, тебе уже можно пить?! Свободу почуял?! На учет вставать не надо?! Кошек вешать надо?! Ребенка пугать?! На соседей бакланить?!

– Да ты че, начальник? Кто ты вообще?

– Вот, чтоб ты знал, пьянь! Я только трезвым представляюсь. Завтра после вытрезвителя ты со мной познакомишься!

– Какой вытрезвитель, начальник? Меня по кондиции не примут. И потом я дома. Не имеешь права.

– Грамотный, да? А ну зайди сюда! – Он грубо втолкнул отца Ларисы в ванную. – Твоя грамота?! Кондиция твоя висит?! Да?! А ну снимай это, сволочь!

Послышался шум, глухие удары и стоны.

– Ты че дерешься? Обнаглели неруси! Совсем хозяевами стали!

Отец Ларисы вывалился из ванной с кошкой в руках. А за ним выскочил красный от злости участковый.

– Кто «неруси»?! Я – «неруси»?! Да, я – татарин! А ты кто? Русский, что ли?! Морда чувашская! Да я вас за версту узнаю. У нас полдеревни, если хочешь знать, татары были, а половина – чуваши. Всю жизнь мы дрались. Я на вас с детства зуб имею! В вытрезвителе, чтоб ты знал, у меня племянник! И брат родной – старший следователь! Так что будь уверен, тебя везде примут и везде будут рады! Достал ты меня. Все равно заставлю советскую власть любить. Исхак, поехали. Отвезем голубчика, устроим по блату шибко грамотного.

Исхак схватил за шиворот и поволок отца Ларисы на улицу. А участковый на прощанье сказал девочке:

– Не открывай ночью никому. Спи спокойно. Завтра он нескоро придет, мы его подольше подержим. Наш уговор помни. Мы еще увидимся, пионерка.

Закрыв дверь, Лариса вздохнула с облегченьем. Спала она той ночью крепко. Всю ночь ей снились милые щенки. И совсем не было страшно. Весь следующий день был для Ларисы праздником. Уроки пролетели незаметно. После школы они пошли к ее подружке-однокласснице Томке. Пообедали у нее, сделали уроки. Погуляли с ее пуделем и на тетины деньги купили мороженого. Отца она вспоминала мельком и уже без тяжести на сердце, потому что в душе появилась надежда. Надежда на скорую и долгую разлуку с ним. По дороге домой Лариса купила пачку масла, буханку хлеба. Сварила сама впервые картошку и, заправив маслом, поужинала. Картошка, сваренная самой, показалась необычайно вкусной. И, конечно, она не прочь была бы угостить ею кого-нибудь. Даже, пожалуй, и отца. Отец же заявился поздно вечером, вид его был жалок. Он был трезв, как стеклышко, передвигался медленно, то и дело хватаясь за разные части тела и беспрестанно охая.

– Ларек, – обратился он жалобно. – Чем это пахнет так вкусно? Накорми отца. Со вчерашнего дня не кушал.

Лариса пошла на кухню, а он продолжал жаловаться.

– Били меня, Лара. Жестоко били. Козлы! И в вытрезвителе, и в ментовке. «Это мы, – говорят, – тебя на учет поставили! Теперь будем постоянно отмечать». Тотально не везет, Ларек. Это ж надо, на татар нарвался. Они меня всю жизнь почему-то ненавидят. И в армии. И в зоне. Натерпелся я от них. Ох и злые они почему-то, Ларек. Чую, неспроста взялись за меня. Наверно, засадят. Всем своим подсознаньем чую, засадят. К следователю зачем-то водили. Все насчет вчерашнего дня выспрашивали. По минутам, где был, с кем пил? А у меня ничего не сходится. Дурак, брякнул вчера, что с братвой бухал. А я-то один пил. На хрен мне эти хвостопады. Я сам культурно. Стаканчик тяпну и гуляю, гуляю себе по городу. Лирика, ностальгия напала. Я ж город четыре года не видал. Соскучился.

– Пап, – перебила его равнодушно Лариса. – А что, правда, ты чуваш?

– Хэ? Ну, если я чуваш, тогда и ты чувашка. Фамилия-то у нас русская. Вообще-то счас все русские. Правда, отец мой фамилию нашу слегка поменял. Фамилия его поначалу Задов была. Ему не нравилась. Потому что в деревне смехом Жопов звали. Ну и, как в город переехать, он наконец «алов» добавил. И стали мы Задоваловы. Ну а то, что чуваши в роду были – это точно. По линии матери. Тут татарин угадал, чтоб ему самому сесть! А мне, кажется, правильно батя сделал, что фамилию подправил. Задовалов мне больше подходит.

– Тебе, папа, обе подходят, – произвольно вырвалось у Ларисы.

– Так... Обидеть отца хочешь? Ненавидишь, да? Рада, небось, что под отца копают? Сплавить меня с теткой мечтаете? Ни хрена не выйдет! Я вам еще кровушки попорчу! Воровать не буду. Я работать устроюсь. Я отмечаться в ментовке буду каждый день. Но туда больше ни ногой! Не надейтесь! Я теперь тоже хитрый буду. Я по-еврейски, как и вы. А то накапала на меня ментам. Отца на кошек променяла?! Ну ладно, бесстыжая! Как вы ко мне, так и я к вам! – Он снова со стоном схватился за бок и пошел к софе, показывая, что есть не будет.

Весь вечер он только курил и не проронил, на счастье Ларисы, больше ни слова. А ночью Лариса слышала, как жадно он чавкал на кухне, поедая ее картошку...

На следующий день, выходя из школы, Лариса увидела тетю. Узнав от Ларисы, что за их мучителя уже взялись, она даже рассмеялась от радости.

– Вот так-то, Ларочка, есть на свете Бог. Сервиз, значит, чайный в порядок приводить надо. Хоть и любила я его очень, но раз уж пообещала, придется расстаться. Ради такого дела ничего не пожалею. Завтра же с утра отвезу его ей. И дело еще быстрее пойдет. Скоро, скоро снимут они этого клеща с нашей шеи, Ларочка. Нечего ему среди нормальных людей делать, пускай к нелюдям возвращается. Чтоб он вообще оттуда не вылез никогда, злодей! И не жалей его, Ларочка, не стоит он этого.

– Да я и не жалею.

– Ну вот и молодец!

Прощаясь, тетя дала Ларисе еще немного денег на столовую. Лариса же купила одеколон и, придя домой, побрызгала им по всей квартире, вытесняя из нее запах отца. На душе у нее все улеглось и успокоилось. Отца она уже не боялась и всерьез не воспринимала, считая его уже чем-то незначительным и временным. Как неприятного соседа в городском транспорте. Еще пара остановок, и он выйдет и освободит от своего присутствия...

3

В последние дни отец вел себя странно. Брился, не пил, ходил отмечаться в милицию и, кажется, искал работу. И что самое удивительное – молчал. Милиционеры больше не приходили. И это начало тревожить Ларису. Так они дожили до воскресенья. Вечером отец не выдержал и сбегал за бутылкой вина. После первого же стакана язык у него развязался.

– Вот винца взял, дочка. Воскресенье. Имею право? Водку нельзя. Боюсь захмелеть. Нагрянут красноперые, загребут и опять бока намнут. Я ж не человек для них, а так – груша. Ох, доча, какой сон кошмарный приснился мне! Представляешь? Заяц!.. А заяц, дочка, – к тюрьме. Это факт, неоспоримый. Примета верная. А знаешь, как туда неохота? Вот, смотри, – он показал свои гнилые зубы, – это чифир съел. Кормежка – дрянь. Начальство издевается, зэки – психи. Тубик, вши. Весь срок один фильм «Трактористы» крутили. Так мы его и сзаду наперед смотрели, и вверх ногами, наизусть выучили. Меня от слова трактор и то теперь тошнит. Эх!.. Лучшие ведь годики там провел... Хочу на прощанье... Потому, что чую, засадят, пришьют что-нибудь и засадят. Кулаками признаться заставят. И поехал... А если я сяду опять, то уж, может, и не увидимся. Короче... Маму твою... Я убил... Вроде... Нечаянно... Ударил пьяный, она упала и головой... А я ушел... Но кто знает?.. Может, она после полезла тюль вешать, упала и еще добавила?.. Черт ее знает? Думаешь, мне ее не жалко?.. Еще как...

Если первая часть монолога отца не вызвала у Ларисы никаких чувств. То последняя прикончила окончательно хоть какие-то маломальские чувства к нему. Она смотрела на него немигающим взглядом, наполненным ненавистью и презрением.

– Ну че. Че прищурилась? Дурак, сказал тебе. Думал, поймешь. Да ты, видать, не созрела еще. Поспешил я. Тебе бы такой камень на душу!.. Знаешь, как тяжело таскать его в себе?!

В дверь резко позвонили. Отец вздрогнул и побледнел. Лариса же, увидев это, с удовольствием поспешила открыть. Каким-то женским чутьем она угадала, что это дядя Халил. И, чтоб угодить ему, она сначала спросила: «Кто?»

– Я, дочка, открывай скорее, – услышала она знакомый голос участкового.

Как только дверь открылась, в нее буквально вломились четверо: дядя Халил, дядя Исхак и двое незнакомых в штатском. Трое бросились к испуганному отцу на кухню, а дядя Исхак с каким-то свертком заскочил в ванную и тут же выскочил, но уже без него. Из кухни доносился гневный крик дяди Халила.

– Где мак прячешь?! Где анаша?! Не успел освободиться, а уже молодежь нам травишь?!

– Да вы что, Халил Абасович? Какая анаша? Наговор. Ложная наводка, командиры. – Отца Ларисы била нервная дрожь, он вздрагивал при каждом резком движении, как будто боялся, что ударят. Но Ларисе было отца ничуть не жаль.

– Так, – сказал участковый. – Не хочешь показать, сами поищем, но берегись, если найдем! Исхак, один понятой у нас есть. Пригласи еще кого-нибудь из соседей.

Через минуту Исхак входил уже с бабой Надей. С понятыми заговорил один из штатских. Он назвался Муратом Абасовичем. И Лариса поняла, что это и есть брат дяди Халила, старший следователь. Он говорил негромко и вежливо. Коротко и просто объяснил понятым ситуацию, их права и обязанности. И так же негромко дал команду приступить к обыску. Милиционеры обыск проводили не спеша и аккуратно.

– А санкция?! Санкция у вас есть?! – вдруг вспомнил отец Ларисы. – Закон нарушаете, Мурат Абасович. Сначала санкцию от прокурора покажите.

Следователь с улыбкой посмотрел на него и мягко, улыбнувшись, ответил:

– Так ведь воскресенье. У прокурора выходной. А в понедельник, – он посмотрел на понятых, – в понедельник мы ему сколько угодно санкций предоставим. Продолжайте обыск, товарищи.

Наконец Лариса увидела, как очередь дошла и до ванной. В нее вошел участковый, но прежде попросил бабу Надю понаблюдать за его действиями из прохожей. На ее глазах он и извлек через некоторое время из-под ванны тот самый сверток.

– Что это? – спросил он хозяина.

– Не знаю, – пожал тот плечами.

– На ощупь мягкое и легкое. Может, это и есть наркота? Не просыпать бы. А ну-ка, сам разверни.

Отец Ларисы схватил сверток и стал торопливо и волнуясь разворачивать бумагу, бормоча под нос:

– Какая еще наркота? Я по водяре да винцу... О! Начальник. Видишь? Куртка. А ты говоришь? Просто куртка.

– Пусть карманы вывернет, может, там что есть? – приказал опять негромко следователь.

Отец Ларисы вывернул карманы и с облегченьем вздохнул, увидев, что они пустые. На его лице даже появилась улыбка. Милиционеры подошли ближе и пристально стали всматриваться в болоньевую куртку синего цвета.

– Ну, что? – наконец спросил следователь. – Похожа?

– По приметам сходится. Новая, болоньевая, мужская, темно-синего цвета. Именно такая была похищена из квартиры по улице Ленина.

– Куртка ваша, гражданин Задовалов? – обратился к отцу Ларисы следователь.

– Нет.

– А как объясните, что чужая куртка оказалась у вас под ванной?

– А почему я? Пусть они вон с теткой объясняют, как она туда попала, – кивнул он в сторону Ларисы.

– Лариса, – обратился участковый к девочке, – ты можешь объяснить что-нибудь по поводу куртки?

– Нет. Я ничего не знаю.

– Ну вот, гражданин Задовалов, мы и нашли то, что искали. Как мы и предполагали, кража из квартиры два, по Ленина десять – ваших рук дело.

– Как... Какая кража? Начальники... Вы что?

– Я вам сейчас напомню, гражданин Задовалов, если вы подзабыли. Эта кража была совершена вами в десять часов, на следующий день после вашего прибытия из мест лишения свободы. Наводчик у вас был. Вы сами проговорились, что в тот день пили с братвой. Назвать же никого не смогли. А вернее, не захотели, поменяли свои показания. На учет не встали по той же причине, мол, прибыл в город уже после преступления. На всякий случай – крепкое алиби. Только вот наводчик чуть вас не подставил. Квартирка-то на сигнализации была. Зато в другом вам повезло – первый этаж. Машину как завидели с нарядом милиции, в окошко успели скрыться. Только вот курточку на себе уволокли да кое-что из украшений. А не брали мы вас только потому, что хозяев с юга дожидались, не знали, что точно пропало. Сосед их видел, как мужчина, по описанию очень на вас похожий, выскакивал из окна в синей куртке, то есть в этой самой. Я уже не сомневаюсь, что потерпевшие опознают ее. Да и ваши отпечатки на ней найдутся. Две непростительные оплошности с вашей стороны для такого битого преступника, как вы, Задовалов. Первое – кражу совершили почти у своего дома – раз. А где живут, там не воруют, такое вроде у вас, воров, правило? И второе, вы не избавились от куртки. Сами, что ль, мечтали поносить? А, Задовалов?

Милиционеры рассмеялись этой шутке следователя. А отец Ларисы стоял с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью. Вид его был жалок, сейчас он, наверное, не мог произнести и слова «мама».

– А может, вы забыли, куда ее по пьянке спрятали? – продолжал шутить следователь.

Ларисе тоже стало смешно, и она рассмеялась вместе со всеми. Не смеялась только баба Надя.

– Как же вы так? – покачав головой, обратилась она к соседу. – Ведь грех же. И неужели вам самому туда охота?

– Мне? – наконец обрел дар речи отец Ларисы. – Нет. Мне не охота. Это вот всем им охота. Я все понял. Не дурак. Комедии ломают здесь. Сладили, конечно. Все права у вас. Вы хозяева жизни. А я кто? Никто. Зэк бывший. Раз сидел, теперь можно сажать за это хоть до конца жизни. Эх!.. – махнул он безнадежно рукой.

– Вы, гражданин Задовалов, можете собираться. Поедете с нами. Сами понимаете, учитывая ваше прошлое, мы обязаны вас до суда содержать под стражей.

– Ну вот, Мурат, еще одно дело ты раскрыл, поздравляю, – пожал руку брату участковый.

– Не без твоей, не без твоей помощи, Халил. И Исхак молодец, не поленился в свой выходной выйти на службу. Молодец, очень помог нам, из тебя толк будет, я уверен...

Лариса ожидала от отца истерики. А он, на удивление спокойно, стал собираться, одеваясь как можно теплее. По ходу дела хватал картошку из сковороды, наедаясь, видно, впрок. Уловив момент, даже допил вино прямо из горлышка. Собравшись, он обратился к дочери.

– Прощай, дочка. Больше не увидимся, наверное.

Постоял, что-то ожидая от нее, но не дождавшись, вздохнул тяжело и пошел покорно с милиционерами на выход...

На суд тетя собралась идти одна.

– Неохота, а нужно. – сказала она уходя, даже не спросив Ларису о ее желании пойти с ней.

Лара, хотя и понимала, что они с тетей достигли своей цели, радости особой не испытывала. Что-то мешало. Она спустилась к бабе Наде, захотелось поговорить с ней, а заодно и навестить ее, ведь она приболела. У старушки было открыто, она лежала на кровати, но не спала. Ларисе очень обрадовалась, усадила рядом, взяла ее руку в свою и решила успокоить, зная, что сегодня за день, завела разговор о далеком.

– А я, ведь, Лара, маму твою провожала в роддом. Да. И встречала тоже, уже с тобой. Ты тихая такая росла, поешь и спишь. Крику от тебя почти что не было. Я ведь под вами живу, и мне все слыхать. Это ведь я уговорила твоих окрестить тебя. Бабушка твоя и мама в Бога не веровали. Мама, правда, под конец жизни своей прислушиваться начала. А вот бабушка твоя, та – ни в какую! Спорили мы с ней всю жизнь из-за этого, да видать не дано ей было. Ну, Бог с ней. А ты лучше с мамы пример возьми... В годика три я их снова уговорила повезти в церковь тебя, причастить в первый раз. И вот – чудо какое! Ты, дитя несмышленое, бабке своей пример показала. Причастилась, раскушала святое причастие и ну давай еще просить, расплакалась даже. Я и то растерялась, первый раз такое, не знаю, можно ли дважды? Решились, отстояли еще очередь с тобой, и снова тебя причастили. И, кажется мне, что это неспроста. У Бога не бывает ничего нечаянно. Это, Ларисонька, светлый знак. Может быть, тебе чудо какое сподобится увидеть? А может, счастье великое тебя ожидает? Ты, Ларонька, завсегда надейся. Если в детстве не сбудется, жди в юности, в юности нет, в молодости будет иль в зрелости, если же опять нет, так и в старости человеку тоже счастье приятно. Никогда, Ларонька, не теряй надежды. Вот я, например, болею, а выздороветь надеюсь. Бог даст, к Рождеству окрепну и поедем в церковь вместе. Крещеному человеку, Лара, обязательно надо причащаться, так Господь заповедовал. Хотя бы по Великим праздникам. И не слушай, доченька, чему вас по школам учат теперь. Мол, Бога нет. И те, кто учат, Ларонька, сами в душе, может, веруют. Потихоньку, по секрету. И ты так же веруй. С Богом, Лара, судьба человеческая и жизнь понятней кажутся. Знаешь хоть, за что страдаем. Папу твоего сегодня судят. Люди судят. А судить справедливо только Бог может. Не забывай, Ларонька, его. В тюрьме ведь страдают, а Господь учил не забывать этих людей. Посылай ему хотя бы письма. Любви всем не хватает, доченька. Любви...

Многое в словах старушки для Ларисы было непонятно. Но слова ее убаюкивали душу. Нравилось Ларисе бывать у нее. В ее комнатке было всегда светло, гораздо светлее, чем у них, хотя окна были на одну сторону. Нравился и успокаивал душу и красивый образ Матери Божией, висевший над кроватью. После того, как Лариса бывала у бабы Нади в гостях, на душе всегда становилось светлее.

С суда тетя вернулась возбужденной и нервной. Она ходила по комнате, вздыхала, охала и беспрестанно чесала руки и пила таблетки от давления.

– Нервы, нервы проклятые, – глядя на Ларису, жаловалась она. –  В суде и то не могла сдержаться. Подумают: «Баба шелудивая какая-то». А это в роду у нас. Все мы нервозные. И маму твою этот дурак до чесотки довел. Шесть лет. Шесть лет всего дали. Да разве ж это срок? Сервиз на шесть персон был и срок дали шесть лет. А на двенадцать персон у меня нету... Пролетят шесть годиков, как неделя одна. А что потом?.. А с другой стороны, мне его как-то и жаль было в суде. Согрешила я. Но если по справедливости, то за маму твою он бы еще больше получил, а может, и вышку схлопотал? А? Лара, правильно мы поступили с тобой? А если он узнает? Что не за куртку по ошибке посадили, а за чайный сервиз по расчету. Ведь зверем смотрел на меня в суде. Вдруг сбежит? Зарежет, как пить дать, зарежет...

– Тетя, когда мы щенка пойдем покупать? Ты обещала...

А тете было не до щенков. То ли просто старые болезни дали о себе знать, то ли суд так на нее подействовал? Но разболелась она не на шутку. Сначала все таблетки пила горстями, бессонницей мучалась и головными болями, на бюллетень села. А потом заговариваться начала, тут уж ее в стационар определили.

Лариса впервые стала жить одна, вкусила свободу в полной мере. И свобода очаровала ее. Во-первых, она сразу исполнила сама свое заветное желание, завела щенка. Простую, симпатичную дворняжечку. И назвала щенка Чапой. Деньги, которые оставила тетя, Лариса тратила только на хлеб и масло. Она варила бесконечную картошку и ела ее с маслом вместе с таким же непривередливым щенком. Ухаживала за ним, гуляла, играла, была счастлива и не скучала ни по кому.

Баба Надя, поправившись, частенько заходила к ней. Приносила всегда что-нибудь вкусненькое и Ларисе, и щенку. На Рождество Лариса в церковь идти отказалась, гораздо веселее было кататься с горки на санках и наблюдать за веселой игрой Чапы с Томкиным пуделем. Это было самое счастливое время в ее жизни. Она теперь знала, что самое ценное – это свобода!

4

Дни мелькали за днями. Окончились зимние каникулы. Выписалась из больницы тетя. Это, правда, мало что изменило в жизни девочки. Потому что тетя стала совсем другой. Болезнь она перенесла тяжело, врачи запретили ей волноваться по любому поводу, так как ее нервная система очень истощена, сосуды хрупкие, а давление высокое. Дорожа остатками здоровья, тетя стала жить только по рекомендациям врачей. Совершала прогулки, соблюдала диету, углубилась только в свои личные проблемы, абсолютно не замечая проблем чужих, махнув рукой на происходящую вокруг жизнь и не замечая ее вовсе. Ларисе она разрешала все, не спорила, уступала во всем. Учебой ее вообще не интересовалась, предоставив полностью девочку самой себе. Ее правилом теперь стало: «Я у девочки осталась одна. Я должна себя беречь, чтобы жить. Ей я нужна и необходима только живой».

Это правило выработало у нее, некогда беспокойной натуры, абсолютно олимпийское спокойствие. И время показало, что она умеет ценить жизнь и здоровье, потому что даже через несколько лет ее самочувствие, если уж и не улучшилось, то и не ухудшилось. Чем врачи даже были удивлены, ведь и работу сторожа она не оставила...

За три года Чапа почти не вырос и не поумнел, бросаясь беспричинно на каждого мужика. Но так как уже не раз схлопотал пинка, старался изливать свою злость на безопасном расстоянии. Бывало, что и безобидного Томкиного пуделя покусывал, что не раз становилось причиной ссор между подругами.

В тринадцать лет Лариса стала девушкой. Томка в физическом развитии отставала от нее. И страшно завидовала подруге, когда та, шепнув на ушко учительнице, освобождалась от физкультуры. А через пару лет у Томки появился еще повод для зависти. Когда Лариса при каждом удобном случае притворно жаловалась ей:

– Посмотри, груди растут не по дням, а по часам. И куда прут? С ними так непривычно и неудобно.

– Меньше картошки надо жрать с маслом, – отшучивалась Томка. А про себя думала: «Испереживалась вся. Можно подумать. А сама рада не знай как, что у меня их нет совсем, вот и хвастается. Корова... Корова – коровой, – думала она на досуге. – А мальчишкам-то это нравится. Бегают за ней всем классом, так и норовят коснуться ее прелестей. И на лицо она смазливая. А мне вот, ничего не дано... Зато я – умная! – в конце концов успокаивала она себя. – Не родись красивой... Посмотрим еще, чья возьмет».

А пока свое брало время. С каждым годом девчонок и мальчишек тянуло друг к другу все больше. Из соседней пятиэтажки, в которой жила Томка, во дворе у Ларисы буквально прописался Витька. Высокий, симпатичный парень с высокомерным и взбалмошным характером. Он приходил поначалу только к Лехе, соседу Ларисы по дому, с ним он учился в одном классе. С Витькой, как правило, приходили еще двое-трое пацанов. Они частенько менялись в его команде, так как характер у Витька был тяжеловат, и стремился он всегда к лидерству. Леха не блистал внешностью, был коренаст и рыжеват. Но брал каким-то особенным своим обаянием. Он был рассудителен, говорил мало. Каждое слово его, как и движение, было продуманным. Он находился как бы в тени Витьки, так как на первые роли никогда не стремился. Но Витьке не подчинялся, был независим. Пацаны уважали Леху за его чувство товарищества. Он выше всего ценил дружбу и порядочность. Помогал друзьям даже в ущерб себе. Вся смешанная компания из мальчишек и девчонок собиралась в сараях за двухэтажкой, у гаража Лехи. Такого же сарая, как все. Но гаражом он считался потому, что у Лехи там стояли велосипеды и мопеды. Он страстный был любитель техники. Здесь, подальше от глаз родителей, было любимое место ребят. Именно в Лехином гараже все попробовали впервые вино, курили ребята тут вовсю. Играли на гитарах, пели песни и учились целоваться под любимую игру молодежи – бутылочку. Основным костя­ком команды были все-таки четверо: Леха, Лариса, Витька и Томка. И как это водится в юности, каждый определил, по крайней мере про себя, кто ему нравится. Более простодушная Лариса симпатизировала Витьке. Рассудительная Томка выбрала себе Леху. Она уже даже прикидывала, что из Лехи получился бы неплохой муж. Любовь к технике неминуемо должна привести Леху к собственной машине, считала она. В этом возрасте ведь так легко строить планы на всю бесконечную жизнь. Леха же действительно мечтал об автомобиле, но связывал мысленно свою судьбу с Ларисой, которая была с него ростом и очень привлекала его крепостью своего тела. Виктору же нравился пока только он сам. К девчонкам, конечно, он равнодушен не был, но смотрел на них свысока. Считал, что все они бегают за ним и что всегда их у него будет море. Кое в чем он был прав. Ведь он играл на гитаре и неплохо пел. А это в юности большое преимущество в глазах слабого пола. Правда, песни в его репертуаре были больше о нарах, конвоях, ворах и тюрьме. Кто-то из взрослых сказал ему, что о чем он поет, то себе и напоет. Но кто прислушивается в этом возрасте к взрослым? Чем старше становились ребята, тем дольше они засиживались в своем закутке. За Томкой частенько прибегала мать. Мужа у нее и других детей не было, поэтому всю кипучую энергию она тратила на дочь. Не стесняясь пацанов, могла обозвать Томку, как угодно. И, подталкивая в спину запозднившуюся дочь, с руганью уводила ее домой. Томка не любила мать. Лариса же не понимала этого. Она завидовала Томке, что у нее есть мама и, не глядя бы, променяла тысячу самых лучших отцов пусть даже на такую мать...

Витька и Леха были на два года старше своих подруг. И в тот год, когда Лариса и Томка получили паспорта, ребят должны были призвать на срочную службу в армию. И Витьку, и Леху оставили на осенний призыв. Ребята гуляли последнее лето. По Лехе трудно было заметить, что он переживает о службе. Он окончил курсы водителя ДОСААФ и знал заранее, что в армии будет заниматься любимым делом. Глядя же на Витьку, можно было подумать, что его призовут на фронт и именно на передовую или же на двадцать пять лет, как на царскую службу. Так отчаянно он пьянствовал каждый день. Похожее чувство отчаяния было и у Ларисы. Ведь вот-вот должен был освободиться отец. Это лето ей тоже казалось последним в ее жизни. Ибо она терялась, вообще не представляя дальнейшую свою жизнь вместе с ним. Просыпаясь каждое утро, первым делом она вспоминала, что скоро, где-то ближе к зиме, должен возвратиться нена­вистный человек. Отец был самой большой проблемой ее жизни. Настро­ение пропадало у нее сразу, на весь день. Только в кругу друзей она немного забывалась. Поэтому стремилась всегда к ним.

В один из жарких летних дней они с Томкой сидели у Лехиного сарая и безразлично наблюдали, как он в тысячный раз перебирает движок старого «Ижа», который купили ему родители, чтобы он возил их на дачу. Неожиданно кто-то схватил их сзади. Девчонки не на шутку перепугались и своим визгом заставили вздрогнуть и Леху. Виновником переполоха был, конечно, Витька. Наржавшись вдоволь над испугом девчонок, он неожиданно предложил:

– Братва, сегодня вечером можем отлично побалдеть.

Все трое вопросительно посмотрели на него. Он, хитро улыбаясь, выдерживал паузу, чувствовалось, что у него прекрасное настроение.

– Сегодня нам предстоит выполнить ответственное задание. Нам предлагается роль подсадных уток. Роль очень даже приятная, вкусная и почти бесплатная.

– Как это?

– Объясняю. Вы же знаете, что у меня дядя работает в ОБХСС. Ему нужно одну наглую телку наказать. Официантку. Она уже дважды была уличена, но так и продолжает жульничать. Наша задача будет заключаться в том, чтобы просто сесть за ее столик и прекрасно провести вечер в ресторане. Закуску, лимонад, еду оплачивает дядя из своего фонда. Вино и пиво за наш счет. И то неплохо. Правда? Погуляем, потанцуем, будет что вспомнить. Наша задача теперь до вечера деньжат наскрести. И прилично одеться. В девятнадцать ноль-ноль сбор у моего дома. Дядя нас отвезет в ресторан и привезет обратно. Классно, да? Только дома не наедайтесь. Не будьте идиотами...

Все обрадовались предложению Витьки. Девчонки первыми бросились домой, готовить себя к первому в их жизни походу в ресторан.

В восемнадцать тридцать четверка была в сборе. Дядя Виктора подъехал ровно в девятнадцать ноль-ноль на собственной черной «Волге». Они сели в машину и по дороге в ресторан получили инструкции, которые были несложными. Самое главное было сесть именно за ее столик. Обязательно заказать триста граммов самого дорогого коньяка. Коньяку не пить, а незаметно перелить в бутылку, которую он им вручил. От каждого блюда нужно было обязательно немного оставлять в тарелке, чтобы можно было определить, точно ли выполнен заказ. Не спорить с ней о счете, платить сумму, какую она назовет. Веселиться и отдыхать, как все, но все-таки не напиваться. Закруглиться нужно ровно к двадцати двум часам. После расчета с официанткой ею займется уже он сам.

Войдя в ресторан, они чуть ли не бегом бросились за указанный столик, боясь, что их могут перехватить другие официанты. Столик, за который они приземлились, был рядом с музыкантами. Музыка грохотала прямо в ухо, но молодежь этим не смутишь. Они с удовольствием и весело кричали друг дружке, потому что не слышно было ничего. Из троих только Виктор уже бывал в ресторане и не раз. Леха, словно замороженный, восседал в костюме несуразной расцветки, в белой рубашке и нелепом галстуке. Девчонки были на шпильках, в праздничных платьях, с заумными, самодельными прическами и очень сильно накрашенные. Витька же как был в джинсах и клетчатой рубашке, так и в ресторан заявился. Томка быстро осваивалась на новом месте. Она довольно скоро простреляла зал. Молодежи почти не было. Публика все солидная, от тридцати и выше. Глазки строить некому, да ей это и не нужно было. Ведь рядом сидел Леха, который, несмотря на ее ухаживания, с каждым днем все откровенней и ласковей косил на Ларису, даже и сейчас, в ресторане. Лариса этого не замечала, она была занята разглядыванием заведения. Интересовало же ее все. Начиная от вилок и ложек, мебели, штор, светильников и кончая обшарпанными инструментами музыкантов. Виктор в это время опытным взглядом быстро пробежал по меню. Хлопнул им удовлетворенно и потер весело ладони.

– Так сколько, говорите, у нас там в банке?

Леха подал ему общие деньги.

– Так, почти двадцать. И казенных столько же. Не сказать, чтобы густо, но и не пусто. До десяти-то часов, я думаю, нам хватит.

Все четверо даже не обедали, рассчитывая на ресторан, наивно полагая, что в ресторане все и всегда необычайно вкусно. Запах вокруг стоял дразнящий, музыка, как и люди, веселая, вокруг пили, ели и улыбались, хотелось поскорее войти в общий ритм. Догнать всех по сытости, хмелю и веселью.

Лариса, из любопытства, тоже пробежала глазами меню, но ничего в нем не поняла. Лангеты, антрекоты, эскалопы и бефстрогановы она представляла себе смутно. Хорошо, Витька ориентировался в этих делах довольно сносно. Он предложил не рисковать и заказать всем то, что более понятно, и что он уже пробовал – цыплят табака. Все согласились. Из закусок пока остановились на обычном салате из помидор. Из напитков, кроме шампанского, чтоб не делать ерша, решили пить только вино. Тем более, что в наличии оказалось редкое в те времена – «Улыбка». Наконец, подошла, а еще вернее, выросла перед их столом крупная официантка. Никак не меньше Витьки ростом и с очень крепкой, мужеподобной, треугольной фигурой. Между бровей у нее была довольно большая, темная родинка, отчего брови казались сросшимися, и выражение лица поэтому было строгим и угрюмым. Голос оказался подстать остальному, низкий, совершенно неженский. Хотя и звучал вполне доброжелательно.

 – Добрый вечер. Что будем заказывать, ребятки?

Все посмотрели на Виктора. И он спокойно и по-деловому продиктовал заказ. Не забыв и о трехстах граммах коньяка, и даже заказал девчонкам по шоколадке. Официантка с каменным лицом записала и не спеша, как корабль, отплыла от столика... Ждать пришлось ее довольно долго. Она действительно оказалась очень медлительной, но все-таки и догадливой. Потому что вначале принесла «Улыбку» и шоколад. Пока она ходила за салатом и остальным, с бутылкой вина было покончено. И ребята заказали еще одну. Томка, любившая больше всего на свете танцевать, после вина уже не могла сдержаться и поволокла Леху на танец. Лариса не могла так запросто поступить с Витькой. А самого Витьку танцы пока не интересовали – не та еще кондиция. Пока Леха неумело качал своим туловищем в такт музыке, Витька начал вторую бутылку «Улыбки» и, не дождавшись друга, опередил его на целый стакан. Когда ребята снова собрались за столом, появились и долгожданные цыплята. Покончили с ними все буквально за минуты и почти одновременно. Так как чувство сытости имеет свойство запаздывать, то решили съесть чего-нибудь еще. Виктор предложил взять по шницелю с картошкой, а заодно еще «Улыбочку». Леха же, серьезно посмотрев на него, спросил:

– Куда гонишь? Время еще только половина девятого.

– Да они разбавляют вино, деревня. Почему бутылки открытые приносят? Ты че, настоящей «Улыбки» не пил? Считай, мы не две, а одну выпили.

– А про коньяк забыл?

– Да-да-да. Молодец, что напомнил, Леха. Давайте, перельем, пока она ушла.

– Только я предлагаю сначала не весь перелить. Чтобы не было подозрений.

– Тоже правильно. Башка у тебя, Леха, иногда неплохо варит. Только переливают пусть девчонки, у них лучше получится.

Снова заиграли медленный танец. Витька быстро пробежал прищуренным взглядом по залу и, встав, направился к дальнему столику. Там он сложился почти вдвое перед мужчиной, спрашивая, видно, разрешения пригласить его даму. Крашеная блондинка была раза в два старше его. Поехидничав над Витькой, Томка снова потащила Леху танцевать. А Ларису пригласил какой-то шустрый, лысоватый, невысокий мужичок. Ларисе после вина было весело и все равно с кем танцевать. Лысый оказался очень подвижным и болтливым. Говорить старался чуть ли не в лицо, заглянуть пытался в глаза как можно глубже и прижаться норовил поближе. Когда музыка сменилась на быструю, Лариса вздохнула с облегченьем, теперь лысый был на расстоянии. Быстрые он абсолютно не умел танцевать, но зато старался с огромным рвением. И приседал, и подпрыгивал, и дергался, и ломало-то его всего, и все невпопад, и не под музыку. Зато дурацкая, довольная улыбка не покидала его лица. Наконец Лариса не выдержала и расхохоталась. Лысому, глядя на нее, тоже стало смешно, он тоже закатился от смеха, это Ларису развеселило до слез. Про себя она решила, что все быстрые будет танцевать только с ним. Так ее еще никто не смешил. Он проводил ее, тоже очень довольный, до столика. За столом уже сидел Витька и в одиночестве и со злостью поедал шницель.

– Стерва старая. – вдруг выругался он. И потянулся к графинчику с коньяком. Но руку его остановил Леха.

– Имей совесть. Коньяк пить нельзя. Это же компромат. Посчитают, что она не долила. Ее накажут.

– Пожалел, да? Воровку? Она вино разбавляет.

– По тебе не скажешь, что разбавляет, – вставила Томка.

– Он поест и с ним пройдет, – заступилась Лариса. – Возьми мой эскалоп, Вить. Я картошку люблю, мне ее хватит.

– Шницель, деревня, – поправил Витька, ловко подцепив Ларисин шницель и отправляя его в свою тарелку.

Леха, глянув на графин, укоризненно покачал головой.

– Девки, давайте, перелейте остатки в темпе. А то он скоро вовсе испарится.

Пока они переливали коньяк, хихикая и слегка проливая мимо, ребята ушли в курилку. Там к Виктору подскочил мужик, у которого он уводил блондинку на танец, и набросился на него с кулаками. Леха с мужиками еле разняли их. Не покурив толком, они вернулись к своему столику. За столом Витька сидел бледный, как мел, и беспрерывно крутил в руках столовый нож, испепеляя взглядом дальний столик. Леха отправил девчонок танцевать, а сам что-то горячо стал доказывать Витьке, пытаясь его успокоить. В вихре быстрого танца к девчонкам подрулил уже знакомый лысый, и им снова стало весело. Они позабыли про Витьку, который вечно все портит. Но на медленный танец Лариса все-таки пригласила Витьку, потому что ей было его жалко. Всегда он как-то выскакивал из компании и оказывался одиноким. Они плавно качались в танце, Лариса думала о нем, а он, о чем угодно, только не о ней. Она видела это по его отрешенному взгляду. Неожиданно он бросил ее и, подойдя к оркестру, протянул им деньги. Он всегда любил жесты. Музыканты сменили песню и заиграли его любимые «Сумерки». Он снова подхватил Ларису, и они продолжали танец, но, похоже, Виктор и свою песню не слушал, потому что вдруг неожиданно спросил:

– Ларк, у тебя бабки еще есть?

– Откуда, Вить?

– Да, вообще-то. У тебя-то откуда? Ладно, пойду курить стрельну.

Снова он бросил ее среди качающихся пар и направился в сторону курилки...

Его долго не было. И компания за столиком заскучала. Выпито и съедено было все. Есть, правда, никто и не хотел. Но чего-то все-таки не хватало.

– Шампанское, – вдруг вспомнила Томка. – Шампанское же хотели заказать и забыли, дураки.

– Да, не мешало бы, – согласилась Лариса.

– И я б не отказался. Пить охота, – поддержал девчонок Леха.

– Так давайте, закажем.

– А у тебя, что, Том, деньги завелись? – резонно заметил Леха, оглядываясь по сторонам. – Где этот чудик? Ведь все у него. Вдруг сейчас расчет потребуют?

– Он курить искать пошел, – вспомнила Лариса. – И еще... Еще он спросил, есть ли у меня деньги.

Леха, что-то сообразив, резко встал из-за стола и направился в курилку. Витькин противник сидел за своим столиком и оживленно беседовал со своей дамой. Это несколько успокаивало. Но в курилке Витьки не было. Леха выходил даже на улицу, но и там его не нашел. Увидев у своего столика официантку, он поспешил к девчонкам.

– Ну что, ребятки, рассчитаетесь? Пока еще не пьяненькие, – встретила Леху женщина неприятным вопросом.

– Нам еще шампанского, – пошел ва-банк Леха. – И на этом закруглимся, наверное. Как раз и товарищ наш из курилки подойдет, он у нас за старшего, деньгами он распоряжается.

– Ну ладно.

Только официантка отошла от столика, как наконец появился и Витька. Лицо его сияло.

– Ты где был?

– Деньги доставал, колхозники. Вы считать, что ль, не умеете? Мы из лимита вышли. И потом винца хотели еще заказать.

– Мы уже заказали шампанское. А ты че, Вить, деньги достал?

– А как же, – он хлопнул эффектно нераспечатанной пачкой рублевок о стол.

– Сотня? Где ж ты взял столько?

– Вам скажи... Места надо знать.

– Нет, честно. Пока не скажешь...

– Да у друга занял, здесь живет рядом.

– Ребята, – взволнованно перебил всех Леха. – Что мы наделали, мы ж сожрали все, а надо было оставлять понемногу. И тарелки она все унесла.

– Есть выход, – успокоила догадливая Томка. – Нужно в абсолютной точности повторить заказ. Всего оставить. И подсчитывать его дяде легко будет, умножит все на два и все.

– Молодец, Томка, – хлопнул ее по плечу Витька. – И «Улыбку», значит, повторим, чтобы дяде не путаться.

Все засмеялись.

– А с другом Витькиным рассчитаемся постепенно.

– Не ваша забота, считайте я вас угощаю, – опять сделал жест Витька.

Подошла официантка. Витька показал ей пачку денег и попросил повторить в точности весь заказ.

– Мне все равно, но вроде вы хотели заканчивать. Не многовато ли будет?

– Что не выпьем и не съедим, мы с собой заберем, – объяснила Томка.

Официантка, пожав плечами, удалилась выполнять заказ. А Леха бросился быстрее открывать шампанское, он постоянно поглядывал на часы.

– Эх, только бы принесла все побыстрее, время-то поджимает...

После шампанского принесенная «Улыбка» уже не полезла. Только Витька выливал в себя стакан за стаканом и пьянел прямо на глазах. Две нераспечатанных бутылки Томка положила в пакет, за вином отправились три цыпленка табака и три шницеля, четвертую порцию она аккуратно поделила на четыре тарелки. Витьку заставили закусывать помидорами.

– Десять, ребята, – сообщил Леха. – Где же твой дядя?

– Не волнуйся, – успокоил его заплетающимся языком Витька. - Он наверняка уже за нами с улицы наблюдает. Но не подойдет, пока не рассчитаемся.

Через несколько минут Витька уже стал клевать носом. Заметив это, официантка с самым решительным видом подошла за расчетом. Подведя итоги, она назвала сумму примерно такую же, какую прикинул в уме Леха. Витька долго считал деньги, мешая крупные купюры с рублевками из пачки. Официантка терпеливо ждала. Наконец, он подал ей деньги. Пересчитав их, она положила три рубля на стол со словами.

– Ребята, это лишние, наверное.

– Не-не-не, – запротестовал Витька. – Бери-бери, хозяюшка, это за прекрасное обслуживание.

– Ну что ж, спасибо. Заходите еще.

Не успела она положить деньги в кармашек своего фартука, как перед ней вырос неизвестно откуда взявшийся Витькин дядя. Он посадил ее за столик, сел рядом и стал расспрашивать ребят, то и дело что-то записывая в свой блокнот. Когда речь дошла до чаевых, официантка краснея от злобы растолкала уже уснувшего Виктора и стала орать, передразнивая его:

– Ты ведь сам сказал: «Возьмите, хозяюшка, возьмите, хозяюшка». Эх! Сказала бы я кто вы, мальчики и девочки!..

Витька же, ничего не понимая, спросонок бубнил:

– Врете все. Вы сами взяли. Я не брал... Не брал...

Потом всех повели в служебное помещение. Вызвали администратора, на его глазах замерили коньяк. Составили протокол. Из красной официантка стала белой. Ее всю трясло, бил нервный озноб. Администратор орал на нее. Дядя Виктора тихо улыбался. Всем ребятам, кроме, наверное, Витьки, было жалко женщину. И они сожалели уже, что пошли на аферу. Не думали, что вся эта катавасия будет происходить при них. И что все будет так некрасиво. Официантки и повара буквально испепеляли их ненавидящим взглядом и качали презрительно головой. Всем хотелось удрать поскорее отсюда. Легче было Витьке. Прислонившись к косяку и придерживаемый Лехой, он дремал, ничего не слыша и не видя. Но все кончается, кончился и этот кошмар. В машине, когда ехали из ресторана, Леха спросил дядю Виктора.

– Что, здорово она нас обсчитала?

– Да не очень. Но все-таки... Состав преступления налицо. Коньяк не долила, да и, похоже, дешевый вам подсунула. А денежки мы, как за дорогой пока считали. Экспертиза покажет. Да и чаевые им брать запрещено. И потом, ребята дорогие, не вас одних же она обжульничала. Таких у нее за день сколько бывает? Софа эта красиво жить захотела. За счет других. Нет, Софа, – не выйдет.

– И что с ней теперь будет?

– Посажу! – коротко отрубил обэхээсник.

– Пусть посидит, может, поумнеет, – добавил, икая, немного очухавшийся Витька...

Если исключить разбираловку с официанткой, то поход в ресторан Ларисе очень понравился. «Живут же люди! – восхищалась она. - Ведь некоторые, может быть, каждый выходной вот так вот проводят. Шампанское пьют, танцуют и веселятся. Это, наверное, и есть «жить красиво»? А как устроиться в жизни, чтобы красиво жить? Томка говорит, например, что очень просто. Особенно для женщины, да еще симпатичной и не дуры. Нужно просто выйти удачно замуж. За богатенького... А где его взять, этого богатенького? Да и захочет ли он еще жениться на бедненькой? Не так все просто, Томочка. Ну да ладно, жизнь покажет».

5

Наступил август – последний месяц лета. Последний месяц каникул... И Лариса, и Тома учились по инерции до последнего класса. А после школы куда податься, еще не решили. В институт? Вряд ли. Учились ведь обе спустя рукава, знаний бы не хватило. Да и надоело учиться. А работать кем? Одно Лара знала уже точно, что не официанткой. Ведь в тюрьму даже за деньги попадать неохота. Томка как-то обмолвилась, что пойдет в воровки. То есть, по-народному, в продавцы. Но не то же ли это самое? Разве не тот же риск угодить в тюрьму? Но кто не рискует вообще-то? Даже Леха, честно крутя баранку, может и погибнуть, и в тюрьму загреметь, если кого-нибудь задавит. Да, риск, похоже, есть везде. В этом смысле больше всех, конечно, повезло Витьке. Дядя ему сказал, чтоб только на экзамены в университет явился. И все. Считай, зачислен на юрфак. И человеком будет с приличной профессией, и в армию идти не надо, и риска никакого. Зато Витя сам – дурак. Заявил друзьям, что все менты – козлы. И дядя тоже. И что он под пистолетом учиться на юрфаке не будет. Козлом быть не собирается. Пацаны его не поймут.

«Да, – сказала про него Томка, – в семье не без урода. Не ценит, что имеет, а потом плакать будет...»

А может, еще и передумает, кто его знает?

Где-то через пару недель после похода в ресторан уже Леха пригласил всех в поход, только теперь в самый настоящий. С ночевой в зеленую зону, на ту сторону Волги. Томка мать свою обманула, сказала, что у Ларисы переночует, такое бывало иногда, когда Ларисина тетя дежурила. Сама Лариса давно уже ни у кого ничего не спрашивала. А о ребятах и говорить нечего. Они частенько на рыбалку с ночевой уезжали. Девчонки набрали сухих супов да картошки побольше. Пацаны раздобыли две палатки, захватили топор, котелок, снасти рыболовные и целую батарею вина. Витька прихватил гитару, а Лариса взяла любимого Чапу...

Хотя в августе ночи уже прохладные, а по утрам бывают туманы, зато днем еще иногда стоит жара. В тот день было очень жарко даже на берегу Волги у воды. Девчонки пить вино отказались. Парни же, выпив немного для настроения, набросились на рыбалку. Им больно уж хотелось подруг ухой угостить. Девчонкам же она и не нужна была вовсе. Они лежали неподалеку от них, загорали и вполголоса секретничали. Вдруг Лариса наклонилась над самым лицом Томки и взволнованным голосом спросила.

– Том? А спать-то как будем? Мы с тобой? А Витька с Лехой?

Томка открыла глаза и с ехидством посмотрела на подругу.

– Не пойму я, Задовалова, то ли действительно ты дура? То ли очень хитрая? Ты вообще зачем сюда приехала? Хочешь сказать, загар поймать да комаров покормить? Да?

Лариса опустила глаза, но промолчала.

– Ну ладно. Я за нас обоих отвечу. Мы приехали сюда потому, что нам очень хочется...

Лариса подняла испуганные глаза на подругу, та нагло, вызывающе и презрительно смотрела на нее.

– Хочется-хочется, я по глазам твоим вижу, как тебе хочется. Нам обеим... очень хочется... поскорее... стать женщинами... Да-да. Я, например, не бревно. Я дышу, я живой человек. И я очень хочу покрепче прижаться к мужскому телу, нагому телу. И хочу раздеться сама, и хочу, чтобы он рассмотрел меня, и мне будет очень приятно. Я хочу изучить мужское тело, целовать его. Хочу познать все до конца. Надоело ходить и млеть, и мучиться по ночам, и строить дурацкие фантазии. Хочу, чтоб все было натурально и побыстрее. И ты этого хочешь. С такой грудью и попкой нельзя не желать мужчину. Я давно уже вижу, как ты пожираешь глазами парней. Ты просто боишься, потому что это будет в первый раз. Вот так-то, девушка. Меня не проведешь... Одно вот меня смущает. Парни у нас недоразвитые какие-то. Тут две девчонки изнывают на солнышке, а они лески в речке полощут. Твой алкаш заядлый. А мой, видно, просто рыбак-механик. И больше ничего. Боюсь, что напрасно только промучаемся здесь. Не успеют они нас сделать женщинами этим летом. Загребут их в армию. И придется охмурять других и снова ехать в этот противный поход.

– А если они нас того? А потом действительно в армию?

– Ну и что? Будем их ждать... Письменно...

– Как это?

– Ну, в письмах значит. Мол, люблю, целую, жду. А натурально жить будем, как и положено здоровым, молоденьким женщинам, без комплексов. Попадется что-то получше – выйдем замуж. Нет – так дождемся этих оболтусов и женим их на себе.

– Ну и стерва же ты, Томка! – без всякой злобы, а скорее с восхищением, толкнула подругу Лариса и, не выдержав, они расхохотались.

В душе Лариса была с подругой полностью согласна. Но представляла она себе это не так. Особенно в первый раз. Все должно было быть романтичнее, красивее, серьезней и чище... И уж, конечно, не в походе и не в пыльной палатке... И почему именно с Витькой?..

Вечером горел костер, и уха все-таки была. Леха варил, а девчонки помогали. Витька считал готовку ниже своего достоинства, зато играл на гитаре и пел, чтоб ребятам было веселее. Было видно, что он старался, пел громко, с чувством и исполнял песни на заказ. Почти после каждой песни он принимал дозу вина, как говорил – допинг. Девчонки тоже выпили под уху и еще, наверное, для храбрости. Потом пели уже все вместе, поначалу даже красиво получалось. Затем вразнобой, невпопад, с хохотом, то принимаясь за одну песню, то за другую, а к полуночи гитарист уже не мог держать гитару, и голос у него осип. Он выпил еще на посошок. Объявил, что устал, хочет спать и прямо спросил, кто из девчонок пойдет с ним, чтоб не дать ему замерзнуть.

– Чапу бери, – пошутила Лариса.

Но тут же получила от Томки ощутимый толчок в бок. Мол, иди, дура, момент настал. Ко всеобщему и своему собственному удивлению, Лариса решительно встала и, положив его руку себе на плечо, а своей обхватив его талию, двинулась с Витькой в обнимку в сторону палаток. Одна палатка теперь была занята, а вот вторая пока пустовала. Леха, посмотрев укоризненно вслед Ларисе, выпил залпом еще стакан и отправился проверять ночные закидушки.

«Ну, тюлень! – ругала его про себя Томка. – Сколько сил я на него потратила и все зря? Нет, дорогой, я своего добьюсь. А пока, пока придется идти за ним и делать вид, что и меня интересуют эти скольз­кие рыбы и противные червяки на крючках».

В палатке Витька с Ларисой с удовольствием залезли под одеяло и прижались покрепче друг к другу, потому что после костра воздух казался холодным и влажным. Витька без всяких вступлений и слов сразу же поцеловал Ларису своим длинным коронным поцелуем. Он это здорово умел делать. У Лары закружилась голова еще больше, чем от вина, дыхание участилось, по телу пошла приятная слабость. Витька умело расстегнул ей лифчик, не снимая свитера, и довольно грубо стал лапать ее. Руки его были холодными, и жал он груди до боли, но она терпела, потому что приятного все-таки было больше. Ей хотелось скорее ощутить то, самое главное, самый близкий контакт между телами. Но Витька что-то медлил, движения его становились все ленивее, ласки потеряли чувственность, во всем сквозила апатия и усталость.

«Может я его разочаровала? Может не понравилась?»

– Ты че, Вить? Тебе плохо? – спросила она вслух.

– Да нет, Лар. Счас. Настроиться надо. Счас все будет.

«Да он просто пьян для этого,» – догадалась Лариса. Но Витьке в этом самому сознаваться не хотелось. На его счастье в палатку залез Чапа. Витька протянул в темноте к нему руку, нащупал голову, Чапа зарычал, не понравилось. А Витька расчетливым ударом попал ему по носу. Чапа с визгом выскочил вон из палатки.

– За что ты его? – оттолкнула Лара от себя Витьку.

– Он меня цапнул.

– Врешь, Чапа первый никогда не тронет. Живодер! – Она выскочила из палатки, на ходу поправляя свитер. – Чапа, Чапа, – со слезами на глазах она побежала за ним в сторону реки. Перепуганный же пес удалялся все дальше, не доверяя и голосу хозяйки.

Услышав крики и увидев бегущую Лару, Леха бросил снасти и кинулся за ней. А Томка, плюнув в сердцах в их сторону, решительно направилась к Витькиной палатке.

– Лара, ты, что ль, вернулась? – спросил Витька.

– Нет. Лучше!

Витька рассмеялся.

– Молодец, Томка, ценю юмор. Представляешь, ей кобель дороже мужика.

– Меня тоже не оценили.

Она залезла к Витьке под одеяло и, как и мечтала, прижалась к мужскому телу, одновременно раздевая и целуя его. Витьке было с ней легко. Инициативу она взяла на себя. Она так жарко, смело и с чувством ласкала его, что он даже позабыл, что так много выпил. С ней у него все получилось...

Леха же, догнав Ларису, успокоил ее, Чапа сам к ним подбежал, ничего страшного с ним не произошло, а к Лехе он вообще относился с симпатией. Леха набросил на Ларису свою куртку, и они долго бродили по берегу, болтая ни о чем. С ним Ларисе было уютно и спокойно. Она сама позвала его спать. В палатке они втроем прижались друг к другу потеснее и крепко уснули. Под утро Лариса проснулась, почувствовав, как Леха нежно и несмело целует ее. Потом его рука осторожно заскользила по ее телу. Совсем не так, как Витька, а нежно и бережно трогал он самые сокровенные женские места. Она слышала, как сердце его бьется все учащеннее, удары все громче, дыхание стало прерывистым, а движения все торопливее. Не владея собой, он стал спешно раздевать ее. Она не сопротивлялась, ей было и приятно, и хотелось сделать приятное ему. Она чувствовала по его суетливым движениям, по его жарким и частым поцелуям, как он хочет ее. От осознания того, что ее так желают, она испытывала огромное удовольствие. Она была благодарна ему за его желание. В нем она ощутила и настоящую, упрямую мужскую силу. Незаметно оказавшись уже под ним, она почувствовала, что если и захотела, то уже не смогла бы вырваться из его жарких и сильных объятий... Они успели вовремя, как только Леха прилег уже рядом с Ларисой, они услышали веселые голоса друзей.

– Эй, развратники! – орал Витька. – Подъем!

– Хорошего понемножку, ночи-то, наверное, хватило? – кричала и Томка.

– Леха, похмеляться айда, башка трещит!

Через пару минут из палатки показались и Леха с Ларисой. В отличие от Витьки с Томкой их радость была тихой. А вообще-то все были счастливы. Все четверо ощущали подсознательно, что этой ночью они поднялись на ступеньку выше, что они повзрослели, что они сбросили какой-то темный пыльный занавес, скрывающий от них одну из самых загадочных тайн жизни. Теперь они прозрели и могут видеть дальше и заглядывать за более далекие горизонты бесконечно загадочной и бесконечно-длинной и нескончаемо широкой жизни, теперь настежь распахнутой перед ними...

Выпив по стакану вина, ребята побежали на утренний клев, а девчонки подсели поближе друг к другу, горя желанием скорее посплетничать.

– Я говорила, что хитрая ты Ларка, с двумя успела побывать.

-Да с Витькой у нас ничего и не было.

– А-а! Вот и проболталась! Значит, с Лехой было. Теперь не отвертишься.

– А я и не собираюсь... Он такой ласковый, нежный, ему трудно было отказать.

Если бы Лариса сейчас видела глаза подруги, она бы заметила, как нехорошо они сверкнули. Томка явно ревновала.

– Ну и как?

– Что как?

– Опять прикидываешься? Было как? Что он за мужик-то?

– Я пока в этом деле не очень шпрехаю. Но мне показалось, он мужик хороший. Только...

– Что только?

– Больно было немного. Мне кажется крупновато у него все.

– Вот дура, – не выдержав, расхохоталась Томка.

– А сама-то? Сама? Устроила допрос. Тебе что, не больно скажешь было?

– Не-а. Представь себе... Я его... Я его... Еле у него нашла! – расхохоталась Томка еще больше. А вместе с ней и Лара.

– Ну и стервы же мы с тобой, – сквозь смех выдавила она.

– Какие там стервы? Обыкновенные комсомолки. – И они снова рассмеялись.

Насмеявшись вдоволь, Лара встала.

– Ну хватит, Томка. Это не к добру. Ты, как хочешь, а я купаться.

– Да ты че? Вода ледяная.

– Так ведь надо...

Подумав немного, Томка согласилась.

– И то правда. Хотя, может, уже и поздно... – И побежала догонять подругу.

– Смотри, – кивнул в сторону купающихся с визгом подруг Витька. – Такой колотун, туман, а им хоть бы хны.

– Такова их доля, – философски ответил Леха.

– Какая доля?!. Анатомию, что ли не проходил? Подкожный жир-то он чудеса творит. Кстати, твоя жирней и ей наверняка теплее. То есть аппетитней, – поправился Витька. – Но моя горячее. Не то, что Ларка – лежит как бревно.

– Сам ты! – обиделся Леха. – Тяни, клюет вон... Бревно...

К полудню опять стало жарко. Но именно в это самое пекло нужно было собираться домой. Иначе после обеда народищу будет! И на переправе, и на автобус – очередь несусветная! На маленькой пээске было прохладно от движения и близкой воды. Мелкая водяная пыль обдавала то и дело лицо, и от этого было свежо и приятно. Чапа с нетерпением смотрел на родной берег. Ему надоели все эти походы, он рвался в свой родной грязный двор с родными, знакомыми ему запахами. А предстоял еще утомительный подъем в гору и долгая езда в битком набитом, жарком и потном автобусе.

«Нет, – подумала Лариса. – Чтоб насладиться вдоволь, в походе надо пожить с недельку, не меньше, а то дорога портит все впечатление... Насладиться, – поймала она себя на слове. – Значит мне «это» понравилось? А «это», если себя не обманывать – близость с мужчиной. А почему мне себя, собственно, обманывать? Что в этом дурного? Все этим занимаются. А я так вообще еще ничего и не поняла толком. Конечно, неплохо бы и повторить». Она посмотрела на Леху, который сидел рядом с ней, поглядывая на приближающийся берег и поглаживая машинально Чапу. Он стал как-то ближе ей. Что-то теплое родилось в душе у Ларисы к нему. Но... Но не с ним бы ей хотелось все же испытать все заново. Не таким все-таки она видела своего героя. Он больше походил скорее на Витьку. Высокий, брюнет, красивый... Но, конечно, не такой дурак, как он. После похода Витька ей совсем опротивел. И надо же, он чуть не стал ее первым мужчиной. Уж лучше Леха. Но муж все-таки будет у нее другой. Похожий на того, который представлялся ей в мечтах. А все-таки здорово, когда вся жизнь впереди и есть время среди множества парней искать и найти того единственного, о котором всегда мечтала. От которого хотелось родить красивых и умных детишек. Которому хотелось отдать себя всю до капельки, всю без остатка... «Да... Но... Что ж теперь отдавать? Девственности-то теперь уже лишилась... Так рано... Так легко и бездарно. Не с одним, так с другим». Ей вдруг стало жаль того, чего уже нет, слезы подкатили к глазам. «Вот дура! – продолжала она ругать себя и пугать. – А вдруг тот, о котором я мечтаю, кого я в конце концов отыщу, не захочет меня взять такую? Что тогда?!»

Удар судна о пристань прервал мрачные мысли Ларисы. Даже с пээски было видно, что на пристани столпилось много народу и все с одного ее края, о который било течение, смотрели вниз на воду.

– Утопленник. Недавно прибило, – доносилось из толпы.

Прибывшие на пээске устремились поглазеть на страшное зрелище.

– Пошли и мы, Ларка, посмотрим.

– Я ни разу еще утопленника не видела, – созналась подруга.

– Тем более тогда надо посмотреть. Пошли. Будет, что рассказать. – И Томка силой потащила Ларису за собой.

Они долго проталкивались к перилам пристани.

– Ой! Девочка, Ларка... Как жалко... Да ты открой глаза, зачем лезли-то?

Лариса посмотрела вниз, почему-то задерживая дыхание и не дыша. Внизу мягко билось о причал, покачиваясь на волнах, белое-белое тело ребенка в голубеньких плавочках. Утопленница лежала лицом вниз. Недлинные пряди волос колыхались плавно на струях воды.

– Полненькая. Лет семи, – кто-то определил из толпы.

– Не девочка это вовсе, а мальчик, – уверенно сообщил осиплым голосом загорелый, белоголовый старик в тельняшке. Его черное от загара, бывалое лицо было испещрено мудрыми морщинами. Весь его вид с выпуклой грудью, прямой, подтянутой осанкой вызывал уважение. А суждения принимались за истину.

– Мужской пол, – продолжал, не спеша, объяснять он, – всплывает всегда лицом вниз. А женский – вверх... Загадка и закон природы... Исключений из этого правила я не видал... И вовсе не полный он. А раздуло его так от воды.

Лариса отпрянула от заграждения и поспешила на берег. Ее мутило. Дыхание сперло. Ей было страшно.

На берегу ребята, сидя на рюкзаках, допивали оставшуюся бутылку вина. О чем-то смеялись. И Чапа крутился весело около них, чувствуя родной берег.

Лариса не пошла к ним, она остановилась на трапе и задумалась: «Как странно все в этой жизни? Кто-то умер такой страшной смертью и качается, как не нужная вещь, на волнах. У родителей этого мальчика сейчас великое горе, они еще не видели, наверное, его тела и, может быть, даже еще надеются на чудо?.. А другие? Другие пьют и веселятся...» Она глянула в воду. Вода казалась нежной, ласковой, мягкой, теплой и совсем безобидной. Виден чистый песок на дне. Снуют стайки наивных и пугливых мальков. Ведь вода - это жизнь. И она, эта же вода, несет смерть!.. Наконец подошла Томка.

– Представляешь? Шкипер говорит, что на днях выше по течению две моторки столкнулись. Взрослые все целы, а мальчик, как вылетел из лодки, так больше его никто и не видел. Водолазы все облазили, не нашли, а он тут, рядом оказывается... Родителей ищут, чтоб сообщить. Прикинь, каково им сейчас будет?.. Смотри, вон и менты приехали, оформлять утопленника, наверное, станут!

– Какая все-таки страшная смерть, – только смогла произнести Лариса.

– Ну что, насмотрелись на мертвецов? – с пьяной ухмылкой встретил девчонок Витька.

– А вы что не ходили смотреть? – спросила Томка.

– Мы не дураки на эту гадость глазеть, аппетит себе отбивать. Утопленники, тем более, имеют свойство по ночам являться. Ха-ха.

– Не пугай, дурак.

– Сама дура. Ха-ха-ха. К тебе, Томка, первой придет. Погреться. Сегодня не уснешь. Ха-ха-ха.

Лариса не могла больше видеть Витьку. Так он ей стал противен. «И как только могла я внушить себе, что он мне нравится?!»

В автобусе Лариса стала подальше от Витьки и всю дорогу молчала. Собственно молчали все. Может, устали, а, может, просто и надоели друг другу?..

К своему подъезду Лара подошла вместе с Томкой. Той нужно было узнать, не искала ли ее мать? У подъезда сидели баба Надя с тетей Ларисы.

Девушки поздоровались.

– Только мама твоя приходила, искала тебя, – обрадовала Томку тетя Ларисы.

– Ну и?.. Что вы ей сказали-то?

– Что вы из похода еще не вернулись.

Томка опустилась на лавку с отрешенным видом, зло дуя на ни в чем не повинную челку. У нее не было слов. Она была зла и на дотошную мать, и на Ларкину тетку. Дома предстоял скандал. Ларисе стало жаль подругу.

– Да ладно, Том, не переживай. В первый раз, что ль?

– Тебе не понять, что значит иметь такую маманю. Что значит отчитываться перед этой сумасшедшей каждый раз, где была и с кем была. Все чего-то переживает, все чего-то бережет меня. Как бы кто не позарился на такое сокровище, как я.

Лариса видела, как укоризненно покачала головой баба Надя, и поспешила сменить тему.

– Ой?! А вы знаете, кого мы видели на Волге?! Утопленника! Ребенок, мальчик лет семи. В одних плавочках, качается на волнах, пухленький, как будто надули. И о пристань головкой бьется. Так жалко. Так страшно.

– Царствие ему небесное, – крестясь, со вздохом произнесла баба Надя.

– Какое Царствие?! – передразнила старуху Томка. – От него уж пахло. Теперь зароют в землю, и черви сожрут. Сначала его. А потом и всех нас – по очереди...

– Тело червям достанется. Это ты права, девочка. А вот душа его к Богу отлетит. Он ведь - ребенок еще безгрешный. А вот куда наши души отойдут, это уж Богу решать, по делам нашим. Так-то вот, девочка.

– Девочка, девочка. Да я, может, уж и не девочка вовсе. Нету Бога. Это любой октябренок знает. Старухи Его со страху выдумали перед смертью да еще и молодых агитируют. Может, состарюсь когда, и я поверю. Но пока извините, до свиданья.

Встала и зашагала решительно домой, настраиваясь на долгий и тяжелый бой с матерью.

– Баба Надь, вы только не обижайтесь, – не поднимая глаз, произнесла Лариса. – А почему Бог не спас мальчика, что не жалко Ему?

– Ну вот и ты, Ларочка, засомневалась. Как же не спас? Тело тленно. Но душа вечна. Душу он его спас, а это – важнее.

– Для чего ж рождаться тогда ему было? Может, сразу бы в рай? А то родителям горе какое.

– Пути Господни, девочка, неисповедимы. Они так мудры, что нам лучше и не вникать. Бога человек не в состоянии вместить. Одно надо нам запомнить: Бог – Отец наш. Он нас любит, как детей своих. И желает нам только добра. Но непослушных детей своих, как истинно любящий Отец, он порой, для нашей же пользы, и испытывает, и наказывает. Кто знает, испытание или наказание наслал Он на родителей мальчика? Дьявол-искуситель – самый первый гордец – искушает нас по любому поводу такие вопросы задавать и в Боге сомневаться. И чем легче мы сомневаемся, тем больше грешим. Грех-то поначалу всегда сладок кажется, но потом, вскорости, по времени, человеку понятно становится, что зря согрешил, но изменить уже бывает многого и нельзя. Одно, дочка, запомни – никогда не поздно в грехе своем покаяться...

Тут, как по заказу, будто в подтверждении слов старушки, сверкнула молния, и ударил такой залп грома, что все вздрогнули. Баба Надя, а на нее глядя и тетя Ларисы, перекрестились. Дождь хлынул разом, как из ведра, все поспешили в подъезд, но самым первым заскочил в него Чапа...

Утром, проснувшись, Лариса стала как всегда восстанавливать события вчерашнего дня. Сначала она вспомнила об утопленнике. Как хорошо, что он не приснился ей, а это вполне могло быть. Ведь каждую ночь, почти без исключения, она видела сны. И причем цветные, как ребенок. Ребенок?.. Она вспомнила, что теперь она, пожалуй, навсегда уже отрезана от детства. Ведь она теперь – женщина. Странно. Такой простой и быстрый переход из одного состояния в другое. Немного быстротечной ласки, немного возни в темноте, чуть-чуть боли и вот на тебе. Из девушки получилась женщина. Она теперь такая же, как многие другие. Как ее учителя, например. Нет теперь у них того превосходства, которое они всегда демонстрировали перед своими ученицами. Будто они обладают чем-то тайным, загадочным, значимым, и для их подопечных пока непостижимым. А тайное-то, такое загадочное и манящее – оказалось таким банальным, простым и, как ей теперь казалось, даже нелепым и смешным делом. Чем они гордились? Откуда у них такое высокомерие? Ах, как хотелось бы ей теперь бросить всем учителям в лицо: «Да, я такая же, как и вы! Не надо напускной таинственности, не надо деланных и самодовольных лиц, я в курсе всех дел, тети!..»

Толчок в запертую дверь, а потом звонок, и лай Чапы заставили вздрогнуть Ларису. «Тетя на дежурстве, да у нее и ключи есть. Кто ж в такую рань? – Сердце ее тревожно забилось. – Неужели отец? Неужели раньше освободили?»

– Кто? – крикнула Лара прямо с постели.

– Да я. Открывай, зайчиха, – услышала она бодрый голос Томки.

Лариса с радостью побежала открывать ей дверь.

– Все дрыхнешь, недевочка? – Оставив пустое ведро из-под мусора у порога, Томка прошла в комнату. – Домашний арест объявила. Представляешь? До самой школы на улицу ни ногой. Вот вырвалась, под благовидным предлогом, – кивнула она на ведро.

– Здорово досталось, Том?

– Да-а! – махнула рукой Томка. – Все не передать. Но главное... Ты сейчас упадешь, что она выдумала вчера: «Пойдем, – говорит, – завтра к гинекологу». Представляешь? Я напугалась!.. Ведь из дома может выгнать эта бешеная. А утром, смотрю, не вспоминает уже. Сама боится. А вдруг?! И что тогда?! Вот что я пережила вчера, подруга. Теперь вообще меня пасти будет. Только вот поздновато, маманя. Да и для кого, собственно, беречь-то и зачем? Сейчас девственность не в моде, правда, Ларисик?

– Не знаю, – откровенно созналась Лариса.

– Ну, положим, не знаешь. Зато знаешь другое. И вот ответь мне теперь честно и откровенно, как своей сестре. Ведь мы, как сестры с тобой, правда?

– Правда.

– Тогда отвечай, глядя прямо в глаза. Тебе Леха нравится? Нужен он тебе?.. Не смейся, не отводи глаз. Я очень серьезно спрашиваю. Нужен?

– Да вроде нет, Том. Парень он хороший, но что с ним дальше делать, я просто не знаю. Меня он больше не интересует. А что, Том? Тебе, что ль, нужен стал?

– Так ты правду мне говоришь? Отвечай еще раз. Правда, не нужен?

– Да, не нужен, не нужен.

– Ой, Ларочка, – неожиданно бросилась Томка на подругу. – Дай, расцелую я тебя. Значит, мой он? Мне его отдаешь?

– Да бери, пожалуйста. Я ведь на него никаких прав не имею.

– Имеешь, глупая. Еще как имеешь. Нравишься ты ему очень. И ты это знаешь, только, как всегда, хитришь. Да и зачем он тебе? С твоими данными ты любого парня можешь охмурить. А мне бы и этот сошел в мужья. Это я языком только смелая, Ларка. А так я ж не дура. Я ведь знаю, что дурнушка, кто на меня больно кинется? Леха – это мой надежный тыл будет. На всякий случай, для уверенности в будущем. Такие мужики – однолюбы, такие не предадут. Главное теперь, чтоб ты его от себя оттолкнула, и я бы его в себя постаралась влюбить. Трудная задача, но разрешимая. А тебя, Ларка, я выдам замуж – не дрейфь. Найдем высокого, красивого, богатого.

– Откуда ты знаешь, какого я хочу?

– Такого все девки хотят. Ведь мы – слабый пол. Оттого хотим все сразу, да самого лучшего и побыстрее.

– Хотеть-то не вредно. Да кто все сразу имеет? Такого не бывает. Посмотри вокруг.

– Ну, дорогая, если сразу крылья опускать, тогда конечно. Выйдешь за пьяницу, родишь от него гэпетэушника, будешь верной женой и вечно битой за это. Нет, этот расклад пусть дураков устраивает. Мы же будем богатыми, Ларка, жизнь-то одна. Будем жить весело, а надо будет и любовников заведем. Эх, и красиво будем жить! Только слушай меня. Планы у меня уже наработаны.

– Да, но Леха-то не богатый, а ты глаз на него...

– Ерунда, Лара, не богатый, так будет. Он работящий, я не слезу с него, пока не разбогатеет. Я уже и работу ему подыскала на будущее – таксистом. Только... – неожиданно переменилась в лице Томка. И, уж очень серьезно глядя в глаза Ларисе и погрозив пальцем, предупредила. – Не вздумай с Лехой больше крутить. Ты слово дала. Учти, во мне иногда такой зверь завозится, что я и сама его боюсь. Я очень ревнива. Сама не знаю, на что способна. И попрошу тебя, как подругу, не напоминай мне больше, что у вас с ним за Волгой было. Я и без тебя теперь это до конца жизни, наверное, забыть не смогу.

Никогда еще Лариса не видела таких глаз у подруги. Ей стало даже жутко. Но через мгновенье Томка снова стала прежней – веселой и беспечной.

– Ну ладно, подруга, – хлопнула она Ларису по плечу. – Спасибо за подарок, за Леху. Я знаю, ты не обманешь сестренку. – Она чмокнула Ларису в щеку и направилась к двери. – Маманя, наверное, уже на поиски собралась. Покедова. Навещай арестантку...

6

«Удивительное свойство у времени, – размышляла Лариса, уже сидя за партой. – Оно как будто издевается над людьми. Когда человеку хорошо, оно – летит. Когда плохо – тянется бесконечно. Каникулы пролетели будто день один, школа же будет тянуться, как томительное заключение. Проучились-то всего одну четверть. Это узаконенная, обязательная каторга для молодежи. Может быть, общество боится молодых и поэтому ограничивает их свободу под предлогом получения знаний? Семеныч бубнит что-то об интеграле. На кой черт он нам сдался?!»

Она уже несколько раз пробегала глазами по классу – все скучают. Девчонки вздыхают, смотрят в окна и о чем-то мечтают. Кстати, этим летом не одни они с Томкой «отличились». Полкласса расстались со своей тяжелой ношей – девственностью. А Светка даже забеременела и решила рожать. Никто, даже мать, не смогли ее уговорить на аборт. Как говорит Томка: «Дурное дело нехитрое, пусть убивает свою молодость». Сама же Лариса, если б с ней это случилось, наверное, просто бы сошла с ума, не зная, на что решиться. Хорошо, что еще обошлось в тот раз. Дело-то это, оказывается, еще и опасное. Семеныч продолжал рисовать каракули на доске. Девчонки считали его – «ничего». «Но я б с ним не стала, – мелькнула в голове, как будто бы и не ее вовсе, мысль. А потом снова пошли вроде ее, родные думки: – Во-первых, он староват, ему – тридцать шесть. Одевается плохо и вообще неопрятный какой-то. Вот встал, как дурак. Брючина задралась до колена, а носок странного цвета съехал с волосатой ноги совсем на туфель». Она прямо физически будто почувствовала запах его носков. Ее передернуло.

– Что, Задовалова? Замерзла? – спросил громко всевидящий Семеныч. – А ведь у батареи сидишь. Как ты там вообще не испеклась? Ноябрь месяц, а они уже врубили отопление на всю! Хотели как лучше, наверное, а получилось... Ну ладно, продолжим. – Он повернулся к доске, но продолжил снова не по теме: – Ничего, Задовалова, потерпи. Я знаю, это тебя от математики передергивает. Все вы школу за ад считаете. Думаете, наивные, что взрослая, самостоятельная жизнь это манна небесная. Помяните мое слово, через десяток лет школьную жизнь, как рай вспоминать будете. Каждый из вас хлебнет уже за это время...

«Шел бы ты, дядя...» – подумала про себя Лариса, она видела по ухмылкам ребят, как глубоко им начихать на рассуждения мудрого Семеныча. В одном он прав, что жарко и душно, и это тоже свойство ада. И еще скучно. Скучно без Томки. Она не то приболела, не то закосила. Надо зайти узнать. Она ведь запаслась кипой конвертов и ждет не дождется письма от Лехи. А он, как в армию забрали, еще никому не написал. Мать его и то уж извелась. Да прошел-то месяц всего, чего паниковать? Лара, верная данному слову, отшивала Леху, как могла. А он, словно заколдовали его, после Волги будто прилип к ней. И на проводах глаз с нее не сводил. Томка же буквально рвала и метала из-за этого. И как ни старались подруги, а написать он все-таки Ларисе пообещал, а не ей. Хорошо Томка не слышала, не поверила бы, что она здесь не при чем. Больше того, если б Томка знала, что Леха и ночью к ней приходил... Нет, конечно, Лара его не впустила. Хотя... Хотя, может, и очень сама хотела бы это сделать. Ведь природа требовала своего. После того, как она стала женщиной, ее еще с большей силой потянуло к мужской половине. В транспорте, на улице, даже в классе она заглядывалась на парней с тайным желанием. Такие мысли приходили в голову, такие фантазии, такие снились сны, что самой было стыдно. А недавно приснился вообще кошмар! Во сне к ней явился – бес! Почему? Она ведь никогда о них не думала, тем более не верила ни в какую чертовщину. Видела она черта только в кино по Гоголю. И там он был совсем иной. Рыжий, смешной и совсем нестрашный. А этот?! Ни хвоста, ни рогов она у него не заметила. Он был щегольски одет и причем не в современную одежду. На нем был голубой фрак, белая сорочка в кружевах, голубая манишка под фраком, с часами в кармашке. Голубые облегающие брюки, белые носки и черные лаковые туфли. На голове сдвинутый лихо на затылок невысокий, голубой цилиндр с атласной лентой вокруг. Руки были в белых перчатках. Из-под цилиндра выбивались жесткие, густые, черные волосы. Низкий, очень низкий и узкий лоб. Короткие, но широкие, жесткие, черные брови. Сразу же под ними маленькие, блестящие, черные колючие глазки. Чуть ниже глаз, на месте носа, торчало наипротивнейшее рыло с мокрым, мясистым пятачком. Что было особо удивительным, так это цвет его лица, а вернее морды. Она была нежно-розовой, и кожа казалась необычайно гладкой. Черт сидел на небольшом диванчике в развязной позе, широко расставив ноги. Одна рука его лежала на спинке диванчика, кисть другой покоилась между ног. Ехидно улыбаясь, он хрипловатым, скрипучим голосом спросил:

– Что? Трахаться хочешь? – Подмигнул, достал часы на цепочке и, глянув на них, сообщил: – Потерпи. Пока рановато. Еще успеем потрахаться. От души! – И расхохотался, трясясь будто в припадке всем телом. Его хрип перешел в храп, хрюканье, а потом в визг и свист. Рыло его при этом тряслось и моталось, казалось, оно было очень мягким. Отверстия на пятаке то сужались, то расширялись. Из них летели во все стороны брызги. Когда они попали в лицо Ларисе, ей стало противно до тошноты, и она наконец проснулась. В ушах еще стоял визг, будто от тысячи крыс, даже запах стоял еще долго будто крысиный. Но главное все-таки, ее лицо. Оно казалось ей в чем-то липком. Ее трясло от страха и брезгливости, она с ожесточением терла щеки о пододеяльник, пока до сознания не дошло, что это был всего лишь сон. «Какой ужас! К чему приснился этот кошмар?!» Когда она рассказала об этом видении Томке, та очень быстро и просто его разгадала.

– Мужика тебе срочно надо, дорогая. Мужика. Будет нормальная половая жизнь, и исчезнут твои кошмары.

«А может, она и права? Только вот где его взять-то, этого мужика?» С чужими Лариса не умела знакомиться, своих же парней забрали в армию. А Витька – дурак – доигрался, его посадили. Как и обещал, он завалил экзамены. Последнее время все по ресторанам с чужими девками гулял. Дяде спасибо – привил интерес к этим заведениям. Как-то раз денег, видно, не хватило, чтоб расплатиться по счету, и пошел он добывать их на улицу. В темном месте вырвал у женщины сумочку и бежать. Женщина крик подняла, мужик какой-то схватил его, да сильный, видать, попался. Поняв, что не вырваться, Витька ножом и пырнул мужика. Не помогло, задержали его. Пострадавший майором милиции оказался, домой шел с работы в штатском. И связи дядины не помогли, дошло дело до суда, хотя и дали по минимуму – пять лет.

- Дурак, – сказала про него Томка. – Пусть теперь посидит, может, ума там наберется.

«Если бы там набирались ума, – с горечью думала Лариса, – У моего бы папы уже не голова была, а ЭВМ». Скоро, очень скоро предстоит встреча с ним. Это могло произойти в любой день. «Ни одна зараза так и не прибрала. Болезни, наверное, только для хороших людей существуют. И не прибил никто, пачкаться, наверное, не захотели просто...»

Зазвенел звонок с последнего урока. «Наконец-то». Домой идти, по понятным причинам, не хотелось. Какое-то нехорошее предчувствие томило душу. Как и намеревалась, она направилась навестить Томку...

– Ну, как дела почтовые? – с порога опросила она подругу, видя ее в полном здравии.

– Представляешь, письмо получила.

– Да ну? – искренне удивилась Лариса. – Поздравляю.

– Погоди пока поздравлять. Письмо-то от Витьки с зоны.

– Вот это да? Чего не ожидаешь, то и случается.

– Не говори, ждешь от солдата, получаешь от зэка.

– И что он пишет?

– Прочти сама.

– Да ну его, неохота. Вкратце хоть расскажи.

– Вкратце там очень тяжко и совсем, видно, не курорт. Он, наверное, чуть не плакал, когда писал это письмо. Стоны одни да жалобы. А еще, собственно, и не сидел, а что ж дальше-то будет? Вспоминает умиленно о наших сараях, походе за Волгу, мне чуть в любви не объясняется. О ресторанах, кстати, ни слова, его, наверное, теперь тошнит от них.

– Да, – вздохнула Лариса. – Какая сложная все-таки штука – эта жизнь. Если б на юриста согласился учиться, глядишь, других бы сажал. Не захотел, теперь вот сам сидит... Ну и что ж ты, напишешь ему?

– Да ты что, Задовалова? Посмотри на меня внимательней. Я что, похожа на дуру? С зэком переписываться?! Сначала письма, потом передачи-посылочки. А освободится, и замуж за него выходи? Они же все конченные оттуда приходят. Деградаты! А этот уже за нож сидит. На фиг надо! Хочешь, на письмо отвечай ему сама. А меня увольте. Да он сейчас хоть с бабой Ягой готов переписываться, лишь бы присосаться к кому-нибудь.

– Да я так, Том, просто жалко его немножко...

– От Лехи-то ничего нет, подруга? – неожиданно, глядя прямо в глаза Ларисе, перебила ее Томка.

– Откуда?! Ты что, Том?! Я бы сразу к тебе с письмом пришла и читать бы одна не стала.

– Смотри, сестренка, я тебе верю. Договор дороже денег. Пахан не пришел еще?

– Да кто его знает? Сейчас домой пойдешь, а он там. Одна эта мысль меня до истерики доводит. Убила бы его!

– Понимаю, сестренка, – похлопала Ларису по плечу Томка. – В семье не без урода. У самой вон чокнутая, хочет мне на старости лет братика подарить. Позорница! Потаскуха! Ладно бы от мужа, а то неизвестно от какого дяди. И я б убила ее вместе с детенышем, не будь бабой.

– Ты что, Том?!

– А что?! Тебе, значит, можно отца ненавидеть, а мне мать нельзя?

– Мать есть мать.

– Один черт! Если они дураки и жить мешают!!! Не то, что в школу показаться, мне вообще из дома теперь хоть не выходи. Смеются ведь все, шепчутся! А еще за мной следила – дрянь! Ничего в жизни не дала мне, все наследство – эта грязная хрущевка. А теперь и она мимо носа уходит. Что делать? Как жить? Отравиться к черту, что ли?!

– Да брось ты, Том.

– Сама брось, Задовалова. Удивляюсь я тебе, какая ты толстокожая... Слушай лучше, что я придумала. Нас обеих касается. Ты говоришь, черт тебе приснился в голубом. Так это меня не удивило. Это еще что? Я тебе не рассказывала, да и никому, потому что думала, что за сумасшедшую примут. Думала, что со мной одной это только. Теперь я знаю точно, что все это есть. Когда девицей стала, ну, понимаешь... Очень мне муторно было. Изнывала я вся душой и телом. Желания там всякие нескромные в голову лезли. Фантазии... Ну, ты знаешь, бывает это с нами. Мы же живые – не бревна... Короче, мне тоже они приснились, только не такие. А маленькие, шустрые, мягкие, как котята, рыжие и ужасно злые. И ужасно сильные. Они очень, очень сильные, оказывается, Задовалова. Они гораздо сильнее нас. С койки столкнули меня, поставили на четвереньки и давай гонять меня по комнате. А я скачу лошадью, как дура, и ничего против них поделать не могу, даже крикнуть. А они смеются и пищат, как мыши, и пахло от них мышами. Устала я за ночь, а они все не отстают. Я уж все передумала, все вспомнила и перепробовала. Только подумаю матом их послать, они уже знают и ну гонять еще сильнее. Только подумала дулю им показать, вроде слыхала, так делать надо, а они еще пуще пищат. Если б молитву какую прочитать, может, и отстали бы – да не знаю. Наконец, сообразила перекреститься. Слышу – затихли. А рука не поднимается, напряглась, аж вспотела вся и кулак словно копытом, будто гирей пудовой, еле-еле перекрестилась. И сгинула нечисть! Сил не было на койку залезть. Так и уснула на полу. А ноги с неделю болели. Вот и думай, что хочешь после этого, 3адовалова. Не знаю, что и как, но что-то сверхъестественное есть...

Лариса сидела, раскрыв широко глаза и рот, и слова не могла выговорить.

– Закрой рот, а то сквозняк, горло простудишь, – пошутила Томка. – И слушай дальше. Книгу, мне принесли – перепечатку. «Черная и белая магия» называется. Это тебе не кырло-мырло с ихними манифестами. Книга серьезная, у нас запрещенная. Так вот я вычитала в ней, что, если в жизни кто из людей мешает тебе, есть простой способ. Поставить свечку этому человеку в церкви за упокой. Завтра идем с тобой в церковь и ставим, я – матери, ты – отцу. Может, что и выйдет из этого. И проблемы наши будут решены. – И она засмеялась каким-то странным, нехорошим смехом.

– Нет-нет, Том, так нельзя, – попятилась к двери Лариса.

– Ну, я так и знала, Задовалова! Что ты дура и трусиха! Иди вон тогда отсюда! Беги к своему папочке и не жалуйся больше на него!

Лариса, не помня себя, бросилась домой, ей вдруг стало страшно, как никогда в жизни. Но еще больший ужас ждал ее дома. Дверь оказалась открытой. В прихожке стояли сапоги отца... Руки у Ларисы бессильно опустились, она привалилась спиной к косяку. Заходить в комнату не хотелось. В прихожку заглянул отец. Лицо его морщилось в приторной улыбке. Десны были почти без зубов, голова облысела и стала будто бы меньше, да и весь он как-то съежился и стал ниже, постарел на двадцать лет. Его можно было бы даже пожалеть. Если бы не ехидная улыбка и злые глазки.

– О?! Дочура пожаловала. Заходи-проходи. Иль не рада батяньке? А я, как всегда, сюрпризом, без всякой писульки. Вы ведь меня тоже почтой не жаловали. За все шесть лет ни письмеца, ни открыточки. Ни с Новым годом, ни с днем рождения. Мужики получат, бывало, из дома весточку и плачут. А мне завидно... Я уж не говорю о посылочке, хотя б с куревом иль носками... – начал он сразу с упреков. – К другим на свиданку за тысячу верст приезжают. А меня даже, когда рядышком сидел, никто не навестил.

Лариса молча прошла мимо отца в комнату и стала переодеваться за дверцей шифоньера. Проходя рядом, она сразу почувствовала знакомый ненавистный запах, а заметив еще, что стала выше его, с презреньем сморщилась. Такое поведение дочери еще больше разозлило отца.

– Да, подросла ты. Повзрослела, созрела... Товар хоть куда. Аппетитная телка. Небось уже трахаешься вовсю? Ха-ха.

– Придурок! – выглянув из-за дверцы, внятно произнесла Лариса. – Был им! И помрешь им!

– Это так ты отца встречаешь?! После шести лет?! «Придурок»?! Да меня все уважали в зоне. По имени и отчеству звали. Что ты в людях понимаешь?.. «Помрешь», – передразнил он дочь. – Пока не собираюсь. Еще неизвестно, кого Бог первым-то приберет. Тетку я вон твою уже чуть до инфаркта не довел. Да! И сапогом ей под зад приложился. Потому что это она тебя ненавидеть отца научила.

Лариса обвела комнату взглядом. Тетиных вещей не было. Значит, действительно выгнал.

– Она больная, дурак! Ей нервничать нельзя.

– Я гляжу, язык у тебя вострый стал. Смотри. Напьюсь – притуплю! Пьяный я не такой сдержанный. Тетку пожалела. Больная она. А я не больной? – Он притворно закашлялся, держась рукой за грудь. – У меня тубик в закрытой форме. Еще годик посидел и, может быть, каюк. Мне питаться теперь надо хорошо. Отца бы лучше пожалела. Я че в жизни видел-то? Один только деликатес пробовал – сало. И то уж забыл, когда ел. Это вы тут груди наедали, а я гнил там ни за что, ни про что. – Голос его сорвался, лицо искривилось, потекло и зашмыгало, стало еще больше отталкивающим.

– А где Чапа? – вдруг вспомнила о собаке Лариса.

Отец перестал плакать так же внезапно, как и начал. Его лицо снова растянулось в ехидной улыбке.

– Это кобель, што ль? А-а?! Напугалась?

– Где собака, спрашиваю?!

– Да жив твой кабысдох... Пока жив. Я поссать его выпустил. Но если будешь своего Чапу больше отца почитать. Я его...

– Только попробуй! Только сделай ему что-нибудь! – приближаясь к отцу, пригрозила Лариса.

– Ну, что будет? Что? – ехидно строя рожи, дразнил ее отец.

Лариса не выдержала и замахнулась на него. Он же, не испугавшись, наоборот сам проворно подскочил к ней и сильно, снизу, ударил в лицо. Из носа дочери хлынула кровь, она вскрикнула, закрыв лицо руками, но отцу было этого мало. Он повалил ее на пол, прижал лицо к полу и, заломив больно руку за спину, уселся на нее верхом.

– Но, лошадка! Ха-ха-ха. Будешь еще на папку бросаться-лягаться?! Я не таких в зоне объезжал, силенок у меня на тебя хватит еще. – Он ударил, издеваясь, ладонью Ларису по заднему месту. – А наперед еще хуже будет! – пообещал он дочери, вставая с нее с победоносным видом.

А Лариса еще долго лежала на полу, рыдая от обиды и бессилия...

На следующее утро, открыв на звонок дверь, Томка увидела на пороге бледную Ларису.

– Едем в церковь, – были первые ее слова...

Несмотря на воскресенье, в церкви было малолюдно. Но служба независимо от этого шла по своим законам, чинно, не спеша, с песнопениями.

Шустрая Томка быстро узнала, где купить свечи и куда их ставят за упокой. Она подала одну свечу Ларисе.

– Я купила: потолще которые и подороже. Чтоб побыстрее наши мучения закончились.

Молодых в храме не было, одни старухи, а потому Томке с Ларой казалось, что все смотрят именно на них. Ларисе же мерещилось, что и с икон и со стен лики смотрят на них строго и осуждающе. Если б не Томка, Лариса все-таки не решилась на такое. Она бы давно в страхе убежала отсюда. Томка же подвела подругу к нужной подсвечнице у поминального стола. Здесь сильно пахло ладаном. Именно этот запах вдруг напомнил Ларисе тот далекий момент из ее детства, когда в первый и последний раз она причащалась. Но странным показалось то, что сейчас ей этот запах очень не понравился. От него ее бросало в жар и не хватало воздуха. И еще было несоответствие с детским впечатлением о церкви: несмотря на зажженные свечи, было темно. Окна находились высоко и казались маленькими. Цвета внутри храма преобладали золотисто-коричневые.

– Ларка, – толкнула подругу Томка, – хорош спать, зажигай и ставь. Дело сделаем и бегом отсюда, пока из знакомых кто не увидел. Ну? Давай, говори.

– Что говорить?

– Ставлю свечку за упокой раба такого-то. Имя отца. Давай одновременно, чтоб все честно. А то я знаю тебя. Я скажу, а ты передумаешь. Ну? Три-четыре.

Они произнесли одновременно заклинание. Томка, глядя на подругу и внимательно прислушиваясь к ее словам. А Лариса не слышала ни Томку, ни себя. Она была будто во сне. Будто в каком-то дурмане. Почувствовала только, что Томка уже тянет ее к выходу. Но Ларисе не хотелось так быстро уходить из церкви. Она оглянулась и увидела, как часть людей выстраивается в небольшую очередь для Святого Причастия. Помня из детства то прекрасное ощущение счастья, она вдруг захотела испытать все снова. Она вырвала свою руку у Томки и решительно направилась к ожидающим Святых Тайн.

– Ты куда, Ларка?

– Я хочу опять попробовать. Это очень вкусно, Том. Народу же немного.

Томка с ворчаньем встала рядом, то и дело озираясь по сторонам.

– Ларка, они же все с одной ложки хлебают. Ты че, после этих старух тоже будешь?

– А ты?

– Я не дура, заразу всякую подхватывать.

– Понимаешь, Том, и я б не стала, но так хочется вспомнить детство.

– Раба Божья? – глядя на Ларису, вопросительно произнес священник.

– Лариса. – Она открыла рот, увидев ложечку, подаваемую ей.

Но вдруг ложечка остановилась.

– А ты, дочь моя, грехи свои исповедовала?

– Нет, – машинально ответила Лариса.

– Тогда причащаться ты не можешь. Прочти правила причащения, выполни их и тогда приходи. – И повернулся к следующей женщине. – Раба Божья?

– Ну и обойдемся без вашего вермута, – вступилась за подругу Томка. – Пошли, Лар, нас здесь не поняли.

Лара вышла из храма, будто побитая. С одной стороны, она винила себя за то плохое, может, даже ужасное, что она совершила здесь вместе с подругой, но с другой стороны, она злилась на священника, что не дал ей испытать то, что она так хотела. Когда ведь еще попадешь в церковь? Зло все-таки взяло верх над чувством вины.

– Действительно, Том. Вино бордовое какое-то, может, действительно вермут. А в детстве почему-то нежно-розовым показалось.

– Так раньше они кагор давали. А сейчас жадничают, самим, видно, не хватает. Попы ж все пьяницы. Похмелятся и пудрят мозги старухам.

– А с молодыми-то у них не больно, получается, правда, Том.

– Правда, Лар. Не жалей ни о чем. Главное, чтоб не зря промотались в такую даль. Чтоб все вышло, как загадали, да побыстрее.

Дома Ларису ожидал снова неприятный сюрприз. Вся мебель в комнате и даже на кухне была переставлена, нелепо, глупо и неудобно.

– Ты что натворил? Кто просил тебя все передвигать?

– А захотел и передвинул. Пока я хозяин! Ты еще ни одну вещь не купила.

– Ты, что ль, нажил? Мама все покупала.

– Много ты знаешь, на чьи деньги она покупала, сопля! Хватит, по-вашему, теперь по-моему маленько поживем.

– Ну и живи тогда один, как хочешь! – И она бросилась собирать свои вещи, то и дело вытирая бегущие беспрестанно слезы.

– А бежать-то тебе и некуда, дорогуша, – крикнул вслед ей отец. – Вернешься, как миленькая...

Тетя встретила племянницу больше с испугом, чем с радостью. Казалось, что все, что рассказала Лариса, трогает ее поскольку постольку. Она пила пилюли, заваривала какие-то травы. И в конце концов обратилась к Ларисе с просьбой.

– Ларочка, пожалуйста, больше ничего не рассказывай. Ты еще молодая, у тебя нервы крепкие, здоровье хорошее. Так пожалей свою тетю. У меня все надорвано. Я устала от ваших проблем, они у вас никогда не кончатся. Но что ж делать-то теперь? Я тебя вырастила, сделала, что могла. Ну, отец - крест твой на всю, видно, жизнь. Придется терпеть, Лара. Не знаю. Придумай сама, что-нибудь. Я не советчик теперь, я больной человек. Я устала и хочу пожить одна.

Лара взяла свою сумку и пошла к выходу. Остаток дня она бродила недалеко от своего двора, подходя иногда к подъезду и заглядывая в свои окна. Несколько раз она уже бралась за ручку двери, но гордость мешала, не хотелось, чтоб вышло по его, по-отцовски. В глубине души она, конечно, понимала, что он прав. В том смысле, что бежать некуда и не к кому. В свои без малого семнадцать она бесправное, бессильное существо... Неожиданно для себя она подошла к Томкиному дому.

«А чем не выход? – подумала Лариса. – Ведь Томка сама не раз у нас ночевала. Не должна ее мама быть против».

Томка встретила подругу с радостью.

– О! Какие люди! Ты че зареванная? Ба, да с пожитками? Проходь смело, я одна.

Томка с матерью жила в двухкомнатной квартире. Одна комната была лично ее. «Так здорово, – думала всегда Лариса. – Захлопнула свою дверь и отрешилась от всего мира. Хоть бы на время...»

– На-ка, дорогая. Прими дозу. Тебе успокоиться надо, – подала подруга полный стакан вина. – Вино глуховое – «Портвейн пятнадцатый». Я как знала, взяла большую бутылку. Пей смело до дна. Вот молодец. А за это держи свою любимую «Кара-Кумку» на закуску. Курить будешь? Ну и зря. А я закурю. Ну как, полегчало? То-то. Винцо помогает, по себе знаю.

– Том, а как же мать? Придет, а накурено.

– Плюнь. Я чихала теперь на нее. Ну, ты давай, быстрей приходи в себя и рассказывай. Я, конечно, уже поняла – дело в пахане. Ты об­легчай душу, а я буду анализировать, как Шерлок Холмс.

Пуская кольца из сигаретного дыма, Томка выслушала грустный рассказ подруги молча, ни разу не перебивая даже вопросом. А когда Лариса закончила, со вздохом произнесла.

– Дело твое ясное, что дело оно темное... Жаль, что железной дороги рядом нет.

– Почему?

– Да я напоила б его и на рельсы положила. Никто б и разбираться потом не стал, и маманьку бы мою с ним заодно...

– Завидую я, Томка, смелости твоей, ты такая решительная, – после некоторой паузы ответила Лара.

– Была б решительная, – приблизила Томка лицо к Ларисе и заговорщицки, вполголоса продолжила, – давно бы уже на что-нибудь решилась. А не надеялась, как дура, на какие-то свечки.

Ларисе опять стало страшно с подругой. Коридорная дверь открылась, и они услышали из прихожей голос матери.

– Ты дома, Том?

– А ты что, пальто на вешалке не видишь?

– Вижу. У нас что, еще и гости?

– Не у вас, а у меня.

Через некоторое время дверь в Томкину комнату открылась и в нее заглянула ее мать.

– Здравствуй, Ларочка.

– Здрасте.

– Вы что, курите, что ли?

– Ты только это хотела спросить? – огрызнулась Томка.

– Не только. Просто темно уже, Лара домой не забоится идти?

– Не твое дело. Мы сами разберемся, а темно – не значит поздно. О животике своем лучше беспокойся.

– А почему это ты с матерью так разговариваешь? Да еще при посторонних?

– Нет. Другая бы, если не понравилось, давно бы уже дверь закрыла. А эта все пристает.

– Ну, подожди! – хлопнула дверью Томкина мать. И понесла что-то ругательное на Томку, но та включила магнитофон и заглушила ее.

– Пусть побесится, – кричала с ехидной улыбкой Ларисе подруга.

– Она ж беременная, ей бы не надо психовать.

– Слушай, – сделала тише магнитофон Томка, – я че-то не пойму, на чьей ты стороне?

– На твоей, конечно, – опустив глаза, ответила Лара.

– Ну, а че ж тогда? И потом, ведь нормальные люди в сорок лет этим уже не занимаются. Родит вот не мышонка, не лягушку, сама не знай, сколько протянет, а я мучайся с ним? Эх! Дура, она и есть дура! На вот лучше книжку посмотри. Ту, про магию. В ней и гороскоп есть. На Западе даже президенты изучают свой гороскоп. А у нас – вечное болото. Кругом один Ленин и партия, больше на свете будто и нет ничего. Я свой знак уже смотрела. Мой - скорпион, ну все, как будто с меня, списали. А ты - козерог, про тебя кое-что сходится. Только учти, дорогая, женщины твоего знака, если уж опускаются, то до самого дна. Ха-ха. Ну давай, подруга, еще помаленьку опустимся.

Только они подняли стаканы, как неожиданно дверь в комнату опять отворилась.

– Вот они чем занимаются?! А я-то думаю, что это дочь моя такая возбужденная?!

– Стучаться надо, колхозница.

– Это я в своей квартире стучаться должна?

– Не в своей, а нашей. Ее отец зарабатывал для меня, а не для каких-то там – неизвестно от кого.

Снова со злостью хлопнула дверь. Потом через некоторое время из-за нее послышался заискивающий голос Томкиной матери.

– Ларочка, допьешь свое вино, подойди ко мне, пожалуйста, на кухню.

– Что она хочет? – растерянно спросила Лара подругу.

– Да ну ее!.. О школе что-нибудь иль о будущей профессии, сходи, чтоб отстала побыстрей, и сюда. Музон послушаем. Мне кассету новую дали...

– Лариса, – уже официальным тоном встретила на кухне ее Томкина мама. – Я давно уже хотела поговорить с тобой. Ты с самого детства дружишь с Томой. Я в вашу дружбу никогда не вмешивалась, но, как я понимаю теперь, зря! Ты мне испортила дочь! Конечно, тут, может, не только твоя вина. Ты без матери росла, беспризорно, да еще отец твой. Может, и его кровь виновата. Но результат вашей дружбы – вот он! Налицо! Ты по ресторанам Тому учишь ходить, за Волгу с парнями ее затащила. Короче, я не разрешаю тебе дружить с Томой! И к нам больше не приходи! Допивай свое вино, докуривай! И уматывай отсюда, чтобы больше духу твоего у нас не было! – уже истерическим голосом закончила она, так и не дав ни слова вымолвить Ларисе.

Снова у той брызнули слезы из глаз, и она бросилась к своей одежде. Одевалась уже на ходу, сбегая по лестнице.

Томка догнала ее на улице.

– Куда ты подалась, подруга? Вернись. Я счас эту дуру сама выгоню.

– Пусти! – вырвалась Лариса и побежала прочь.

– Куда ж ты теперь, Лар?

Не дождавшись ответа, сжав кулаки и стиснув зубы, Томка направилась домой.

У отца были гости – три местных алкаша. Увидев Ларису, они заискивающе поздоровались, зная, что женский пол их, как правило, не переносит и всегда гонит вон.

– Ну, мы пойдем?

– Сидеть, я сказал. – Отец явно командовал этой троицей, пользуясь авторитетом много сидевшего зэка.

– Дочка, – играя роль любимого отца, обратился он к Ларисе, – сбегай за бутылочкой, уважь старших.

Лариса увидела довольного Чапу, который крутился между мужиками, не обращая внимания на хозяйку. Ему видно нравилась мужская компания, они гладили его и смеялись, подшучивая над ним, а он весело подлаивал. Строить из себя снова гордую Лара не могла да и устала уже. На столе у мужиков лежали аппетитные соленые огурчики, лук и копченое сало. А Ларисе так хотелось есть.

– Уважь, дочура, – повторил отец, тоже ломая голову, в какую сторону качнется сейчас у Ларисы маятник. А маятник дрогнул и качнулся в сторону отца.

– Давай деньги, пап. А что еще-то брать?

– Ну, вот и молодец, – схватил сразу быка за рога отец. – У меня дочура послушница, она воспитанная, отца любит. Не то, что другие. На-ка, Ларик, пятерочку, возьми бутылку водки, хлеба ржаного, а на сдачу себе что-нибудь.

Лара взяла деньги и вышла. А на улице скомкала со злостью его пятерку. Она видела, с каким лицом он подавал ей эти деньги. Будто купил. С видом победителя. «Он думает, что сломал меня. И зачем я согласилась? Дура! Сволочь! Сволочь он! И я сволочь за это! Купилась! Ну, а что делать в моем положении?! Ведь прижата к стене! Ну, подожди, папаша! Придет еще и мое время! Я тоже поиграю пока в игру. Поиграю роль дочки. Я тоже буду лыбиться тебе в лицо. Но спиной ко мне лучше не стой! Я теперь на все способна! Не теперь, так когда-нибудь я отомщу!..»

Придя домой, она с милой улыбочкой положила себе в тарелку огурчик, луку, сала, хлеба и с удовольствием поужинала. А в постели, на десерт, съела маленькую шоколадку, купленную на сдачу, и крепко уснула, не слыша, как и когда разошлась отцова компания.

7

С месяц Лариса терпела каждодневные гулянки отца, старательно выполняя условия игры, на которую решилась. Улыбалась, готовила, убиралась и старалась не ссориться. Каждое утро, правда, он уходил на поиски работы и, кажется, добросовестно ее искал, но кто возьмет бывшего зэка, почти с голой трудовой книжкой и непроходящим утренним перегаром. А вечером собирались все те же лица, в основном тоже сидевшие, и жалуясь на свою жизнь и потерянные годы, пили горькую. Наконец у Ларисы лопнуло терпенье, в основном из-за их тупых, гнусавых разговоров ни о чем. Она отозвала отца в прихожку и предупредила:

– Выбирай. Или ты их сейчас же выгоняешь отсюда, или я их выгоню сама! Мне убирать грязь за вами надоело.

На что отец ей ответил:

– Если не нравится – не убирай. Нам твоя чистота не нужна. А вот если друзей моих обидишь, трусы при них сниму и голую, пухлую задницу твою надеру!

Глядя в его бесстыжие, ехидные и похотливые глазки и не человеческие даже, как ей показалось, а псиные, вернее, кобелиные, она женским чутьем угадала, что он даже хочет этого. Что он получит нездоровое удовольствие от этого и, может быть, давно уже даже вынашивает этот план, чтоб при первом же случае сотворить что-нибудь подобное... Ей стало страшно от догадки. И было невыносимо противно смотреть дальше в его глаза. Ведь в них можно было прочесть что-нибудь и худшее. Она отвела взгляд и долго не могла прийти в себя. А он, похлопав, довольный, ее по плечу, проговорил:

– Так-то вот, дочура. Всяк сверчок должен знать свой шесток.

После этого она возненавидела отца еще больше, хотя больше вроде бы уже было и некуда...

С Томкой они виделись теперь только в школе. К ней домой она, по понятным причинам, не заходила. И Томка из-за ее отца тоже не любила у них бывать. Потому что отец всегда мчался ей навстречу, лип к ней, пытался будто нечаянно полапать, идиотски шутил и брызгал слюнями в лицо, неестественно хохоча. Томку от него тошнило. Она заходила очень редко и всегда моментально убегала... Сегодня Ларису подруга испугала страшным известием.

— Представляешь, Лар, мать мою ночью на «скорой» увезли. В больницу положили.

– Правда?!

– Да, но не то, что ты думаешь. Ей рожать через три месяца в июне. Сердце у нее прихватило. Представляешь? Никогда не жаловалась, только в последнее время, как ни приду со школы, валерьянкой воняет. Мне же ничего не говорила.

У Томки глаза возбужденно блестели, и трудно было понять, огорчена она или рада? Хотя мать и обидела ее ни за что, ни про что, но зла Лариса не держала, чтоб радоваться этому событию.

– Лара, неужели свечка сработала?

– Ты что ж думаешь, она умрет?!

– А бес ее знает?

– Нет, Том, свечка здесь не при чем. Вон мой батяня порет каждый день, как свинья, – и ничего. Хотя тоже вроде свечку ставила.

– Это пока. Не теряй надежду. Зато он, может, сразу?

– Страшно, Том. Своего отца мне ничуть не жаль. А мать вот твою – жалко.

– А мне наоборот! Ишь жалостливая какая! Теперь дело сделано, и назад дороги нет. Уж лучше пусть будет, как загадывали. А то накачают ее лекарствами да наркотиками. Может, ее и вытащат на время, а ребенок-то дурачок какой-нибудь родится. Она потом все равно помрет. А я нянчись с ним? Пусть не надеется, сегодня же, если к ней пустят, скажу об этом. Место ему сразу в приюте будет... Ну ладно, Лар, это в худшем случае. А мы будем на лучшее надеяться, да? Чтоб сразу, и никаких забот... Мне кассету вчера обалденную принесли, сборник из концертов Купера. Он про всякую дьявольщину поет. Хоть и по-английски, но музыка жесткая, голос страшный, аж мурашки по коже бегают. Кайф! Кассета маленькая, будто как специально для твоего переносного. На, возьми, только пленку не порви и завтра в школу притащи. Отдавать надо...

Кассету Лариса взяла, а вот послушать не пришлось. Отец ушел с утра из дому, а вместе с ним исчез и магнитофон – ее старенькая «Весна». «Пропьет!» – сразу стало ясно Ларисе. Это было последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Она ждала его, не зная точно, что с ним сделает, но то, что что-то совершит, знала точно. До поздней ночи прождала его напрасно и незаметно для себя уснула. Проснулась оттого, что Чапа лаял у двери и поскуливал. За дверью кто-то был. Лариса спросила: «Кто?» В ответ - тишина. По виляющему хвосту Чапы и по нетерпению, с которым он вскидывал передние лапы на дверь, было ясно, что там не чужой. Когда Лариса открыла дверь, то отец буквально повис на ней. Таким пьяным она его еще не видела. Прислонив его к стенке, думая, что с ним все-таки еще можно говорить, она сложила руки на груди и строго спросила:

– Где мой магнитофон?

Его лицо было абсолютно бессмысленным, он не мог ни слышать, ни говорить. Потом сморщился в какой-то потуге. Лариса подумала, что он силится вспомнить, куда дел магнитофон или пытается придумать какую-нибудь ложь. А он, оказывается, силился вытянуть бутылку из кармана и, наконец, это ему удалось. Он всунул горлышко початой бутылки водки в рот и стал глотать ее абсолютно без всяких эмоций, и даже не моргая. Это вызвало у Ларисы не удивление, а еще большую злость, она хотела выбить бутылку у него из рук, как вдруг неожиданно глаза у отца закатились, и он рухнул как подкошенный к ее ногам, облив предварительно их водкой. И тут же раздался храп.

– Ну, сволочь! – Лара скинула мокрые тапочки и бросилась надевать осенние туфли. Спеша и не попадая в них ногами, одев кое-как один правый, она стала изо всей силы пинать отца. В грудь, живот, ниже, в лицо, в основном в лицо. Тот только постанывал и кряхтел поначалу, не в состоянии даже от дикой боли прийти в сознание, а потом и вовсе перестал издавать какие-либо звуки. Только тело его колыхалось от ударов, да лицо, превратившись в кровавое месиво, возилось по полу, пачкая его кровью. Когда же, наконец устав и запыхавшись, Лариса присела в комнате передохнуть, она заметила, что Чапа зло лает на нее. И лаял, наверное, все время, пока она избивала родителя. Тогда Лара сняла туфлю и с силой и точно угодила им в пса. Тот завизжал и бросился в прихожку, к отцу. Лара уже давно ненавидела его, считая предателем. Этот «дурак», как она его теперь называла, спал на обуви отца, балдел от его вони. Слушался его и считал хозяином больше, чем Лару. «Погоди, – подумала она про себя. – Уж с тобой мне попроще будет расправиться. Всегда успею, как надоешь». Подойдя к отцу и убедившись, что он дышит, пнула еще разок под зад со словами: «С кого ты хотел штаны снять? Это с тебя, тварь, хоть штаны сейчас снимай.» – Зевнула, удовлетворенная, и пошла спать. Спалось ей крепко, и снов никаких не видела.

– Ара... Ара... – услышала она утром стоны из прихожки. До нее дошло, что отец зовет ее. Глянув на него, она удивилась, как он мог выговорить и это.

Он сидел на полу, держась одной рукой за печень, другой - между ног. Лицо коричнево-синее, губы распухли, потрескались и кровоточили. Голова вся в шишках и ссадинах.

– Што?.. Што со мной?

– Ба? Батя. Кто это тебя так?

– Не жнаю... Не помню... Ни... щиво...

– Когда ты пришел-то? Я в двенадцать легла, тебя еще не было.

– А... – махнул он рукой. – Ме вхе ясно.

– Что тебе ясно?

– Тах... Тах. То-ко ме-н-ты... Могут бичь... Помоги стать...

– А где магнитофон-то, пап?

– Кахой?

– Мой. «Весна» который.

– А... Я брал пихать... Вроде нес-нес... Наверно... Эти козлы... И забрали... Что с ментов возьмешь?.. Я тебе новый... С первой получки... Куплю...

– Да ладно, пап, хорошо еще не убили. Мы люди свои – сочтемся.

– Ничего... Ара... Я им, кахаться, тоже навтыкал хороших. Будут помнить Задо... Задо... А... Ох... Умой... меня, доча...

Лара умыла его, с удовольствием наблюдая работу своих ног. Она не ожидала, что так разделает отца. Ей даже не было жалко сейчас магнитофона. Оказывается, от мести можно было получить такое наслаждение! Теперь она знала, как можно мстить ему. Даже если б он узнал, что это она, он бы просто стал ее бояться. Ведь бросить-то пить он никогда не сможет, да и пить в меру никогда не научится. А значит, всегда будет риск быть битым. А результат побоев мог быть любым. Даже смертельным. Ей было приятно густо мазать йодом его открытые раны, смотреть, как он дергается, съеживаясь от боли, и стонет. Есть он не мог, лежать толком тоже, передвигался, шаркая ногами и с трудом. Но в милицию в дни отметок ползал исправно. И характером стал уступчивей и покладистей. Даже не ворчал, видя, как Лара отшивала одного его дружка за другим. Он не пил почти месяц. Но каково было ее удивление, когда, открыв дверь очередному его собутыльнику, она увидела в его руках свой магнитофон...

– А я думаю, что это мой корешок за ним не идет? Записал Аркадия Северного, как хотел, и пропал. Хорошо еще, что магнитофон я тебе не отдал. Как уговаривал остаться. Ведь хороший уже был. Нет. Куда там! «Сами с усами». Ментяры и убьют, фамилию не спросят. Это ж беспредельщики.

Отец же, подозрительно выслушав своего дружка, вдруг неожиданно спросил:

– Да это я только предполагаю, что ментяры поганые. А теперь-то думаю, не твоих ли это рук дело? Уж больно ты красиво переживаешь за меня? А? Я ж вспомнил, мы разругались с тобой и с соседом твоим. Вот вы вместе с ним и отоварили меня, сволочи.

– Ты слова-то фильтруй маленько, – обиделся кореш. – С нами дама. А за поклеп ответить можешь.

– Я всегда отвечал и отвечу. Все знают, кем ты в зоне был. Думаешь, если далеко сидел, так здесь не узнают, что козлил и пацанов начальству закладывал. Запомни его, Ларка. Эту падлу к нам никогда не впускай. Я вот оклемаюсь и прозондирую, наведу справки. И тогда ты ответишь! И сосед твой! Вон отсюда!

Больше Лара его не видела. И это тоже был положительный результат сделанной ею работы. То, что магнитофон нашелся, ее, конечно, обрадовало, а вот угрызений совести она не испытывала... И была, как потом показало время, очень, может быть, даже права. Потому что, когда болячки и синяки у отца прошли, он снова стал вести всю дворовую пьянь домой. Опять началась гульба, опять он почувствовал себя в доме единственным хозяином. Нового участкового вообще, видно, не интересовала жизнь и судьба заядлого зэка Задовалова. Лара надеялась уже только на себя, она устала только ждать, когда отец вновь напьется до беспамятства, чтоб в очередной раз проучить его, еще сильней и больней. Чтоб урока хватило надолго. Но, как это часто бывает в жизни, представился совсем иной случай...

8

Как-то вечером, во время очередной гулянки у них в квартире, в дверь позвонили. Когда Лара открыла дверь, то увидела высокого худощавого мужчину лет тридцати с волевым, упрямым лицом, насмешливой улыбкой и масляными, с хитроватым прищуром, глазами. Он был очень хорошо и со вкусом одет, на руке золотая печатка и золотой браслет с такими же часами. Широкая улыбка тоже почти вся блестела золотом.

– Здравствуйте, девушка, – обратился он к ней. – Вы, наверное, дочь Задовалова?

– Да.

– Папа, надо полагать, дома? – кивнул он в сторону кухни, откуда доносился шум.

– Да, дома, проходите. 

– Будьте добры, пригласите его, пожалуйста, сюда. Я ненадолго.

– Хорошо.

Увидев гостя, отец ее побледнел. Он протянул гостю руку, но тот ее не заметил, а как-то холодно кольнул отца Ларисы взглядом и коротко бросил:

– Через пятнадцать минут я буду. – Повернулся и вышел.

Отец опустил протянутую руку. И глянув на Лару, произнес испуганным шепотом:

– Это большой авторитет. Очень большой! Смотри, Ларка! При нем без фокусов!..

Потоптавшись на месте, не зная с чего начать подготовку к встрече «большого авторитета», он все-таки решил начать с корешей.

– А ну, живо отсюда! Кнут сейчас здесь будет! Кто какой?! Накажет, узнаете, какой! Давайте выметайтесь! Да быстро!

Выгнав гостей, отец, уже почти трезвый от страха, бросился сам наводить на кухне порядок.

Очень «большой авторитет» по кличке Кнут вошел в их дверь ровно через пятнадцать минут, как обещал. На этот раз он вроде бы даже и не заметил Ларису. Пройдя на кухню, достал из пластикового пакета бутылку дорогого коньяка, лимон, шоколад и, как ни странно, обыкновенный стакан. Лариса ушла в комнату, дверь на кухню закрылась, а она, приставив к стене кружку и приложив к ее дну ухо, вся превратилась в слух. Уж больно было интересно, почему ее отец так боится этого, очень даже привлекательного на женский глаз, Кнута.

– Ну? – услышала Лара строгий голос гостя.

– Че?

– Раз «че», тогда наливай, а я подожду... Пока...

– Поскока наливать-то?

– Поскока хочешь, – опять передразнил отца Кнут.

– За че пьем-то? – услышала она все более дрожащий голос папани.

– А за что бы ты хотел?

– За твое возвращение. Ты, вроде, раньше вышел? Тебя ведь на Урал потом отправили, лес пилить.

– Я его не сажал, лес-то. Чего мне его пилить? А ты хотел, чтобы я там и остался, да?

– Нет, ты че?! Век свободы не видать!..

– Ну, так я еще жду...

– Чего? Не пойму я... Никак, Паша...

Тут она услышала грохот мебели, звон падающей посуды и грозный рык Кнута.

– На колени, мразь! – Ей самой за стенкой стало страшно. В его голосе она уловила непреклонную волю и силу. И чувствовалось, что этот человек умеет и привык повелевать.

– Понял, понял, – запищал отец Ларисы. – Стою уж, стою, не надо. Паша, не надо.

– Ну вот и хорошо, что понял! Плохо, что долго понимал! Рассказывай!.. Как на корягу налетел. Как в таком солидном возрасте петухом стал?.. А ну кричи!

– Че, Паша?

– Опять не понимаешь?

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! – заорал отец.

– Крыльев не слышу!

Отец, видно, стал бить себя руками. Лара услышала хлопанье и крик с новой силой.

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

Теперь ей было и страшно, и смешно одновременно.

– Ну вот ты и сознался, – со смехом и издевкой в голосе услышала она опять Пашку-Кнута, – что стал ты, наконец, педиком. Не зря, выходит, так часто зону навещал. Своего не упустил, значит. Ха-ха-ха. Может, это цель твоя была? Рассказывай-рассказывай, петух крашеный! Как ты докатился до жизни такой?

– Да че, Паш? Всего один раз-то и было. Уж перед освобождением... Позавидовали, что освобождаюсь. Молодяки... Обкурились, давай куражиться. Усадили в карты играть. Проиграл, конечно... И в мухляже еще обвинили... Ну и...

– Говори, говори.

– Трахнули один раз. Им смешки, а мне вот...

– А по-твоему, один раз - еще не педераст? Так, что ль? По поговорке? А почему скрывал?! За мужика везде прокатываешь? С нормальными пацанами ешь и пьешь? Почему передо мной не раскололся сразу?! А если б я не знал и с одного стакана с тобой пил, и жрал с одной тарелки?! А потом, что б с тобой было?! А?! Не понимаешь опять! А ну падай, сучара, на пол! Лицом в пол! Жри! Грызи его, падла! Не слышу!.. Не слышу-у, как грызешь!..

Лара услышала, как отец чуть не плачет.

– Нечем, Паша. Нечем грызть. Все зубы повышибали, менты позорные.

– Это ты – тварь позорная! Не зря у тебя в зоне запасная кликуха Зад была. Судьба это, значит, гражданин Задовалов, судьба. А от нее не уйдешь... Ну ладно, можешь встать. Некогда мне тут с тобой... Иди умойся и будем о деле говорить.

Отец прошел на полусогнутых в ванную, на скорую высморкался и умылся, боясь заставить ждать. Из ванной просеменил уже трусцой.

– Наливай, – скомандовал снова Кнут. – И пей. Я вспомнил, как ты в зоне говорил, что дочь у тебя есть, вот и пришел поглядеть. Сколько ей?

– Семнадцать. Малолетка.

– Хорошо. Как у нее с головой?

– Не дура.

– Значит, в мать, наверное?

Ларису рассмешил юмор Кнута.

– А как у нее язык?

– А зачем она тебе?

– А у тебя, я вижу, язык-то длинный.

– Да нет, Паш. Я так. Выпил и забылся... Она молчать умеет, как я...

– М-м-м. – Кнут видно сморщился. – Ну ладно. Я возьму ее у тебя напрокат. Попробую в деле. В долю возьму. Ее, не тебя. Объяснишь ей после, что такое – дело со мной иметь, и где место языку должно быть. Понял?

– Понял, Паш. Конечно, понял.

– Тогда хватай тряпку, ведро с водой и вперед, «Москвич» мой мыть. Только будь осторожней. В машине пацаны сидят уважаемые, веди себя как и положено тебе, петуху, себя вести. Через десять минут выйду, машина – блестит! Понял?

– Понял.

– Ну лети тогда, петушок, золотой гребешок. Девушку ко мне пригласи.

– Лара, – выскочил напуганный отец. – Где у нас тряпка с ведром?

– В ванной, где ж еще?! – с ехидством, раздражением и презреньем одновременно ответила ему Лариса.

– Иди, – зашептал он ей, ни на что не обращая внимания. – Зовет тебя. Будь осторожней с  языком...

«Пошел ты!» – послала она его про себя. И смело зашла в кухню, женское любопытство, как всегда, победило страх.

– Давайте познакомимся, девушка, – встав с табуретки, галантно произнес Кнут. – Меня зовут Павел.

– А меня Лариса.

– Очень приятно. Присядем.

Они сели.

– Может, коньячку? Армянский, ординарный.

– Можно. Только немножко.

– Коньяк и пьют понемножку. Только очень жадные и невоспитанные, – кивнул он в сторону двери, – пьют стаканами. Вот шоколад, пожалуйста. Ну? За знакомство?.. Вот так. Хорошо. А теперь, Лариса, я не буду тянуть кота за хвост, перейду сразу к делу. Во-первых, мне нужна твоя помощь. Во-вторых, эта помощь будет обеспечена деньгами. В третьих, согласна ли ты?

– А в чем, собственно, помощь будет?..

– Логично. Помощь будет состоять в простом. Некоторые нехорошие люди не хотят возвращать мне долги. Они прячутся от меня. Двери не открывают. Посылают своих бабок и дедок говорить, что их дома нет. Обманывают, выворачиваются. Тяжело люди расстаются с чужими деньгами. Но вернуть-то их надо. Справедливость же должна восторжествовать. Раз они обманывают, то и мы их обманем. Ты симпатичная, с внушающей доверие внешностью девушка, позвонишь в дверь и на вопрос «Кто?», скажешь: «Почтальон. Вам телеграмма». Они откроют тебе, а войдут мои мальчики и заберут денежки. Если нет денег, заберут ценности. И мы, довольные, едем отмечать восполненный долг в очень уютный ресторанчик. Плюс оплата твоих услуг, конечно. Ну как, согласна?

Лара скорее из любопытства и симпатии к Паше-Кнуту, который ей нравился все больше и больше, согласилась. Хотя, конечно, чувствовала, что дело нечистое. Но раз этим занимался он, так и ей нужно хотя бы попробовать. И потом – уютный ресторанчик. Да с ним. И оплата за услуги... Все это интриговало и завлекало. И она произнесла решительное:

– Да!

– Прекрасно, Лара. В десять утра мы за тобой заедем...

Заехали за ней, как и обещали, ровно в десять. В стареньком синем «Москвиче», кроме Павла за рулем и Ларисы рядом с ним, на заднем сидении расположились два парня лет по двадцать с небольшим. Кнут был у них вожаком. Он познакомил их с Ларисой. Парни, со смешками и шуточками, назвались Васей и Федей. Чему Лариса не очень-то поверила. Что показалось ей странным, они одеты были во все рыбацкое. В телогрейках и с большущими рюкзаками. Как потом она поняла, это был маскарад. Рюкзаки же использовались как вместительная тара для ценных вещей. Улыбаться-то все улыбались и посмеивались, но скорее это был нервный смех. У всех в машине чувствовалась напряженность внутри. Ведь ехали на дело, итог которого никому известен не был. Роль Лары была довольно проста. Бригада действовала по наводке и всегда знала фамилию хозяев квартиры и в какое время лучше нагрянуть. А оно было всегда примерно одинаковым. Между десятью и одиннадцатью часами дня. Лиха беда – начало. На первый вопрос из-за двери: «Кто?», Лариса ответила в потемневший глазок, волнуясь и не своим голосом, что она почтальон и принесла телеграмму, забыв назвать фамилию жильцов. Но и этого оказалось достаточно. Не успела старушка толком открыть дверь, как в нее вихрем ворвались рыбаки. Лара в это время уже сбегала вниз по лестнице. А буквально через десять минут в машину к Павлу и Ларисе уже садились и ребята. Кнут дернул машину с места, и они помчались прочь. Некоторое время нервничали, но как только выехали за город, снова начали шутить и улыбаться.

– Как заброд? – спросил Кнут, пристально глядя на ребят в салонное зеркальце.

– Ништяк, – ответил светловолосый, бойкий парень по кличке Лис.

Второй, смуглый и черноволосый, похожий на казаха, больше молчал, хотя и он улыбался, но как-то неестественно, потому что глаза его всегда оставались серьезными. И взгляд их был неприятен и холоден. И, пожалуй, он оправдывал свою кличку – Хмара.

Они доехали до небольшого пригородного поселка. Несколько пятиэтажек, пара магазинов. Самым бойким местом была площадка отдыха для проезжающих. И небольшая гостиница с дорожным кафе внизу. Администратор гостиницы был, как поняла Лариса, хорошо знаком с Кнутом. Они тепло поздоровались, и он сразу повел их в один из лучших номеров. Там они вчетвером коротенько побеседовали на блатном жаргоне, Лариса не поняла ни единого слова. Потом Кнут обратился к Ларисе.

– Лара, можешь раздеться здесь и спускайся в кафе, занимай любой столик, какой приглянется, и жди нас, мы тоже скоро к тебе присоединимся.

Лариса так и сделала, столик выбрала прямо у окна, через которое интересно было наблюдать за проносящимися по трассе автомобилями. Через некоторое время подошли и мужчины. Переодетые и в прекрасном настроении. По изобилию денег у ребят Лара догадалась, что администратор был еще и скупщиком краденых вещей, и что расчет уже произведен. За столом Кнут не командовал, здесь торжествовала демократия. Каждый был волен вести себя, как хотел. Если Кнут заказал себе любимый им коньяк, то ребята взяли водочки. Специально для Лары Кнут заказал вино и очень был удивлен, что она со знаньем дела попросила «Улыбку». Из закусок ребята предпочли селедку. Кнут себе и Ларе заказал заливное из рыбы. А из горячего все сошлись на шашлыках. Кнут велел принести их на шампурах, а не как всем, просто на тарелочках. Шашлык Лара пробовала впервые. Он ей очень понравился, мясо было нежным, в меру острым, жирным, сочным и с дымком. И очень удивлялась, что шоферы, обедавшие вокруг, с трудом жевали его и ворчали на официанток. Только потом поняла, что их обслуживали по другому классу. Некоторые официантки знали Пашу, подходили, кокетничали, напрашивались на комплименты, что ему и приходилось порой делать. И хотя он проделывал это без энтузиазма, Ларису это злило, она уже ревновала его.

– Ну, что грустишь, Лара? – обратился к ней Паша-Кнут, – или заведение не нравится? Или устала от нашей работенки? Не пыльная ведь, правда? И уже есть результат. – Он залез в боковой карман пиджака и положил на чистую салфетку перед Ларисой два золотых колечка с похожими по цвету красноватыми камешками. – Выбирай, какое подойдет, с гранатом или с рубином. Только побыстрее, пока бабы не увидали, а то торги начнут.

Колечки были великоваты Ларисе, но оба очень понравились. Ведь от мамы ей достались только малюсенькие золотые сережки, обручальное кольцо отец пропил еще при ее жизни. Она поняла, что нужно ловить момент. И, слегка осмелев после вина, с кокетливой улыбкой заявила:

– Оба, Паша, как раз оба очень и понравились.

– Ишь ты? Шустрая мадам. Ну ладно. Ты, видно, везучая, нам сегодня подфартило, глядишь, и в дальнейшем повезет. Бери оба.

Выпив еще коньяку, Паша продолжил:

– Ты не думай, Лара, что Паша-Кнут жадный. Просто мы сейчас только встаем на ноги. Я ведь с зоны недавно откинулся и не рисковал бы так всеми вами, если бы не теперешняя нужда. Нужен первичный капитал. Я люблю юг, море, солнце, пальмы. Люблю работать там. Люблю лохов с большими деньгами, съехавшихся туда со всей страны. Эти рыхлые, с тугими лопатниками чинуши, разжиревшие на взятках, которых  никогда не клевал жареный петух, имеют очень высокое мнение о себе. Им кажется, они что-то из себя представляют и без своих кресел. Любят играть в интеллектуальные игры, а я им доказываю, очень интеллигентно обыгрывая, что они – лохи и больше никто. Я мирно и честно завладеваю содержимым их кошельков и смеюсь им в лицо. Ах, как я люблю смотреть на их красные, толстые, потные рожи, когда они обреченно ерзают своими задницами на стульях, но ничего не могут противопоставить моей феноменальной памяти и моей комбинационной игре. Они жрут коньяк от волнения и еще больше тупеют. Не понимают, что для меня коньяк - это вторая кровь, не зря ведь я цежу его каждый день. Я привыкаю к нему. А с каким трудом они расстаются с деньгами, которых не заработали и которых не стоят?! Если б они не были трусами, наверное, убили бы!..

Даже Хмара и Лис, которые вовсе и не прислушивались к разговору Ларисы и Кнута, и то заметили, что он необычайно разговорчив сегодня с девицей, которую они мало знают.

Но Пашу-Кнута, видимо, бесило его теперешнее положение, он стеснялся его и продолжал оправдываться.

– Никогда я еще так не был беден, Лара. Если не считать, конечно, неопытную юность. Разве ж в моем теперешнем возрасте и авторитете я должен разъезжать на этой рухляди? – кивнул он в сторону окна, за которым стоял «Москвич». – Не я, а меня должны бы возить, и причем на шикарнейшей лайбе. И это скоро будет. Чуть только порисковать. Чуть-чуть подзаработать. А юга?.. Юга меня обогреют во всех смыслах этого слова. Потому, что я намерзся, Лара, на всю оставшуюся жизнь... Не спрашиваю тебя, была ли ты на Севере. Это было бы издевательством, не дай Бог там вообще кому-нибудь бывать. Но спрошу тебя, Лара, была ли ты на Юге? Видела ли море?

– Нет.

– А моя душа, Лариса, раз побывав там, навсегда растянулась вдоль черноморского побережья. – И, мечтательно глянув в окно на мартовский, почти зимний пейзаж Средней России, профессиональный вор широкого профиля Паша-Кнут надолго увлек романтическим рассказом о прелестях Юга совсем юную и почти еще ничего не повидавшую в жизни Ларису.

До самого вечера они просидели за столом, и Лариса за это время еще сильнее влюбилась в вора. Ее страстно тянуло к Кнуту. Хотелось быть ближе ему. Но... Но сам он даже не намекнул ей на это. А проводил под ручку до трассы. Поймал такси и, заплатив заранее и назвав адрес, отправил домой...

На следующее утро все повторилось. Только уже на другом конце города. Опять получилось удачно. Опять было кафе и разговоры о полной приключений, риска и романтики жизни воров. Главный воровской философский критерий: лучше не жить, чем жить плохо. А если уж живешь, то живи красиво. А красиво жить – это, конечно, не упираться рогом на работе. На это есть бычьи натуры. Лариса не замечала открытого цинизма этой философии. Она видела перед собой Пашу-Кнута, знала, что он живет по этому закону, и этого ей было достаточно. Она чувствовала, что больше и больше обретает его веру. Ларе стало даже казаться, что и сам Паша стал тянуться к ней. И тоже хочет, чтобы они друг другу стали ближе. Но что-то просто мешает ему. И она решила сделать шаг первой. Когда снова он пошел провожать ее, она спросила:

– Паша, а почему бы мне не остаться с тобой? Разве ты не мог бы снять номер для двоих? Мы бы еще о многом поговорили. Дома ведь меня никто не ждет... И... я все равно... Уже женщина.

– Ах, девушка, не спешите себя так называть, – ответил Паша переменившимся тоном. – Не портите о себе впечатления. Да, я много болтаю с тобой. Я и сам это заметил. Но это, наверное, только оттого, что я имел недостаток общения в последние годы с приятными женщинами. С которыми хочется поговорить по душам, а не иметь их. А которых я имею, с теми я не общаюсь по душам. Вот такой вот парадокс, Лара. Тем более, что по возрасту ты годишься мне в дочки... Я вор, а не паскудник и не растлитель малолеток.

– Сколько же тебе лет, Паша?

– Тридцать шесть.

– Надо же, как и Семенычу.

– Какому еще Семенычу?

– Да нашему математику в школе. Но он такой старый по сравнению с тобой.

– А я со вставными мостами молодой, да?

– Но тебе просто выбили зубы в драке, ты ведь так рассказывал.

– Да, но все-таки. Хотя ты, конечно, задеваешь мужское самолюбие. Мужчина, он в любом возрасте или мужчина, или нет. Но я доказывать девчонке ничего не буду. Я просто тебя провожу от греха подальше. Их на мне и так многовато, еще не хватало и этот на себя повесить. Езжай домой. Отдохни. О школе не беспокойся, справку мы тебе сочиним. А завтра снова на работу...

Третий их заход оказался самым удачным. Гуляли они уже в номере, чтоб не дразнить посетителей, на самую широкую ногу. Ибо стол ломился от дорогих и дефицитных яств и напитков. Администратор гулял вместе с ними, он же и подал идею, а вернее, спросил у Кнута, можно ли пригласить девчонок. И Паша-Кнут, глянув на Ларису, с загадочной улыбкой разрешил.

– Ладно. Гулять так гулять. Только на меня не надо. У меня дама есть.

У Ларисы сжалось сердце. Неужели она сегодня окажется в постели с Пашей-Кнутом, ставшим в ее глазах воплощением самого мужества? Но ведь он непредсказуем, никто никогда не знает, что он задумал, может быть, подаст надежду, а сам опять отправит домой? До самого вечера Лариса была в неопределенности. Они, как всегда, беседовали, вернее, Кнут что-нибудь рассказывал о своих бесчисленных приключениях, а Лара, раскрыв рот, слушала. Только сегодня ей показалось, что он меньше пил. Зато все сегодня курили анашу. И Ларе тоже дали попробовать. В анаше ей понравился только запах. Ее действия она не поняла, но ей объяснили, что интерес придет постепенно. Остальные девчонки, видно, уже не раз пробовали веселую травку. Они умирали от хохота, хотя, может, больше придурялись? Когда отношения между женщинами и мужчинами стали более откровенными и раскрепощенными, Паша что-то шепнул администратору, и тот отстегнул ему ключ от другого номера. Паша, прихватив с собой бутылку шампанского и вазу с фруктами, кивнул Ларисе следовать за ним.

Выпив в свободном номере шампанского, Лариса очень ловко присела к Паше на колени, и не успел он этому удивиться, как она с чувством и торопясь, стала покрывать его лицо поцелуями. Они были так горячи и неопытны, что закаленный и много повидавший мужчина все-таки не устоял.

Ночь была приятна для обоих. Лара убедилась в правоте слов Паши, что для мужчины тридцать шесть – это только расцвет. Утром Лара ласково водила по его телу своей ладонью и ощущала ею не только жесткие волосы на груди, но и множество шрамов по всему телу.

– Досталось тебе, бедненький...

– Я не бедненький. Уже со вчерашнего дня перестал быть им. Карманы наши теперь приятно оттопырены... Ты сейчас уедешь домой, и мы тоже разбежимся. Уйдем на некоторое время в тину. Как будешь снова нужна, я появлюсь на твоем горизонте. Лис заедет завтра, привезет тебе справку, что болела.

– Паш... Пашенька. А ты мог бы помочь в моем деле?

– Говори – посмотрим.

– Паш, дел бы ты куда-нибудь отца моего, а?

– Мешает жить?

– Еще как. Он такой придурок.

– Да, он придурок. Это точно. И причем лагерный. Хорошо, я в детдоме вырос, родителей не знал и краснеть за них не приходилось... Ладно, Лара, – после некоторого раздумья, продолжил Кнут. – Отправлю я его к азеру - зверю знакомому. Он его воспитает, фермы он строит колхозам в конце географии, аж в другой области. Если батяня твой к нему в лапы попадет, то уже не вырвется. Будет пахать на него за одну кормежку. Как? Устраивает тебя такой расклад?

– Устраивает, Пашенька. Спасибо тебе огромное.

– Да черт с ним. Вором путным он никогда не был. А гордое званье мужика потерял.

– Кнутик, миленький мой. Да что сделать тебе за это? Еще хочешь, что-нибудь? – ласково пропела Лариса.

– В следующий раз, блудница. Сейчас некогда. Вон коробочка, это твоя доля, я думаю, ты в обиде не будешь...

Утром Лис завез Ларисе справку, а отцу ее записку от Кнута, прочтя которую, тот чуть не заплакал.

– За что?! За что?! – то и дело повторял он. – У! Кнутище проклятый!.. Это все ты, – вдруг обернул он свой гнев против дочери. – Все ты, Ларка! Ты его научила! От вас, от баб, всегда одни козни! Ну смотри, я тебе припо...

– Пап, – перебила его равнодушно Лариса. – А ты что, действительно педераст?

Он открыл рот и долго не мог ничего сказать. Потом, покачав головой, укоризненно ответил:

– Эх, ты... Дочь называется. Такое отцу сказать. Услыхала звон, а не знаешь, где он... Это не я. Не про меня шла речь тогда.

– Да ладно, – махнула рукой Лара. – Я что? Мне все равно. Вот если друзья твои узнают...

– Ларик! Ларек! Доченька, молчи! Ради Бога, молчи! Уеду. Сейчас же уеду. Испарюсь. Деньги есть. Кнут передал. Че мне делать здесь, в городе-то пыльном? Я давно хотел на природу. Мне даже полезно. Мне на молочную диету надо переходить. Может, свинарку иль доярку какую очарую?

– Иль тракториста, да? – пошутила Лара.

– Тебе шуточки? А мне каково, ты подумала?

– Это твои проблемы... Может, хоть раз в жизни деньги честные заработаешь?..

– И куда это твой папа с чемоданом отправился? – встретила баба Надя вопросом Ларису у подъезда.

– Поднимать малые деревни российской глубинки.

– Серьезно?

– Да. Здесь ведь его на работу не берут.

– Значит, работать решил? Вот молодец. Лучше уж пользу людям приносить, чем зло. Ведь воровство всегда боком выходит. На рупь украл, а на сто потерял. Еще никто счастья на чужой беде да чужом добре не построил.

Лариса посмотрела украдкой на свое колечко – одно из трофейных, как выражался Кнут, но слова старухи ее не тронули. Колечко - вот оно. Было чужое, стало ее. Красиво поблескивает на пальчике, другое лежит в заработанной коробочке, зажатой в руке, там помимо колечка еще и цепочка золотая с таким же увесистым кулончиком. Все это Лариса несла похвастаться Томке. И была от этого очень даже счастлива.

– Мамки нет? – опасливо спросила Лариса подругу, открывшую дверь.

– Да нет пока. Проходи. Завтра ее выписывают, – недовольно проронила Томка. – Куда это ты запропала на всю неделю?

– Да у тети была. Она тоже приболела, пришлось ухаживать, готовить, убираться.

– Ну давай, показывай, чего ты прячешь в руке, я ж вижу, сияешь вся. Ба?! Да при кольце?! Какая прелесть! Да оно еще и золотое! – Томка смотрела на подругу уже хмуро. Потому что по натуре своей была страшно завидущая. Но Ларису это только забавляло. Когда же она увидела и содержимое коробочки, то уже не могла сдержать своих эмоций.

– Хочешь сказать за твои труды это тебе тетя отвалила?

– Да нет. Я это просто нашла. Все в коробочке... вернее, Чапа нашел. Смотрю, копается в снегу, и что-то там чернеет. Глядь – коробочка. Может, кто в ломбард нес да потерял?

– Тогда дай объявление в газету. Может, человек теперь при смерти от горя.

– Ну да! Что я, дура?! Раз в жизни повезло и – отдай?!

– А думаешь, я – дура?! Тебя на «Москвиче», что ли, к тете возили? Да?

– Да... Я попросила Пашу отвозить меня каждое утро к ней.

– Какого еще Пашу? – сморщилась недоверчиво Томка.

– Кнутова Пашу, – нашлась тут же Лара. – Любовник мой. А может, и жених. Мы еще не определились. Вот такой мужчина в постели! – показала она большой палец.

– Неужель правда? С машиной, значит, отхватила?

– Правда. Я вас познакомить могу как-нибудь. А может, он и прокатит?

– Ну, везет же дуракам! А?! Где справедливость?! Ну, почему одним все, а другим – ничего! Ты теперь, наверное, своего Чапу из серебряной тарелки кормишь?

– Не дождется. Он, предатель, папочку моего обожает. Ну, да я их разлучила на все лето.

– Как это удалось тебе?

– С помощью Паши. Отец работу здесь не мог найти. А Паша его по блату отправил в конец географии, колхозы строить.

– И он согласился?

– А куда ему деваться? А то опять посадят. Ну, а с твоей маманей что?

– А! – махнула Томка рукой. – Что-то вроде ишемии. С ней иногда до ста лет живут.

– А рожать разрешили?

– А как не разрешишь? Что он теперь у нее там навсегда останется? Ну да ладно. Слушай теперь новость. Я у Лехиной матери адрес его узнала. Он и ей-то всего два письма за полгода написал. В письмах о нас с тобой ни слова, ни полслова... А я перед ней, как уж на сковородке, и так, и этак распинаюсь, понравиться стараюсь будущей свекрови. Она, вроде, неплохо ко мне относится. Говорит: «Я сама бойкая и бойких люблю. Ты ему очень подходишь, хоть расшевелишь его маленько. Уж больно он медлительный и скучный – весь в папеньку». Так что, подруга, у меня тоже кое-какие успехи есть. А теперь давай забирай свои медяшки, мне кажется, это все равно не золото. Топай до хазы. А я письмо сочинять солдату буду...

9

С апреля тетя снова переехала жить к Ларисе. Лариса зла на нее не держала. «Что взять с больной?» Зато тетя теперь стала получать еще и пенсию. И с материальной точки зрения жить они стали лучше. Раздражала она Лару только своими рассуждениями. Что бы и сказала, Ларе все казалось несусветной глупостью. Каждый день Лара ждала Кнута, очень скучала по нему и как по человеку, и как по мужчине. Но все напрасно. После томительного месяца ожиданий и предвкушения встречи, снова приснился знакомый черт. Но он уже был не был страшен, а только противен. «Что, трахаться хочешь?» – задал он ей свой любимый вопрос.

«Хочу, – смело ответила ему Лара во сне. – Только не с тобой, конечно, мразь!»

«Потерпи, – будто не слыша, ответил он ей. – Еще натрахаемся от души!» – и снова хотел расхохотаться, но Лариса усилием воли заставила себя проснуться.

– Тварь! – выругалась она. «Когда же это кончится?» Но, снова уснув, никаких снов больше не увидела. Кнут со товарищи появился только после майских праздников.

– Здравствуйте, девушка, – улыбаясь по-доброму, встретил Ларису у подъезда. – Поздненько из школы.

– Да, – заволновалась Лариса, как будто впервые видела его. – Учеба проклятая. К экзаменам готовят.

– Что ж, дело нужное. Только вот учеба проклятая позволит ли вам съездить с нами на одну квартирку?

– Конечно, Паш. Разве я могу тебе хоть в чем-то отказать?

– Глубоко сказано... Масштабно... Ну, да ладно. Посмотри-ка лучше, на какой тачке мы теперь разъезжать изволим.

Лара посмотрела на машину, и только сейчас заметила белую, сверкающую новизной «Волгу».

– Как видишь, время зря не теряли. Наши дела идут по возрастающей.

– Как это вы смогли, Паш?

– А вот вопросы меня раздражают. Для любого полезней знать меньше... Но то ли еще будет. Если я заживу, то и все, кто со мной, тоже заживут! А пока, Лара, будь готова. Завтра, как всегда.

– Хорошо. Только...

– Что?

– А завтра, Паш, мы пообщаемся?

– Конечно, дэвушка. Думаэтэ, я нэ соскучился?.. Просто я скрываю эмоции. И вы учитесь властвовать собой. Пригодится. – Сказав это, он направился к машине.

На этот раз рыбаки в квартире задержались. Кнут нервничал, курил сигареты одну за другой и настороженно поглядывал по сторонам, покусывая нижнюю губу...

Наконец, подельники появились, заскакивать им пришлось уже в движущуюся машину.

– В чем дело? – строго спросил Кнут, набирая скорость.

– Накладка, Паш, – ответил бледный Лис.

– Ну?! Не тяни?! – сквозь зубы поторопил Кнут.

– Труп, Паша.

– Два, – поправил невозмутимый Хмара.

– М-м-м! – ударил по рулю Кнут. – Бездари! Варвары! Я же предупреждал, никакой мокрухи! Я слово себе дал, что на моих руках не будет больше крови!.

– Мы не при чем, Паша, – оправдывался Лис. – В квартире гость оказался. Вояка – молодой летеха. К кобуре потянулся. Что делать было? Ну, Хмара и завалил его. Баба визжать. При трупе кто свидетеля оставляет? Он и ее!..

– Зато навар богатый! Не расстраивайся, Паша. Грех на нас, не на тебе, – попробовал успокоить Кнута Хмара.

Кнут долго молчал, мчась по старому маршруту. Наконец хрипло проговорил:

– Баста! Ложимся на дно. С месяц никаких дел! – Он остановил машину прямо на трассе. – Лара, вот тебе стольник. Тормози машину, езжай домой. Займись учебой, разделайся со школой... Увидимся когда-нибудь... А вот грех... – Он обернулся к Хмаре. – Грех этот теперь на нас на всех лежит... А на мне в первую очередь...

До Ларисы очень долго доходило, что они убили двух человек. Какого-то военного и женщину, как она поняла. Убили!.. Но ведь не она. Даже не Кнут. А какой-то противный Хмара. Почему же Паша сказал, что на всех ляжет этот грех? И при чем здесь какой-то грех? Ведь имя этому – преступление, убийство. За которое... Нет, лучше не думать. А если их поймают? Нет-нет-нет. Гнать эти мысли от себя. Но гонимые мысли не слушались, а снова собирались в зловещий рой и проникали в голову. Вот она, красивая жизнь! У нее, как и у медали, есть оборотная сторона. Паша говорил, что они громят торгашей, которые и заявлять-то не станут. А тут Его Величество Случай, который никто еще не научился учитывать. Эх, Паша-Паша, ну зачем ты вор?..

Паша появился в день последнего ее экзамена. Как всегда шикарно одетый, он сидел на лавочке с букетом цветов и солидным портфелем. Когда Лара подошла к нему, сияя от радости, что он жив, здоров и на свободе, он встал и, сверкая золотом своей улыбки, встретил ее шуткой-комплиментом.

– Ну ты, прямо, конфета в своей форме и бантах!

– Да на экзамены заставляют в форме приходить.

– Ну все, что ль? Со школой теперь квиты?

– Квиты, Паш. Ты не представляешь, какая гора с плеч! Как я счастлива сегодня! И ты вот пришел! – Она не выдержала и бросилась ему на шею.

– Осторожней, девушка, цветы помнешь, это ведь тебе. Да и стреляют тут со всех окон.

– Пойдем скорей ко мне. Я так хочу тебя! Тетя на сутки ушла. Ты как будто угадал.

– Я не угадывал, просто подсчитал, ты как-то сказала, что график у нее не меняется годами. А у меня память-то феноменальная...

В портфеле у Паши оказался, как всегда, коньяк, а специально для Лары бутылка «Улыбки», коробка конфет, батон прекрасной копченой колбасы, банка икры и даже пара городских булочек.

– Ну, Паш, и даешь! Хозяйственный ты мужик!

– С деньгами нетрудно быть таковым. Я взял все необходимое, чтобы не вылезать из постели. Ведь я тоже очень соскучился...

И оба не лгали друг другу. Весь день они кувыркались и резвились в постели, начисто забыв об окружающем мире, а в перерывах между любовными утехами сидели голые за табуреткой-столиком, пили и закусывали, шутили и смеялись. А когда кто-то долго стучал и ворчал за дверью, по голосу это была Томка с одноклассниками, они, чтобы не рассмеяться, улетели в глубоком, бесконечном поцелуе. Когда же наконец силы у обоих иссякли, Павел сел на край софы и закурил, не сводя глаз с прекрасного молодого тела женщины. Глаза, наверное, устают последними? А Лара лежала с полузакрытыми глазами и тихой улыбкой, совершенно нагая и абсолютно раскрепощенная перед ним. Она ощущала его восхищенный и ласкающий взгляд и уже точно знала, что теперь-то она ему далеко небезразлична. «Ах, какой замечательный день! Побольше бы таких в жизни! И всего-то надо для счастья оставить двух соскучившихся, любящих друг друга существа наедине». Теперь его рука гладила задумчиво ее по животу. Почему-то именно по нему. От тяжелой руки шло приятное тепло. Глаза у Ларисы закрывались все плотнее и плотнее. И... Уже сквозь дремоту она услышала слова, смысл которых заставил ее очнуться.

– Бежать мне, Лара, надо от тебя! Бежать! И причем галопом!

– Ты что, Паша?!

– Лежи-лежи. Тебе ведь приятно?

– Да.

Он продолжал поглаживать ее рукой.

– Видишь ли, Лара... Вору нельзя иметь семью. И мне это всегда казалось очень просто. Ведь семьи у меня никогда не было. Ну, а после знакомства с тобой. Именно с тобой, ведь море баб было у меня. А такого не было, чтоб я вдруг стал ощущать себя домашней тапочкой. И в чем парадокс? Мне это приятно. Мне хочется пройтись с тобой в открытую по городу. Под ручку в кино или парк. Сходить в гости, или нет – лучше принять гостей. Погулять на чьей-нибудь свадьбе, и лучше в деревне. По-простецки поговорить, покурить с обычными мужиками. На работу сходить. Даже поделать что-нибудь, как все. Дрова там попилить, что ли? И приходить каждый день в свой дом, и чтоб ты меня в нем ждала... Но это все блажь, я понимаю, это временно, несерьезно, это пройдет. Но появилась и еще одна навязчивая идея. Или мечта, что ли? Она несбыточна и совершенно мне противопоказана! Но она не отпускает и жжет мою душу, жжет каждый день. И связано это именно с тобой.

Он посмотрел на свою руку, лежащую на ней, и Лара догадалась, о чем он мечтает.

– Ты хочешь ребенка. Паша?! Сына?! Да?

Он испуганно отдернул руку и зло сверкнул на нее глазами.

– Это вы так считаете! Вы! Я этого не произносил.

Он взял бутылку с коньяком и ушел пить на кухню. А Лара, накинув халат, поспешила за ним.

– А почему несбыточная, Паш? Я что, ненормальная? Мы же оба здоровые люди. У нас бы получился замечательный сынок.

Кнут сидел спиной к ней, глядя в открытое окно, и молчал. Это придало Ларе сил. И она запальчиво продолжала убеждать:

– Он был бы у нас смышленым малышом. У него была бы такая же память, как у тебя. Представляешь, сколько бы он знал стихов? А потом ты бы научил играть его в шахматы, и он бы стал чемпионом мира.

– Ну, ты даешь! – обернулся Паша с доброй улыбкой. Но не прервал ее пока. В глубине души, наверное, ему тоже нравилось мечтать о подобном.

– Он был бы таким, как ты, красивым и высоким.

– А почему я высокий, знаешь? Просто всю жизнь жрал овсянку. Сначала в детдоме, потом в зоне. Как я еще не заржал?

– Не смейся, Паш, не перебивай.

– Нет уж, извините, я перебью. Хватит. Помечтали и будет. У меня в кармане лежат билеты на юг. На меня и на братву. При моей профессии, если бы надавили на мою семью, то я, пожалуй бы, всех сдал. Так что баста! Есть дела поважнее мечтаний, Богу – Богово, а вору – ворово.

– Паша, но если нельзя вору быть семейным, так, может, перестать быть вором?

– Мне дороги нет назад. От судьбы не уйдешь. На мне кровь людей. Не хотел больше, а она все льется. Если я волк, то и родится от меня волчонок. Все, Лара! Харэ на этом. Мне пора.

– А когда ж ты приедешь, Паша?

– Вору невозможно загадывать и на день. Я не знаю этого. Может, вообще никогда. Поэтому мы и гуляем на всю катушку, каждый раз будто в последний...

Прощались они долго. Даже Павел сам не спешил разнять своих объятий. Они стояли в ночи у ожидавшего Кнута такси и молча, обняв друг друга, покачивались на легком весеннем ветру. Это озадачивало таксиста, время от времени переводившего взгляд с тарахтящего счетчика на немую парочку.

Лариса еще долго смотрела на красные  габаритные огоньки такси, таявшие в темноте. И продолжала смотреть, когда они совсем исчезли за поворотом, будто могла взглядом заставить Павла вернуться назад... Но этого не произошло.

10

В самом начале июня родила Светланка, из теперь уже бывшего класса Ларисы. Родила сына, который своим появлением поставил все на свои места. Отец малыша из бывшего параллельного класса через райисполком, как несовершеннолетний, расписался со Светланой, и они стали законными супругами.

– Ранние браки недолговечны, – каркала Томка.

«А сама-то, – думала Лариса, – спит и видит, как выскочить поскорей за Леху».

В середине июня он прислал письмо. И не Томке, конечно, а Ларисе. Наощупь в конверте, кроме письма, была и фотография. Но даже ее Ларисе посмотреть не хотелось. Кроме Пашки-Кнута, другие мужчины ее не интересовали. Она отнесла письмо Томке, как и обещала. Та, тщательно обследовав конверт, восхищенно произнесла:

– Ну ты даешь, Задовалова?! Даже не вскрывала?! Прочитать тебе? Нет? Кошмар, что с людьми делается?!

В конце июля Лара заподозрила, что она беременна. И это обрадовало и испугало ее одновременно. Спустившись к бабе Наде, она спросила ее.

– Баб Надь, как молиться, чтобы ребенок был и именно сын?

– Ты что, Лар? Тебе замуж сначала выйти надо.

– Баб Надь, не мне. Это знакомой одной надо.

Баба Надя показала, какие молитвы надо переписать и читать перед Богородицей. Лара переписала и побежала в церковь, никому не сообщая о своей тайне. Там поставила свечку и долго стояла перед большой иконой Божьей Матери. Ее мысли путались, она пробовала креститься, неумело налагая на себя Крестное Знамение. Читала молитвы по бумажке, украдкой и стесняясь. Но все-таки... Все-таки вышла из церкви с просветленной душой. Почувствовала, что молитва поможет. Ведь Матерь Божья так ласково смотрела с иконы на нее...

В начале июля родила и Томкина мать. Рожала она трудно, еще за месяц ее положили на сохранение, но все кончилось благополучно, родился здоровый бутуз, которого она назвала Анатолием. Томка, похоже, смирилась, хотя и ни грамма не помогала матери нянчить брата. Избыток энергии она направила на поиски доходной работы и, кажется, нашла ее. На копеечном квасе бывает неплохой калым. Она уговорила устроиться и Ларису. Проходя медицинскую комиссию, Ларисе и установили беременность сроком в восемь недель. Торговать Ларисе сразу расхотелось, потому что чувствовать она себя на солнце стала плохо, да и мысли были далеки от торговли. Томка же, узнав о ее тайне, верная себе, стала отговаривать рожать.

– Дура, не вздумай! Ни мужа, ни родителей, как будешь растить-воспитывать? Фраер твой на «Москвиче» не дурак -  себе ярмо такое вешать. Он откажется. Мужиков, что ль, не знаешь?

– Что ж, по-твоему, аборт?

– Конечно. Дело-то житейское. Все делают. Три минутки потерпеть, свобода. А то обуза до конца жизни.

– А Светка? Светка вот родила, и муж сразу нашелся, и веселая, счастливая ходит теперь.

– Ну пусть даже и муж. Объелся груш. Муж-то зачем? В такую-то рань?

– Нет, Том. А ты что, за Лешу не собираешься?

– Хороший вопрос. Может, и собираюсь, но детей заводить сразу и не подумаю.

– А я подумаю, время у меня еще есть.

Конечно, Ларисе очень хотелось бы посоветоваться с Пашей. Ей казалось, что он бы не отказался от сына. Пусть бы даже и без заключения брака, но он был бы рад ребенку и помогал растить и воспитывать его. И если бы он даже не разрешил рожать, все равно можно было рискнуть. Увидев похожего на себя малыша, не посмел бы он отказаться от него. Ах, как ей хотелось обрадовать его. И осчастливить сюрпризом. Но прошло два месяца, а от Паши никакой весточки.

Наступил август. Третий месяц ожиданий. Лето, которого так всегда ждала Лариса и которое пролетало незаметно, как один день, сейчас тянулось томительно долго. Все мысли были о Паше и будущем ребенке. Больше ни о чем. Но вскоре произошло страшное событие, которое пошатнуло монотонную череду дней и очень напугало Ларису. Как-то, прогуливаясь в одиночестве по одной из улиц, она заметила, что за ней пристально наблюдает какая-то старушка. Ларисе стало это неприятно, она хотела повернуться и уйти. Но старушка окликнула ее.

– Девушка?

Ларе этот голос что-то напомнил, но что? Когда же старушка подошла вплотную к ней, то вдруг отскочила от Лары, как ошпаренная.

– Так я и знала, что это ты! Почтальоншей прикинулась?! Краля бессовестная! Воровка! С этого ты жизнь свою начинаешь?!

От неожиданности и страха Лариса не нашлась, что ответить. Она просто бросилась бежать. На ее счастье никого не было рядом и никто не слышал этого страшного обличения.

А бойкая старуха посылала ей вслед проклятье за проклятьем.

– Чтобы всю жизнь вам всем пусто было! Будьте вы прокляты, ворюги! Чтоб детей вам своих не увидеть! Змеи!

С неделю после этого проишествия Лара просидела дома, боясь показаться на улице. Наконец, приняла, как ей показалось, очень мудрое решение. Она сделала стрижку и выкрасила волосы, став блондинкой. Ворованные украшения теперь не носила и ходить старалась в темных очках. Настроение после происшествия было паническим. Теперь она еще в большей степени нуждалась в Павле. И, наконец, где-то в середине августа она увидела у своего подъезда Лиса. Лариса обрадовалась ему, как близкому родственнику. Он же, когда она подбежала к нему в новом обличье, не узнал ее.

– Да это я, Лисик. – Она сняла очки. – Ну? Узнал? Лучше мне стало, хуже?

Лис почему-то неодобрительно покачал головой. А у Лары тревожно забилось сердце.

– Что с Павлом? Забрали?

– Хуже, Лара... Хуже... Убили Павла...

– Нет! Нет! – закричала в истерике Лара, падая на скамейку.

– Пойдем к тебе, я расскажу, как и что. Здесь не надо рисоваться.

Он помог ей встать, и Лара с трудом, словно древняя старуха, поддерживаемая Лисом, поплелась, еле переставляя ноги, в подъезд.

– Ты же знаешь. Лара, Паша в последнее время странный стал. Без крови все хотел. А в нашей работе без нее, бывает, и не обойтись. Клиента они с блатным из местных не поделили. Разборка у них без свидетелей, один на один, была. Только игра была в одни ворота. Паша ведь повязан был. С одной стороны, гордость уступить не давала, с другой, руки в крови марать не хотел. А этому барану наоборот, порисоваться хотелось, мол, я у себя дома. Взял и воткнул Кнуту перо в живот. А перья у этих чурок – двоих можно насадить... Павел у Хмары на руках умирал. Не знаю про ваши разговоры, но велел Павел передать тебе вот что: «Пусть Лара не стремится жить красиво, это больно бывает очень. Пусть замуж выходит, пусть детей рожает. И меня поминает. Больше ведь некому». И вот, – он протянул ей его золотую печатку. – Тебе на память...

Лис отвернулся, вытирая глаза. И уже сорвавшимся голосом проговорил:

– Такого вора!.. Такого бугра потеряли!.. Ну ничего, суки! – Он со злостью ударил по косяку. – Хмара остался там, барана этого пасти. Уж в кого он вцепится, тот у него не сорвется. Хмарик на кусочки его нашинкует, будь уверена, Лара!.. Вчера ему девять дней было. Вот и считай. На сорок дней, может, заскочу да вместе помянем?..

Но он не заскочил. Лара поминала Павла одна. Ходила теперь в черном. Траур, собственно, был даже по двоим. Рожать она все-таки не решилась. Сделала первый в своей жизни аборт. И на всю жизнь теперь запомнила, какая тяжесть, тоска и неумолимое чувство вины ложатся на душу после этого мерзкого действа. «Никогда, никогда больше не пойду на это,» – решила она со свойственной молодости категоричностью. Когда была после этого у бабы Нади, та спросила ее:

– Ну как, помогла молитва знакомой твоей?

Что ей было ответить? Она даже не могла теперь смотреть на образ Божией Матери, висевший у старухи над кроватью. Стыдно было и больно.

– А почему ты в трауре, Лара?

– У меня любимый был... Теперь его нет... Погиб...

– Царство ему Небесное! Крещеный он хоть был, не знаешь?

– Вряд ли. Он детдомовский...

– Тот, что на машине приезжал?

– Ага, – вздохнула горестно Лара. – Тот. На ней он и разбился...

Лара уже давно заметила, что лжет направо и налево. И даже научилась радоваться, когда вранье получалось складно. Но кто не врет в этом мире? Врут все и всем. Даже без повода и причин. Весь мир утонул во лжи... Одна баба Надя и не врет, наверное? Лара посмотрела внимательно на старушку и опять с сожалением вздохнула. Нет, не может быть, чтоб не врала. Такого не бывает. Вот все про Царствие Небесное толкует. Про него, наверное, и врет?..

Лара надолго провалилась в глубокую апатию. Тете, чтобы она отстала, Лара заявила, что будет поступать в институт на будущий год. Брала учебники в руки, якобы готовиться, и лежала на софе, вспоминая Павла. И окутывала себя болезненными мечтами и химерами о том, что было бы, если бы он был жив и если б она родила...

На свой день рождения, скучно отмечая совершеннолетие с тетей и Томкой, она совершенно серьезно заявила подруге, что не снимет с себя траур целый год. Чему Томка очень долго смеялась. Та вообще была в последнее время весела и довольна жизнью. В зиму устроилась продавцом в магазин. Легко влилась в коллектив. Так легко, что уже завела шашни со здоровенным грузчиком, не забывая при этом строчить письма Лехе, от которого тоже получила их несколько. У нее все шло по плану. Она беззастенчиво обвешивала покупателей, умело затыкала рот строптивым клиентам, лебезила перед директрисой, дружила с другими продавцами, короче – нашла свое место под солнцем. По золотым украшениям она уже догоняла Ларису. Но Ларе это было все равно. Ведь у нее хранилась бесценная печатка. Память о любви. У нее была любовь. Именно любовь. Хотя они ни разу не произнесли этого слова. Они просто не успели. Имеет ли цену любовь? А у Томки? Скотское траханье в подсобке на мешках с сахаром. Да и не будет никогда любви у нее. Она ведь любит только себя. А полюбит ли ее кто-нибудь? Вряд ли. За что? Как еще этот грузчик соблазнился? Наверное, после ударной дозы дармового вермута...

11

Прошла зима, а об отце ни слуху, ни духу. За одно это она по гроб жизни была обязана Павлу. Но... Весна есть весна... Как тает снег на весеннем солнышке, так растаял и траур Ларисы. В народе говорят: «Весной щепка на щепку лезет», – а тут молодая соблазнительная женщина, уставшая от грусти, скуки и безысходности. На радость ехидной Томке, Лара разом сбросила с себя все черное, нарядилась, накрасилась, одела туфли на каблуках и по высохшему на солнышке асфальту направилась к Томке в ее маленький деревянный магазинчик.

Все было при Ларе. И личико, и фигурка, и умом вроде Бог не обидел... Но не хватало ей, пожалуй, смелости или, как сказала бы Томка, наглости. Она, наверное, никогда не смогла бы командовать своим мужем. И из нее, скорее, попадись она в хорошие руки, вышла бы неплохая, покладистая жена, о которой мечтают многие мужчины. Но так как заводить знакомства она не умела, то напомнила Томке, как та обещала когда-то выдать ее замуж.

– Не замуж, так найди мне парня, хотя бы погулять, устала я одна. Согласна и на страшного, лишь бы нескучный и высокий был, – просила она подругу.

И вот как-то раз, когда они болтали в Томкином магазине, вошел стремительной походкой парень. Такой видный, что на него нельзя было не обратить внимания. Высокий, кареглазый, худощавый брюнет с бледной нежной кожей в очень светлом, нарядном костюме. Он быстро прошел в директорскую, едва заметно кивнув Томке.

– Ты его знаешь? – спросила заинтересованно Лариса.

– Начальство надо знать в лицо. Правда, пока он ноль без палочки. Зато мама в управлении торговли шишка. Ему еще год в институте учиться, а наша директриса – тетка его, говорит, что место для него уже подобрано. Будет директором овощной базы. Что значит родичи! От волка – волчонок, а от бобра – бобренок. Так-то. Послушай, Задовалова, – сделала круглые глаза Томка. – А ведь это вариант! Чем черт не шутит, когда Бог спит?! Давай я вас познакомлю. Вдруг сумеешь охмурить его. Он, говорят, не в маму, парень простецкий.

– Да ты что?! Нужна я ему? Мне бы кого попроще.

Тут видный парень вышел из директорской и так же стремительно направился к выходу. Томка бросилась ему навстречу.

– Макс, ты опять спешишь? Будь другом, подбрось подружку мою. А то она ногу подвернула, не дойдет до дома.

– Какую еще подружку?

– Да вот Ларису, красавицу нашу.

– А... Ну, эту можно... – Он подошел к Ларе, бесцеремонно разглядывая ее на ходу. – Блондинкам я всегда рад помочь.

– Знакомься, Лариса, это – Максим, племянник нашей директрисы и очень отзывчивый молодой человек.

– Тебе помочь, Лара, или сама до машины доберешься?

– Сама, пожалуй.

– Ну, я пока развернусь тогда.

Укоризненно глянув на Томку, Лара неумело захромала за Максимом.

По дороге к дому Ларисы Максим не замолкал ни на минуту. Но все, что он нес, была какая-то бессмыслица. Не закончив одного, он перескакивал на другое, как будто куда-то спешил. И ехал так же рывками, то набирая скорость, то резко тормозя. Из его болтовни Лара сделала вывод, что он не очень умен, хвастлив, избалован и до мозга костей - маменькин сынок. Но внешне очень привлекал Ларису, остальные же данные ее мало интересовали. Не детей же с ним крестить.

Глянув на дом Ларисы, лицо Максима сморщилось в брезгливой гримасе.

– Ну и развалина?! И как ты живешь в этом клоповнике, Лара?

– Не у всех есть мамы.

– А у тебя кто родичи?

– У меня их нет. Так скажем.

– Ты сирота?

– Почти. Ведь у меня есть тетя.

– Вот это находка!

– Почему находка?

– Да мама моя мечтает, чтоб я женился именно на сироте. Говорит: «Ни с кем внуков своих делить не хочу. А сироте бежать некуда. Будет знать свое место и за мужа держаться, не то что избалованные родительские шлюшки». Как ты думаешь, Лара, мама права?

– Твоя мама, наверное, очень умная женщина, – дипломатично ответила Лара.

– Да ты че?! Умней моей мамы нет! Все управление вот так держит! – показал он сжатый кулак. – Горком, обком, исполкомы всякие, менты – все ей чуть ли не кланяются. Всем чего-то от нее надо. Вот познакомлю вас – сама увидишь.

– А она захочет, знакомиться-то?

– Не знаю. Я ж говорю, она строгая. Время покажет. Мы же теперь будем дружить, да? Слушай, а давай завтра с нами за Волгу. На моторках покатаемся. У нас веселая компания. Или у тебя нога?

– Да нога пустяки, к завтрашнему дню пройдет, думаю.

– Тогда жди. В десять утра заеду.

И заехал... В десять вечера. Выпивший и голодный.

– Лара, у тебя есть что-нибудь покушать?

Как всегда у Лары было одно блюдо. Она разогрела ему жареную на постном масле картошку, и он с аппетитом набросился на нее, то и дело нахваливая поварские способности Ларисы. Наверное, соскучился по простой пище. Поглощая картошку, одновременно врал что-то о причинах, по которым поездка сорвалась. Хотя по свежему загару Лара видела, что за Волгой-то он побывал. Но его вранье ее не раздражало, оно было наивным и по-детски неприкрытым. Он казался ей большим ребенком. «Подрастет, поумнеет, наверное». Он был абсолютно безобидным и незащищенным. Она недоумевала, какой может быть из него директор овощной базы, пусть даже через год. Наевшись наконец и с удовольствием икнув, он с простодушной уверенностью сообщил:

– Я у тебя заночую, Лара. Где мне лечь?

– А как же мама?

– А она знает. Я ей о тебе уже рассказал.

– И она не против нашей дружбы?

– Нет. Только говорит: «Присмотрись к ней получше».

– Ну, присматривайся.

Когда Лариса, выйдя из ванной, подошла к софе, он уже мирно спал. Во сне обнял ее и до утра не проснулся, а будить его Ларисе было жалко. Утром они познали друг друга поближе. До Паши-Кнута ему, конечно, было далеко. Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба... А может, он и в этом еще просто не созрел?

Максим стал заезжать к ней каждый день. Тетя быстро устала от него и уехала к себе, чтоб не путаться у молодых под ногами. В Ларисе Максим, наверное, обрел больше вторую маму, чем любовницу. Отношение у него к ней было скорее как к старшей сестре. Натурой он был нерешительной и по любому поводу заезжал к Ларисе за советом. Вплоть до того, «а будет ли, Лара, сегодня дождь?» Его простота и наивность импонировали Ларе. Он был человек привычки, собственно, как и она. И вскоре они оба уже нуждались друг в друге. Его мама уехала отдыхать в Карловы Вары, и он свозил Лару на их дачу – двухэтажную виллу. Увидев шикарное здание, обставленное словно мебельный салон, Лара была в шоке. И таких дач в этом охраняемом массиве было немало. Они были спрятаны от людских глаз заборами и шлагбаумами, куда проехать можно было только по пропускам, и назывались в народе обкомовскими. А когда он привез ее к себе домой, в четырехкомнатную квартиру с видом на Волгу, Лара просто лишилась дара речи. Просторные светлые комнаты. Огромная кухня с импортной техникой, блистающий туалет и ванная, где плиткой был выложен даже потолок. Массивные хрустальные люстры, кругом ковры, очень удобная, мягкая и строгая из мореного, дорогого дерева мебель. А посуда и сервизы? Лара чисто по-женски была восхищена больше всего ими. Фарфор, хрусталь и столовое серебро! «Неужели это не сказка и не заграничный фильм? Неужели так можно жить при социализме? Томка бы не поверила своим глазам. А я-то вижу. Я это все могу потрогать. Это все существует. Вот какая, оказывается, бывает жизнь?! А я?! Оказывается, я и не жила до этого вовсе. Но теперь... Теперь я знаю, как можно жить. И я хочу жить именно так!..»

– Ну, и что тут несбыточного? – учила Томка Ларису. – Я бы на твоем месте да с твоими данными, уже давно бы этого телка в ЗАГС затащила. Эх, Задовалова не умеешь ты себя подать. И не используешь нашего главного бабского козыря.

– Какого?

– Тебе срочно надо забеременеть.

– Ну, знаешь?! Тебя не поймешь, то не надо детей, то надо детей.

– С этим – надо. Упустишь такого бобра, всю жизнь себе не простишь. Надо чем-то жертвовать, подруга. А потом я не сказала: надо детей. Я сказала: нужна беременность, пусть даже теоретическая. Чтоб проверить его реакцию на это. На всякий случай.

– У него нет своей реакции, будет реакция мамы.

– Ну, ее проверишь. Это даже важнее.

– Ага, скажу беременна. Они вдруг обрадуются, а потом что? Подушку подкладывать?

– Почему?

– Да потому что все первый аборт! Не знаю... Лето уже почти прожили и все впустую. Я ведь и сама хотела себя просто проверить, да ничего не выходит...

– Не падай духом, подруга, может, ты тут и не при чем. Это и с мужиками бывает. Ты сама говорила, что он какой-то не такой.

– Да. Он не мужественный, что ли? Не знаю, как сказать. Перед зеркалом любит крутиться. Не любит, что мужики обычно любят. Футболом не интересуется. Пьет мало. Не курит. Не рыбак, не охотник. Плавать даже не умеет. Он будто в детстве застрял. И, по-моему, даже изменять мне не собирается. Я у него есть и, кажется, ему больше никто и не нужен. Кроме мамы, конечно.

– А вот здесь ты ошибаешься, Задовалова, люди быстро приедаются. Особенно бабы. Все они мне приторными кажутся. И у всех на уме одно и то же, никакой загадки, никакого разнообразия. Я б на месте мужиков больше двух раз с одной бы не встречалась. А вот мужиков тоже хочется менять почаще, но уже по другой причине. Среди них такое разнообразие: политики, художники, спортсмены, ученые, военные, бандиты, наконец – все такие разные, и у всех свой шарм.

– Грузчиков ты не упомянула.

– Хм? Да забыла просто. Грузчики по-своему тоже хороши. У моего запросы, например, небольшие. И когда и где бы я ему ни предложила, он у меня, как пионер: всегда готов. А вот насчет твоего я вот что скажу. Если ему никто не нужен, то он нужен многим. С таким красавцем просто на людях показываться и то приятно. Ну, а когда станет директором, тут уж держись. И у замужней как бы не увели, не то что у подружки какой-то.

– Права ты, Том, как всегда права, – со вздохом согласилась Лариса. – Буду надеяться, конечно, но врать, что в положении, не стану. А не получится у меня с ним, значит, не судьба. В хорошее я что-то уже не больно верю...

Прошло лето. Наступила осень. Самые худшие предположения Ларисы оправдывались. Она не беременела. «Значит, бездетная теперь... На всю жизнь... А Светка родила уже второго. Как все-таки здорово, дети погодки. Как им весело будет расти. А кому я теперь такая буду нужна?» Последнее удручало Ларису даже больше, ведь если и женится на ней Максим, станет ли он дорожить такой супругой? Брак, наверное, будет недолгим. Скоро предстояло знакомство с его матерью. Все шло уже к этому. Ей нравилось, что Лара иногда стирала и гладила кое-что из вещей сына и была довольна, что у сына одна постоянная женщина. Она велела ему помогать Ларисе деньгами, «чтоб не сидел на шее у сироты». Максим уже несколько раз проговорился, видно мамиными словами, что после окончания института можно будет и о женитьбе подумать. Что женатый мужчина вызывает в обществе больше доверия и уважения. И что директору быть холостым неприлично. Сам же он не был против Ларисы как жены. В глубине души он ее давно считал таковой. Фотографию Лары уже показывал маме, и та даже нашла, что Лара напоминает ее в молодости. И это тоже было за Ларису. Но... От Максима Лара поняла, что мама его хотя и рада, что у них нет пока проблем, но все-таки и несколько этому удивлена. Даже Макс как-то задал ей этот вопрос.

– А правда, Лар, везет нам, я не предохраняюсь, а ты не беременеешь?

– Зато я предохраняюсь. По часу из ванной не выхожу после каждого раза. Просто тщательно себя обрабатываю. Вы ведь мужики какие? Чуть жареным запахло, сразу в сторону – делов не знаю. Все нам бабам расхлебывать, – нашлась она.

«Но надолго ли хватит моего вранья?» – переживала Лара. Странно, но теперь Максим ей стал еще ближе и желанней, и не потому, что был перспективным мужем, а потому, что Лариса стала ощущать себя не совсем полноценной женщиной.

У Томки же дела шли, как по маслу. Накувыркавшись со своим грузчиком тоже до аборта, практичная Томка поспособствовала в конце концов его увольнению. Ведь надо было готовиться к встрече Лехи. Дембель был его уже на носу. И если она и раньше частенько забегала к его родителям в гости и не с пустыми руками, а с дефицитными продуктами, то теперь вообще от них не выходила. От Томки и особенно от ее здравых житейских рассуждений оба его родителя были без ума. Возможно, этому способствовали и хорошие конфеты для будущей свекрови и винцо для свекра. Кроме нее другой невесты, они для своего сына и не желали...

12

Но по-другому, наверное, мыслил сам Леха. Он явился нежданно-негаданно поздней октябрьской ночью. И направился в первую очередь не к Томке и даже не домой, а к Ларисе. Хотелось ему быстрее все точки над «i» поставить. Лариса в ту ночь была одна.

– Лара, прошло два года, – начал он объясняться прямо в прихожке. – Я гнал время не из-за службы, хотя она и не сахар. А из-за того, что увидеться побыстрее хотел с тобой. Там, в армии, я много думал... Вспоминал... И многое понял. Тамара писала, что у тебя были близкие друзья... И все с машинами... Богатые... Но разве в богатстве, Лар, дело?.. Да и вообще не в этом дело... Короче... Я стеснялся тогда до армии сказать тебе... И, может, зря... Но сейчас Лар, я скажу. Я... тебя...

– Не надо, не надо, Леша! Тома писала тебе правду. У меня были. И сейчас есть друг. Вернее жених, и тоже с машиной. И ты прав, что не в этом дело... Дело в другом... Я тебя очень уважаю, Леша, но не больше того. Все пройдет, вот увидишь. Это просто ты вбил себе в голову. С Томой или с другой, не знаю, но ты все равно найдешь свое счастье. Только не со мной. С тобой нам быть не судьба, Леша. Пойми это...

– Ладно, – со вздохом ответил после долгого молчания Леха. – Ты опять ни в какую. Но ты не знаешь меня. Я любить могу только раз. И я умею терпеть и ждать. В армии научили. И я дождусь. И я еще докажу свою любовь к тебе. Жить нам еще долго. И может быть? Когда-нибудь - все равно... А судьба? Судьбу мы порой сами просто делаем... Спокойной ночи.

Он ушел. А Лара долго не могла уснуть. Милый, добрый Леха. А ведь он первый мужчина в ее жизни. И останется им навсегда. И опять же первый он, а не кто другой, сказал ей о своей любви. «Милый, добрый Леха, почему я не могу сказать тебе того же? Почему так трудно полюбить того, кто любит тебя?»

А утром... Утром Ларису ждал очень неприятный сюрприз. На звонок в дверь Чапа сначала залаял, а потом перешел на радостное поскуливание и повизгивание. Самые страшные подозрения оправдались. На пороге стоял отец. Его трудно было узнать. Выглядел хуже, чем после тюрьмы. С бородой, черный от загара и грязи, в каких-то обносках. Он посмотрел с укором на дочь и, не проронив ни слова, прошел на кухню, прямо в сапогах, на этот раз в резиновых, синего цвета и, похоже, женских. Сел за стол и, вдруг уронив голову, зарыдал. Плакал он долго и как-то по-детски, то и дело вздрагивая всем телом. А под ногами у него крутился и поскуливал не то от радости, не то от сочувствия Чапа. Когда наконец он успокоился, то заговорил сначала с псом, предварительно поцеловав его несколько раз в морду.

– Дома... Наконец-то дома я, сынок... Да... Ты сынок мой единственный, Чапа. Дочери нет у меня. Дочь бы разве отца на каторгу послала? «Деньги заработаешь честно», – передразнил он Ларису. – Попробовал честно! Пахал на Мамеда, как папа Карло. Сначала хоть обещал платить, а потом вообще обнаглел! Чуть что – в морду! Увез аж в Казахстан, басурман проклятый! Порядки завел, как на усиленном. Не сбежишь... Нормы выдумал. Не выполнишь – не пожрешь! Сам не мылся и нас не мыл. Все – ты! Знала ведь наперед, что отца ожидает?! Вырастил дочь на свою голову!.. Что Кнут преставился, только летом узнал. Три месяца к побегу готовился... Еле ноги унес... Фу-у-у!.. Неужели я опять на свободе?! Прямо не верится... И все-таки почему?! Ну что мне за жизнь такая?! Уж, кажется, за все грехи рассчитался? Только вроде заживу – бац! Опять неприятность, и всегда не меньше года!..

– Значит, не за все грехи еще ответил, папочка. И вернулся ты опять не вовремя, кроме Чапы твоего, тебя здесь никто не ждал. Не мог бы ты куда-нибудь опять пропасть, можешь вместе с кобелем, с сыном своим единственным?

– Чего-чего-чего-чего? – состроил он ехидную гримасу. – Кнутик-то, хахаль твой, сгнил уж поди? И в удобренье превратился. А без него ты пустое место и мне не указ!

– Заткнись, педик гнусный!

– Я, может, и педик! Только не гнусный, а борзый! – Он выхватил из штанов перочинный ножик и, потрясая им, продолжил: – Мне терять нечего. Я знаю, жить недолго осталось, но и с собой могу кого-нибудь прихватить!

Лара посмотрела на него как на неприятную гусеницу, махнула рукой и ушла в ванную умываться. А через несколько минут за дверью она услышала уже совсем другой голосок отца.

– Дочка... А доча... Ты ж одна у меня... Покормила б отца, больше-то некому...

Лара нажарила ему большую семейную сковороду картошки, но не из жалости, конечно, просто считала, что ссориться с ним сейчас не с руки. Отец умял всю сковороду, но глаза его продолжали оставаться голодными, хотя утрамбован он, казалось, картофелем был по горло, так что дышал с трудом.

– Ларек, – обратился он к ней, уже несколько осмелев, переводя дыхание посла каждой пары слов. – А на красненькое? Ты мне не ссудишь? Взаймы?.. Год сладенького не пил. У Мамеда сухой закон был... И на баню?.. Попариться бы?..

– Хорошо, – подумав, ответила Лара. – Но давай договоримся, я дам тебе денег на вино и на баню, а ты дашь мне слово, что в ванную нашу ты никогда не залезешь – раз! И выступать на меня не будешь, приводить пьянь домой не станешь, а будешь меня слушать. И самое главное, если придут ко мне незнакомые люди, ты мне не отец, а очень дальний родственник. Гостишь у меня проездом – это два! Понял?!

Отец молчал, обдумывая условия и прикидывая, что он будет с этого иметь?

– А иначе, – упредила Лариса его мысли. – Иначе, не только двор, весь город будет знать, что ты – педераст! Теперь понял?!

– Понять-то понял, – ответил с тяжелым вздохом отец, – но жестокая ты все-таки, Ларка... Очень жестокая...

– Какая есть!

– Ну раз так, что поделаешь? Давай деньги...

За отцом Ларисы всегда тянулся шлейф из проблем и бед для дочери. Ларисе пришлось весь следующий день просидеть на улице в ожидании Максима, чтобы тот не встретился с отцом. Весь день она ломала голову над тем, куда бы деть отца. И как же ей теперь жить дальше? Максим появился только после обеда.

– Лари, я заходить не буду, спешу, – сначала обрадовал он ее. Но потом тут же огорошил следующим сообщением. – Завтра-послезавтра мы заедем с мамой к тебе. Она хочет познакомиться, а заодно и жилплощадь твою посмотреть.

– Когда? Точно скажи, Макс, время и день?

– Не знаю. Лари. Или завтра в субботу, или в воскресенье. Скорее всего с утра. Все, я помчался, надо маман куда-то подбросить.

Лара сбегала к Томке за деньгами. План у нее созрел. На два ближайшие дня его хватало. А дальше? «Будет день – будет пища».

– Пап, у меня к тебе просьба. Вот четвертак, я дарю его тебе безвозмездно. А ты на завтра и послезавтра пропадаешь из квартиры и лучше куда-нибудь подальше.

– Никак с парнишей каким покувыркаться решила?

– Да, угадал. Со здоровым таким грузином, которому что не так, сразу в морду!

– О?! Нашла, тоже мне?! Его бы, бычару, в зону с такими замашками, там быстро бы в стойло поставили.

– Короче, согласен?

– Конечно. На просьбы я отзывчивый, ты же знаешь.

Почти всю ночь Лара намывала и драила квартиру. Даже подъездную лестницу вымыла вне очереди. Накрасилась, одела мамины сережки, оба колечка и кулон на цепочке, чтобы выглядеть эффектнее, и села на лавочке у подъезда ожидать гостей. Бабье лето было теплым, все ходили еще легко одетые и в одной кофточке было не холодно. На свете ведь нет занятия хуже, чем догонять и ждать. Ждать-ждать, не зная точно дня и часа встречи. Суббота показалась ей бесконечно длинной, но прошла она впустую. Уснула Лариса поздно, зато проснулась рано. Ведь сказал же Макс, что утром приедут. Снова ожидание, и снова прошел день впустую. Наступил вечер. То, что вообще не приедут, у Лары и в мыслях не было. Ведь мать Макса женщина серьезная и занятая. Конечно, ей проще было бы встретиться с Ларой именно в выходные. Лара уже сидела, как на иголках, ожидая их вот-вот. Но вдруг ей в голову пришла роковая мысль. А ведь угостить-то гостей нечем. Не картошкой же. И что надо хотя бы торт к чаю взять. Она бегом бросилась в ближайший магазин, еле успела до закрытия купить торт и напрямки темным двориком, мимо гаражей, домой. Тут-то около гаражей и вырос перед ней здоровенный парень. Лицо его в темноте плохо было видно. Но заметен был недобрый блеск глаз и оскал ехидной улыбки.

– Стоять, Зорька! – пахнуло от него перегаром. – На сладкое потянуло?! – Он неожиданно сорвал с нее цепочку и тут же Лара почувствовала, что сзади ее схватил за волосы второй.

– Возьми у нее торт, – скомандовал задний. – А ты, бикса, если в гаражики с нами не хочешь, в темпе сама снимай колечки и сережки. И молча, сука, а то бритвой по личику!

Бритва действительно повисла у нее над лицом. Не помня себя, Лара все сняла и почувствовав, что волосы отпустили, бросилась бежать. У подъезда она только увидела, что торт снова у нее в руках. Когда они его всучили обратно, она не заметила. «В милицию бежать?! Бесполезно! Ищи ветра в поле. Да и что могут эти менты? Только карманы пьяным выворачивать». Она зашла к бабе Наде.

– Баб Надь, ко мне никто не приезжал?

– Нет.

– Если Максим приедет, скажи, я два дня, как дура, у подъезда прождала его ожидаючи. И что высидела?! – Неожиданно она расплакалась и, больше ничего не сказав, вышла снова на улицу.

Она просто вспомнила сейчас слова бабы Нади. «На рупь украл, на сто потерял». Вот и она сейчас потеряла не только краденые украшения, но и дорогую память – мамины сережки. Страшно захотелось напиться. Макс все равно уже, видно, не приедет, и она решила пойти к своей единственной подруге – Томке. Но не успела отойти от подъезда, как услышала за спиной знакомый голос. Это пьяный папаша, командуя целой ватагой алкашей, тащил их домой. Она вспомнила, как два дня вылизывала квартиру и представила во что они ее сейчас превратят. Бесполезные ожидания, бесценные потери, непреходящее зло на отца – все это сорвало Ларису с места и бросило навстречу пьяной компании.

– Эй! Куда это вы всей кодлой?! Не к нам ли домой?! А?! Ты что, дурень старый, про договор наш забыл?! Тебе напомнить?!

– Лара, не дерзи при друзьях! И потом, я ж выполнил просьбу. У тебя были гости. Теперь у меня. Щас выпьем и разбежимся. На улице ж нельзя. Кругом менты.

– Какие менты?! Один только сброд, как вы, шастает! Менты!.. А ну, пошли вон все! Давай по домам, пьянь несчастная!

– Че она орет на нас?! – не выдержал кто-то из мужиков. – Командор, заткни рот своей соплячке!

– Что?! Это кто мне заткнет рот?! – не на шутку разошлась Лариса. – Ты что ль, заткнешь?! Или он?! А вы знаете вообще, кто он, командор-то ваш?

– Лара, не надо, Лара? Остынь, доча.

– Да он! Он же – педераст! Его трахали в зоне! А он скрывает от вас! И вы пьете еще с ним! Тогда сами вы кто после этого?!

– Что-что-что-что?! – обступили ее отца мужики. – Это правда? Хм? Молчит. Смотри. Покраснел, как девушка. Да он уже не девушка. Ха-ха. А ну-ка, дай сюда вино.

– Это мое.

– Чего?!

Лара услышала первый удар. Потом второй. Потом беспорядочные, хаотичные, поспешные удары. Каждому хотелось приложиться. Отец не издавал ни звука, не стонал, как будто зная, что получает справедливое возмездие.

– Дайте ему посильнее! Как надоел он мне?! Мразь!

Она плюнула в сторону матерящихся и толкающихся мужиков и пошла быстрей и решительным шагом к Томке, ругая про себя всех подряд. «И отец – мразь! И все, все – мрази! И эти гоп-стопники – мразь! И Максим со своей маман – тоже мразь! И Томкина мать, которая сейчас начнет снова коситься – тоже мразь!»

Но дверь открыла сама Томка. Увидев размазанную от слез тушь на лице у Лары, она молча и побыстрее провела ее к себе и так же молча поставила на стол бутылку вина.

– Под твой торт пойдет?

– Пойдет-пойдет, – зло процедила сквозь зубы Лариса. Она просто поняла сейчас, как будет втайне рада Томка ее бедам. «И ты, Томоч­ка дорогая, – подумала она про себя, – тоже – мразь!» Вслух же спросила:

– У тебя вина много?

– Хватит. Бутылок пять, марочные и разные.

– Тогда наливай...

Никогда Лара не была такой пьяной и злой. Сколько они выпили с Томой, она не помнила. Помнила, что в конце концов в прах разругалась с подругой. И кажется, опять из-за Лехи. Ну и черт с нею! А то больно счастливая стала в последнее время! Ларису покачивало и мутило. Но она знала, что именно теперешняя злость доведет ее до дома. Ах, вот если бы сейчас попались ей те два молодца с бритвой. Да она бы их кастрировала ихней же страшилкой, мрази!.. Все мужики – мрази!

Неожиданно у подъезда она наткнулась на бабу Надю.

– Ларочка, что это с тобой?

– Не твое дело!

– Ба?! Да кто напоил тебя так?!

– Не твое дело, говорю!

– Лара, я ведь что жду-то тебя? Приезжал твой Максим с мамой. Они долго с отцом твоим беседовали. А когда вышли, мама видно ругала Максима сильно. Тут я им и слова твои передала в точности, как ты велела. Я думала, это важно, вот и дождалась тебя.

Лара от услышанного потеряла дар речи. А потом разразилась ругательством.

– Вот мразь! Что он наболтал им?! И они – мрази! Приехали, когда их не ждет никто! Ну мрази, ну и мрази! Все мрази!

Она еле поднялась до своей квартиры. Крестясь и сокрушаясь, пошла к себе и баба Надя.

– Где ты?! Иди сюда, мразь! Я хочу тебя видеть! – крикнула Лара из прихожки. К ней подошел Чапа и, сонно потягиваясь, завилял хвостом.

– Пошел вон, тварь! Я не тебя звала.

Чапа быстро все уловил и побежал прятаться под софу. В последнее время ему частенько доставалось от хозяйки. Лару продолжало мутить и мучила икота.

«И зачем я курила, дура?» Прежде чем отправиться к унитазу, она хотела разобраться с отцом. Но его нигде не было. «Ушел. Напакостил и слинял, трусливая скотина! Отомстил?! Значит, зуб за зуб?!» Зайдя в ванную, она неожиданно нашла его. Он мирно дремал в наполненной ванне, а рядом на стиральной машине стояла огромная бутылка рома, коробка конфет, сигареты и пепельница с рюмкой.

«Ну ром-то с конфетами, это от мамани Максима гостинец, – догадалась Лара. – Конечно, после такого угощения выложил все! Что знал и не знал, что было и не было! Сволочь! Лежит, балдеет и, наверное, графом себя видит? А унитаз толком и не смыл опять! Скотина!»

Она напрягла зрение, приглядываясь к отцу, потому что все в ее глазах плыло.

– Вот пьянь, а?! Толком и избить не сумели. Один маленький синячок под глазом. Что он ему? Храпит и даже слюну пустил от удовольствия... Вот же гад, а? Голый, а носки даже и не подумал снять.

Действительно, зеленые, драные, с черными грязными пятнами носки были выставлены вместе со ступнями из ванны будто напоказ. Размокшая и распаренная вонь от них заполняла тесное помещение. Комок подступил к горлу Ларисы, но зло взяло верх над брезгливостью. И она бросилась к нему.

– Сволочь! Мразь! На! Пей свою грязную жижу! – Она надавила на его голову и окунула ее в воду. Отец очнулся, заскользил в ванной как уж, вырвался и, ничего еще не соображая, впился Ларисе в руку остатками своих гнилых зубов. Ларе стало не так больно, как противно. Она схватила другой рукой бутылку с машинки и ударила изо всех сил его по голове. Вторая рука тут же освободилась, и Лара, впившись с остервененьем ему в лицо и лысину ногтями, стала топить его уже послушную голову все глубже и глубже. Но рука соскользнула с лица и с силой надавила на мягкий, рыхлый животик. И выдавила из него огромный пузырь, который выплыл изо рта отца и развернулся прямо перед лицом Ларисы, обдав ее запахом перегара, курева и другой нестерпимой вонью. Зажимая рот, Лара бросилась на кухню и едва успела открыть окно. Ее страшно стало драть. Все внутренности, казалось, хотели вырваться наружу из ее чрева. Вонь от отца продолжала стоять перед ней и, казалось, что теперь никогда не покинет. Рвало ее долго, до боли в голове и животе. Наконец, сев на табурет и немного отдышавшись, она почему-то вспомнила о золотой печатке. Это теперь единственное, что осталось у нее из ценных вещей. «А осталось ли?» – вдруг пронзила страшная мысль. Держась за живот. Лара бросилась к шифоньеру. Шаря рукой за бельем по всем полкам, ничего не находила. «Тварь ползучая! Неужели нашел?!» – ругала она отца. Все белье полетело на пол, но печатки Лара так и не нашла. «Убью ведь, гад, за нее! Убью!»

Она снова бросилась в ванную... Из воды почему-то торчали только ноги и одна рука. А голова находилась под водой.

– Эй! Ты че там, ныряешь, что ли? – глупо спросила она.

Страх сковал ее разум и тело. Боком, будто подкрадываясь, приблизилась она к ванной. Сначала осторожно дотронулась до синей от татуировок руки, потом покачала ее. А затем ожесточенно стала дергать изо всех сил.

– Эй! Пап! Ты че?!

Но в ответ были слышны только гулкие удары безжизненной головы о чугун ванны.

– Мама! – заорала Лариса и бросилась вон. Но тут же снова вбежала обратно. Схватила отца под мышки и с трудом усадив, стала бить по щекам, болтающуюся из стороны в сторону мертвую голову.

– Папа, ты умер? Да? Ну скажи, папа, ты умер?! – не верила она своим глазам.

У нее текли нервные слезы, и била такая же дрожь. Наконец, поняв, что привести в чувство его уже невозможно, она присела на унитаз, пытаясь понять, что произошло. В ванной ее не было довольно долго. За это время он мог захлебнуться не один раз. «Так может, он сам?» – мелькнула искрой глупенькая мысль, но тут же погасла. На темени зияла страшная рана от удара бутылкой, был виден даже бело-розовый осколок кости. И что-то темное выпирало из раны. «Мозги?» – Лара со страшным воплем бросилась на улицу. То, что свершилось, доходило до сознания медленно и постепенно... И, может быть, теперь и всей жизни не хватит, чтоб осознать до конца все происшедшее?..

Лариса отошла подальше от подъезда и опасливо посмотрела на свои окна. В них горел свет. «А что, если он сейчас потухнет?» – почему-то пришла странная мысль. Она закрыла глаза от страха. «Если потухнет, то, значит, его потушил мертвец?!» Она прикрыла глаза еще и руками. А может, он подошел к окну?! Или еще хуже, спрятался и будет ждать ее, чтобы отомстить?! Тело бил озноб, и зубы стучали. Ей хотелось кричать, рвать на себе волосы. Протестовать против того, что случилось... Но... Но это ничего бы не изменило. Погода сменилась, дул пронизывающий холодный ветер, он гнал рваные облака по небу, то закрывая, то открывая яркий и абсолютно круглый лик луны. Ларисе было очень холодно. Да и стоять истуканом до бесконечности было все равно невозможно. Она медленно открыла глаза. Свет в окнах продолжал гореть. В них никого, естественно, не было.

«Значит мертвец на месте, и все так, как должно быть». Эта мысль даже несколько успокоила ее. Мертвец – это ее отец... Отец мертвый. Она никак не могла к этому привыкнуть. Собственно, она и хотела с давних пор, чтоб он поскорее стал мертвым. Но то, что она убьет его сама? Убить самой человека?! Да какой он, собственно, человек?! Так себе, вечный зэк, алкаш, пахучий, неприятный субъект. Да, но ведь отвечать-то придется как за человека!.. Ее посадят. Обязательно посадят в тюрьму! В это гиблое место, откуда не вылазил он. Теперь посадят ее?! Ей и в голову никогда не приходило, что она окажется в тюрьме! И вот теперь бездонная, зловонная и хищная тюремная пасть разверзлась, чтобы проглотить ее! Ее! Такую молодую! Такую красивую, стройную, привлекательную! Которая должна была выйти замуж и как все рожать и воспитывать детей. А ей вместо этого?! И вся жизнь теперь изуродована?! «Не хочу... Не хочу! Не надо! Не бу-ду! – Последнее вообще звучало глухо. – Нельзя стоять на месте. Надо сопротивляться. Надо что-то делать. Иначе действительно – тюрьма! Мне должны помочь! Должен же мне кто-нибудь помочь?! Тетя?! Нет – глупости! Томка? Макс? Баба Надя? Нет, нет! Не то!.. Боже!.. Мне, оказывается, совершенно некому помочь! И все потому... Потому, что я сирота...»

Она присела на корточки и заплакала горючими слезами от безвыходности, от бессилия и жалости к себе.

«Мама, мама. Ну почему тебя нет рядом? Мамочка, мне некому без тебя помочь... Отец убил тебя... А теперь вот и сам умер, и из-за него меня посадят в тюрьму... Мама... Мамочка... Леха! – вдруг молнией пронзила ее мысль. – Ну, конечно. Леха! Больше некому, если не он, то никто! Как хорошо, что есть на свете Леха. Леха, который любит ее!»

Она бросилась к нему домой. Дверь Ларисе открыла заспанная Лешина мама.

– Лешу можно?

– Ларочка?! Час ночи! Что стряслось? С папой, что ли, плохо?!

– Мне Леша нужен. Срочно. Он потом сам все объяснит.

Через пару минут вышел Алексей, в брюках и рубашке. Дверь за собой он предусмотрительно прикрыл.

– Что, Лара? Что случилось?

Лариса пала перед ним на колени, обняла его ноги и заплакала.

– Леша, милый, помоги мне, пожалуйста. Только ты. Больше никто мне не поможет. Не бросай меня, миленький Лешечка, не бросай. Мне очень плохо. Очень.

Он поднял ее и повел на улицу, успокаивая.

– Лара, милая, перестань плакать. Не брошу я тебя. Разве могу я тебе не помочь? Расскажи, в чем дело. Все по порядку.

– Пойдем ко мне, – перестала плакать Лариса. – Все увидишь сам.... И... Бросишь меня! Да-да! Я знаю! Ты возненавидишь меня! – И снова разрыдалась.

– Да успокойся ты наконец. – Он обнял ее за плечи и сам повел домой...

Из ванной Алексей вышел бледный.

– Кто его?.. Так?

– Я...

– Нет, – поспешно прервал ее Алексей. – Не может быть! Ведь за это...

– Я, Лешик. Я. Нечаянно. – Опустив голову и шмыгая носом, словно провинившаяся школьница, подтвердила Лариса. – Ты хотел сказать, Леша, что за это меня посадят?

– Нет-нет! Что ты?! У меня и в мыслях этого не было. Этого просто нельзя допустить. Безвыходных положений не бывает. Нам просто... Просто надо что-то придумать. Ему уже не поможешь. Надо выручать тебя.

С появлением Алексея у Ларисы будто гора спала с плеч. Как будто теперь весь груз проблем она переложила на него. Она теперь даже ни о чем и не пыталась думать. В голове было абсолютно пусто. Она только смотрела на Алексея, как он ходит по комнате взад и вперед, кусая губы и напряженно думая. А она просто ждала его решений и его указаний.

– Кажется, я знаю, что надо делать, – проговорил он наконец. – Значит, так... Дорога каждая минута. Сейчас ты мне поможешь вытащить его из ванной. Положим его в комнате на пол. Ты оденешь его вплоть до сапог. И положи в карманы все его документы. Это обязательно. А я за это время подгоню своего «Ижа» к подъезду. Посадим его в люльку и увезем за город. Недалеко в леске я знаю несколько небольших озер. Это скорее даже лужи, но глубокие. Там и притопим тело. Зима на носу. Лед, снег, никто его там не обнаружит. А всем скажешь, что ушел вчера из дома и не вернулся. Куда ушел, не сказал. Ведь пропадал же он целый год недавно. Ну, как план? Мне кажется, лучше мы все равно ничего не придумаем.

– Да-да, – обрадованно закивала Лариса. – План хороший. Я бы ни за что не додумалась. Молодец, Лешенька!

У Ларисы зажглась надежда в глазах. Она готова была теперь на все, лишь бы не тюрьма. Лишь бы жить, как все люди живут.

– Главное, чтоб помех никаких не было. Ну, если согласна, тогда вперед, за дело...

Все получилось как нельзя лучше. Отец оказался очень легким. Загрузили они его в мотоцикл быстро и безо всякого труда. Одели ему шлем, и он смотрелся, как задремавший, не совсем трезвый пассажир. Никто их не встретил у дома, никто не остановил в пути. Предусмотрительный Леха прихватил даже круглую железяку из гаража, которую привязал к телу для груза. Чтоб затащить труп под кусты, росшие над берегом, Лехе пришлось лезть в ледяную воду круглого, словно воронка, лесного озера. В четвертом часу утра они были уже у своего дома.

– Ну вот, – глядя на небо, проговорил Леха. – И дождик как раз вовремя. Я сейчас, Лара, мотоцикл поставлю и к тебе. Ты не против?

– Нет-нет. Обязательно, Леш. Мне одной страшно...

Всего через несколько минут они оба уже лежали в постели, на широкой, уютной софе. Ей одной действительно было бы страшновато и холодно. Но главное, она очень хотела отблагодарить Леху за его помощь. Больше того, за свое спасение. Он ведь спас ее от тюрьмы. А чем еще может отблагодарить мужчину молодая женщина, как не своей лаской? А когда ее еще и очень желают, то это для нее совсем и нетрудно. Она вела себя в постели уже совсем не так, как в тот первый раз. Теперь она знала, что нужно делать и как нужно ласкать, чтобы мужчина почувствовал, что женщина ему действительно очень благодарна. Насытившись любовью и обняв Ларису, уставший и счастливый Алексей уснул. Лариса же спать не могла. Нет, не об отце, убийстве или тюрьме были ее думы. Эти вопросы уже не волновали ее. Она считала их решенными, благодаря Лехе и, опять же, Его Величеству Случаю. Все обошлось и концы ушли в воду. Теперь она никого и ничего не боялась. Она вдруг почувствовала в себе такую уверенность, что если бы весь город сейчас обступил ее, и все жители его в один голос стали бы обвинять ее в убийстве, она бы отвертелась, отказалась, не моргнув глазом. Ей казалось, что теперь никто на свете не сможет доказать ее вину. Еще совсем недавно, когда они ехали с Лехой обратно, и она, обнимая его за талию сзади, проливала благодарные слезы на его спину, чистосердечно считала, что готова теперь даже выйти за него замуж. Но когда все устроилось и улеглось, когда она успокоилась и пришла в себя, подумала: «А причем, собственно, здесь Леха? Ну помог, ну рисковал из-за меня. Так ведь потому, что просто любит». Она из-за Паши-Кнута тоже на все, что угодно, пошла бы. Но ведь у нее-то чувств к нему нет. Тем более она с ним за все с лихвой сейчас рассчиталась. А то, что у нее к нему ничего нет, так именно сейчас она в этом еще раз убедилась. Даже с глупым Максом ей было куда приятнее, чем с невзрачным Лехой. Нет, именно сейчас, когда отец ее сгинул навсегда и нужно продолжать борьбу. Томка права. Нельзя упускать этого бобренка. Хотя бы из-за того, чтоб та же Томка всю жизнь умирала от зависти...

С этой мыслью Лара уснула. А разбудила их обоих... Томка!

– Вон они ведь как?! Прихерились, голубки. Да оба голые, да в обнимочку! Вон ведь любовь-то у них какая! А я-то, дура, с утра пораньше бутылку несу подруге. Похмелить ее, за вчерашнее извиниться. Сука ты, Лариса! А не подруга! Воспользовалась мужской слабостью. Со всеми сразу, что ль, хочешь спать? И папеньку ведь куда-то сплавила ради этого?! Ну погоди! Макса по крайней мере ты больше не увидишь, я об этом позабочусь! А ты, Леха, тоже хорош гусь! Два года ждала его, как дура, жила почти у него дома, письма писала... А он?! – Расплакавшись вдруг, она выбежала вон, с силой хлопнув дверью...

– Ты что ж, Леш? Дверь не закрыл, что ли?

– Забыл, наверное.

– И Чапа загулял где-то, подлец. Ну и ладно, – махнула беззаботно рукой Лариса.

Ей сейчас вдруг пришла в голову замечательная мысль, хотя и не очень красивая, конечно. Она подумала, что если не получается забеременеть от Макса, так почему бы не попробовать от Лехи. От Лехи, но для Макса. Чем не вариант? И если что-то выгорит из этого, то Максим со своей маман будут у нее в руках.

Леха с жадностью и волнением водил рукой по телу Ларисы, боясь расстаться с ним. Лара же, посмотрев на него с веселой и хитрой улыбкой, предложила:

– Лешка, закрывай дверь и ну их всех к чертям! Хочу еще. Еще и еще. Давай попробуем по-разному!

Они провалялись в постели весь день. Не открыли даже Лехиной матери, приходившей искать сына. У Ларисы оказалась богатая фантазия. Леха от любовных забав с ней был на седьмом небе. Казалось, они познали сегодня друг друга досконально. И не было уже, наверное, у них никаких тайн друг от друга. И если один был счастлив от этого, то другая только делала вид... Никаких вопросов насчет будущих их встреч осторожный Леха сегодня не задавал, боясь спугнуть свое счастье. Ларисе же это было на руку, обнадеживать Леху на будущее не входило в ее планы. Об отце они даже не вспоминали. Только уходя, уже вечером, верный своей деловитости, практичный Леха сам пообещал заменить Ларисе ванну по вполне понятным причинам. Лариса была уверена, что Макса и его маму она ошеломит своей  беременностью и что ее небольшая ложь насчет того, что она сирота, отойдет на второй план, а потом и совсем потеряет смысл. Единственное, чего боялась Лара, так это того, чтобы Тома не успела нагадить.

Но пока все обошлось. Под вечер появился взволнованный Макс и только открыл рот, чтобы завалить Ларису вопросами, как она бросилась ему на шею, целуя и плача от великой радости.

– Максим, ты скоро станешь отцом! У нас будет сынок, Макс! Ты представляешь, какое это счастье?!

У Макса рот так и остался открытым. Затем он круто развернулся и бросился вон.

– Куда ты, Макс?

– Маме, – промямлил он испуганно, сбегая по лестнице вниз. - Маме надо сообщить.

«Ну вот, машина и запущена. А теперь? Теперь, куда кривая выведет. Пока они будут мусолить с мамой эту новость, надо заткнуть рот Томке. Надо ее успокоить, внушить, что Леха абсолютно мне не нужен». Ради этого Лариса была готова на все. Купила пару бутылок марочного вина, дорогих конфет и отправилась к подруге, еще не зная точно, как будет снова завоевывать доверие и чем убеждать...

Как ни странно, Томка не захлопнула дверь перед Ларисой. Она молча пошла в свою комнату, и Лариса, несмело звеня бутылками, последовала за ней. Томка, опять же молча, поставила на стол стаканы и положила нож. Затем села нога на ногу и, скрестив руки на груди, стала с ехидной улыбкой наблюдать, как Лариса долго и неумело открывала бутылку, а потом, волнуясь, разливала вино по стаканам. Когда же Лариса, глядя преданными, собачьими глазами на подругу, предложила выпить за дружбу, она взорвалась.

– Ну, Задовалова?! Я не перестаю удивляться твоей наглости! Ты просто шокируешь меня! Правильно говорят, что в тихом омуте черти водятся! Мне до тебя, как до луны! Это ж надо?! Тихой сапой, змеею влезла ко мне в душу, выведала все мои планы. И когда они начали потихоньку сбываться, взяла и разрушила их! Как будто не подруга, а злейший враг! Зачем? За что ты со мной так поступила?! В тот самый момент, когда у нас с ним так хорошо все складывалось. Когда он уже почти мой был, ты в постель его затащила. Ведь не нужен он тебе. Или не так, Задовалова? Я всю голову сломала из-за тебя, не пойму, что ты за рыба такая и хочешь чего?! – И не выдержав, Томка снова расплакалась.

Ларисе стало сейчас почему-то очень жаль подругу, у нее тоже подступили к глазам слезы. Как оправдываться перед ней, она не знала, и потому решила рассказать правду. Всю, как она есть.

– Давай выпьем, сестренка. И я расскажу тебе все, как было. А ты уж тогда решай сама, что я за рыба.

Томка отхлебнула недоверчиво немного вина, глядя, как Лариса залпом опрокинула целый стакан. Но слушая внимательно и вникая постепенно в ее страшный рассказ, она изменилась в лице, стала пить, не отставая от подруги и даже взяла на себя обязанности виночерпия, чтобы Лариса не отвлекалась от повествования.

А Лариса рассказывала о происшедшем до мельчайших подробностей. Она сама не понимала себя в тот момент, из нее словно фонтан бил. Ничто она не утаила от подруги, ни одной детали. Порою ловила себя даже на том, что рассказывает даже с чувством какой-то бравады. Мол, вот я какая и что я смогла совершить. Порою ее отуманенную вином и еще чем-то или кем-то голову все-таки посещало сомнение: «А не зря ли?» Но не могла остановиться, как будто подчинялась чьей-то злой воле. И Томка была сегодня как никогда внимательной слушательницей, вся превратилась в слух. У нее были такие глаза, которым верилось и хотелось исповедоваться. Она ни разу не перебила Ларису вопросом, ловила каждое ее слово, будто навечно пыталась запомнить подробности преступления, совершенного подругой.

– Вот так, Томочка. Вот, сестренка, ты и знаешь теперь все. Всю чистую правду. Стала бы я так лгать на себя? А? Только тебе и смогла раскрыться. Лишь бы... Лишь бы дружба наша... не рухнула...

Теперь уже расплакалась Лариса. Хотя слезы текли скорее пьяные. И не удивительно, ведь подруги прикончили обе бутылки. Томка тоже зашмыгала носом, обняла подругу и стала целовать ее.

– Какая ты сильная, Ларка! Я теперь тебя еще больше зауважала. Я бы ни за что не смогла взять вот так вот и грохнуть человека, а потом утопить. Тем более мужика. Я прощаю тебе Леху. Это обстоятельства. Они сильнее нас. Но... Но, пожалуйста, дай слово, что в будущем ни при каких обстоятельствах, слышишь, ни при каких обстоятельствах ты его больше в постель не затащишь.

– Клянусь, Тома. Мамой покойной клянусь. Только Макс, только Макс мне нужен...

На следующий день, встав с больной головой, Лариса уже сожалела, что была так неосторожна. «И кто? Кто из меня все это вчера вытянул? Язык наш бабий – враг наш! Дура я, дура».

Тут раздался звонок в дверь. Лариса нехотя пошла открывать, думая, что это Томка, уж ее-то видеть она хотела меньше всего. Но оказалось еще хуже. На пороге стоял Макс с женщиной около пятидесяти, очень броско и богато одетой. На ней было много золота. На шее, в ушках и почти на каждом пальце. Лицо сытое, надменное, огромный парик, глаза такие черные и маленькие, что в них ничего нельзя было прочесть.

– Здравствуй, Лар, – как-то жалобно поздоровался Максим. -Мы с мамой вот... Решили...

– Хватит Макс, – властно прервала его мать. – Так это вы Лариса?

– Да.

– А меня зовут Зинаида Максимовна. Я мама Максима. – Она также, как когда-то ее сын, бесцеремонно оглядывала Лару с ног до головы. – Вы фотогеничная, Лариса. Хорошо выглядите на фото.

– Спасибо, – не очень понимая, комплимент это или иное, поблагодарила Лариса.

– Пожалуйста. Ну, а в комнату вы нас впустите?

– Да-да, конечно. Извините.

– Папа ваш дома? Он очень занятный.

– Да нет, что вы? Его здесь годами не бывает. Он и не живет тут вовсе. Это случайно вы его тогда...

– Да, я понимаю. Хотя мы с Максом считали вас сиротой. С ваших слов, конечно...

– Понимаете, Зинаида Максимовна, у нас всегда с ним были сложные отношения, и я никогда не считала его своим отцом.

– Странно, – сделала удивленное лицо мама Максима. – А он говорил, что вы его обожаете. Потому что мама ваша умерла, когда вы были маленькой, и он вам был и за отца, и за маму. Вою жизнь, так сказать, отдал вам. Хотя, конечно, трудно это представить при его работе.

– А кем он работал?.. М-м-м. Вернее, что он вам наврал о своей работе?

– Что он геолог. Начальник геологического отряда, на Урале. А что, это неправда? Хотя, конечно, он мало похож на начальника. Но так как я никогда не видела геологов...

– Вообще-то, – задумчиво проговорила Лариса, – может, он теперь и начальник? Хотя всю жизнь был просто рабочим в этих... в геологических партиях, экспедициях...

Лариса подумала сейчас, что геолог звучит все-таки лучше, чем зэк, и что, пожалуй, надо поддержать вранье отца. Тем более, что мама Макса, похоже, этому поверила.

– Только я вот подумала... Так, между прочим, что папа ваш, э-э-э... любитель выпить, что ли? Хотя, конечно, кто сейчас не...

– Пьет-пьет. А пьяный дурак. Это все спирт. Сами понимаете, геологам он положен, вот они все и спиваются. На этой почве мы с ним всегда и враждовали. Терпеть не могу пьяниц.

При слове «спирт» Ларису чуть не вырвало. Ей было очень плохо с похмелья, тошнота буквально подходила к горлу.

– Я это так и поняла, – продолжала разговор Зинаида Максимовна, никак не приступая к главной теме, из-за которой, собственно, она здесь сегодня и оказалась. – Потом и синяк под глазом. Совсем не похоже, что это проба гранита угодила ему в лицо, как он объявил нам.

– Да уж, конечно, – через силу попыталась рассмеяться Лариса, но тут же закрыла рот рукой, еле сдерживая позывы рвоты.

– Что с вами, Лара? Вы побледнели? Тошнит?

Лариса больше не могла сдержаться и бросилась в туалет. Она проклинала все на свете, стоя над унитазом, думая, что все пошло теперь прахом. Но вдруг почувствовала на своей спине ласковое поглаживание женской руки.

– Ничего-ничего, Ларочка. При беременности это бывает. Теперь я буду рядом. Все будет хорошо, дочка...

Ларисе снова неожиданно повезло. Но вскоре ее ждала еще боль­шая радость. У нее появились первые признаки беременности... А значит, спектакль продолжается по ее сценарию!

Когда Лариса рассказала Томке, как она познакомилась со своей будущей свекровью, та чуть не падала со смеху.

– Вот видишь, Ларка? Порой и пьянка в жизни помогает. Ну и везет тебе, Задовалова. В рубашке, что ль, родилась?

– Может быть. Хотя, конечно, не все еще на мази. Моя будущая мама очень хитрая баба. «Поживите, – говорит, – с Максом пока здесь. А о свадьбе после Нового года поговорим». То есть, когда уже меня, наверное, не обхватишь?

– Так ты что, забеременела все-таки?

– Да и уже давно, мне в консультация сказали. Так что зря я на Макса грешила.

– Ну, поздравляю. А насчет свекрови что ж ты хочешь? Она же торговка. Прошла все огни и воды.

– Мне, кажется, она Макса совсем не любит, обращается с ним как с собакой. Иди туда, езжай сюда, принеси это.

– В торговле каждый любит только себя. Это профессиональный порок. Иначе нельзя, кругом одни хищники, так и смотрят, кого слопать. Попробуй полюби, и сразу нет тебя. Тут все продается. Так что не завидую, что ты попала в этот круг. Тем более такого ранга. Считай, что ты себя уже продала.

«Продала, – вспоминала после этого разговора с Томкой Лариса. – А какая женщина не продает себя в этом мире? Только одна делает эту сделку выгодной, а другая – не очень...»

13

В январе, именно в день рождения Ларисы, чтоб этот день запомнился навсегда, они с Максом подали заявление в ЗАГС. Зинаида Максимовна поздравила их. Ларисе вручила еще и подарок – золотой перстенек. Втроем они выпили шампанского, и впервые в жизни Лариса попробовала ананас. Вкушая его сочную мякоть, подумала: «Если бы не эта семья, я, пожалуй, никогда в жизни не испробовала бы даже этот экзотический плод. Нет. Я на верном пути. Хорошо, что не раскисла тогда и не сделала величайшую глупость, связав свою жизнь с Лехой».

А в феврале, в лучшем ресторане, два дня гремела шикарная свадьба. Весь цвет города был приглашен на нее. Были чиновники из горисполкома и горкома, заезжали поздравить полковники от милиции. На почетном месте восседал в мундире генерал-лейтенант. Тамадой был на свадьбе веселый и мудрый красавец-грузин. Столы ломились от напитков, яств. Музыка была живой, играл и пел лучший вокально-инструментальный ансамбль города. И даже немного поиграл для престижа камерный оркестр из филармонии. На невесте было сказочное платье. Цветов было море. Подарки были необычайно богатые: гарнитур, сервизы, холодильник, телевизор, денег подарили почти на две машины. Жених тоже был, как на картинке. Лариса видела, как с него не сводили глаз пока ничейные невесты. Все пили, ели, танцевали и пели. Свадьба проходила замечательно и весело. Одни раз только до Ларисы долетела непонятная фраза: «Февральская свадьба – собачья свадьба». Но она не придала ей значение.

Со стороны Ларисы была только тетя, которой она настрого запретила вообще с кем-либо разговаривать. А также Леша с Томкой. У них тоже дело шло к ЗАГСу. Свадьба Ларисы подтолкнула, видно, Леху на этот шаг. Томка же была на седьмом небе от счастья. Она поступила в торговый техникум и училась на заочном отделении. Ее тут же произвели в старшие продавцы, и в ее глазах зажегся азартный огонек карьеры. Родители Лехи пообещали купить им на свадьбу «жигули» и подарить дачу. Так что у Томки жизнь шла по плану и даже лучше. От успехов она вроде стала добрее. С матерью уже не ругалась и даже нянчилась иногда с братом. Лариса же, достигнув главной цели, в самый свой счастливый день счастливой не выглядела. Может, потому, что именно в ночь перед свадьбой ей приснился отец... Он сидел на краю ее кровати в мокрой грязной одежде со сковородкой в руках.

«Чего тебе?!» – строго спросила она его во сне. «Кушать хочется, – ответил жалобно он. – Пожарь хоть картошечки, дочка. Больше ведь некому». «Пошел вон отсюда! – закричала Лариса. – Ты умер! Умер! Умер!»

Ее крик разбудил Максима. Он спросонок страшно перепугался.

– Кто умер?! Я умер?! Лари, ты что?!

– Да не ты, конечно, отец умер.

– Отец? А он что, умер? Разве?! Твой отец?! Или мой отец?! Чей отец, Лари?!

– Да ничей. Спи, дурашка. Сон просто страшный привиделся. Спи, завтра у тебя тяжелый день...

«Надо же, – думала она, – даже после смерти он продолжает вредить мне. И приснился ведь, мразь, ни до, ни после. А в самый неподходящий момент. Теперь не уснешь. Не случилось бы что? Не сорвалась бы свадьба».

Лариса больше не уснула в ту ночь. Но свадьба состоялась и прошла без сучка и задоринки. Только вот Макс хватил лишнего и первую брачную ночь проспал с храпом и даже не раздеваясь. Лара не стала его раздевать, боясь разбудить. Ведь следующий день тоже был тяжелым для молодых. Никогда в жизни она еще так не уставала. А потому после свадьбы в первую же ночь она уснула, как убитая. Но снова ей приснился кошмар. Во сне она увидела своего знакомого черта.

– Ну что? – спросил он ее, намереваясь задать свой любимый вопрос.

Но Лариса опередила его.

– У меня муж теперь на это есть, законный!

– Надолго ль? Ха-ха-ха, – снова захохотал и захрюкал бес.

Лара проснулась. Ей было страшно, но Макса растолкать не смогла. Он спал, как убитый. От бессилия и страха Лариса расплакалась. «К чему эти сны? Ну почему он снится мне? И зачем он мучает меня? А может, действительно тетя права, и это у меня нервно-психическое заболевание, как у всех женщин в нашем роду? Кого же я рожу тогда? Кого?!»

Но беспокоилась Лариса напрасно. В июне она родила нормального, здоровенького мальчика. На его головке были светлые волосы, и глаза у него были голубыми. Но, как известно, с возрастом это меняется, а потому и Макс и его мама были очень рады ребенку и благодарны Ларисе. Свекровь решила назвать внучка снова Максимкой, в честь своего любимого отца. «Папа будет очень рад, все мужчины в нашем роду носили только одно имя». Лариса не возражала, а для Макса, естественно, желание мамы было законом...

Но если кому-то суждено родиться, то, значит, где-то наверняка кому-то суждено умереть. И если у кого-то радость, то недалеко должно бродить и горе...

Умерла, очень неожиданно для всех, от внезапного сердечного приступа мама Тамары. К удивлению Ларисы, Тома очень тяжело перенесла ее смерть. Беспрестанно рыдала, ничего не ела и после похорон еще долго не могла прийти в себя. Но рядом с ней был Леша. Безотказный парень взял на себя все хлопоты и заботы о похоронах. После сорокового дня из жалости к Тамаре он сам предложил ей подать заявление в ЗАГС. И они подали. Горе – горем, а о своих интересах Тома все-таки никогда не забывала...

Но этой свадьбе все-таки не суждено было состояться. Опять же из-за порядочности Алексея. У него просто не могло уложиться в голове, как можно сдать в детский дом годовалого братишку. У Томы же это уложилось вполне, она с легкостью сдала. Может быть, еще и потому, что давно готова была к такому развитию событий. И это входило когда-то в ее планы. Когда Леха выслушал ее доводы, назвал их просто змеиными. И с нескрываемым презреньем заявил Томке, что ей не в ЗАГС надо было подавать заявление, а в террариум.

Рассказывая Ларисе об их разрыве, Томка делала вид, что не очень расстроена.

– Подумаешь? Простой шоферюга, а корчит из себя! Может, и к лучшему, что так вышло. На меня вон, товаровед один глаз положил. Он вдовец. Без детей и давно всем обеспечен. Ерунда, что намного старше, зато ценить будет. А у Лехи пока один гонор. Вышла б за него и слушала всю жизнь лекции о морали. А какая мораль может быть в торговле? Она там только мешает. Да и поважней сейчас дела есть. Мне вон директриса шепнула, чтоб в партию готовилась вступать. Раз учусь, то и расти должна, а без партии никуда. Вот так-то вот. А то таскай горшки, ставь крест на своей жизни, да еще вместо благодарности потом гонять будет свою старшую сестру. Знаю я наперед, чем платят сейчас за добро. Сделала все правильно и ни о чем не жалею...

Может, и не жалела она о братишке своем, но вот о Лехе, конечно, сердечко болело. Лариса это отлично понимала и по тяжким вздохам ее, и по грустному блеску глаз.

«Неужели она и вправду его любит? Неужели Томка способна на любовь?»

 

14

После этого разговора Лариса не виделась с Тамарой почти год. Ведь она теперь жила у свекрови. А простым продавцам вход в ее дом был заказан. Зинаида Максимовна была начальницей строгой и не признавала никаких панибратских отношений. А вот свекровью оказалась отличной. Она очень помогала Ларисе. Всюду гоняла только сына. Лару же подкармливала всякой вкуснятиной, лишь бы молока было вдоволь для внука. Все шло прекрасно, даже самую сложную проблему для Ларисы, что мальчик и через год оставался голубоглазым блондином, абсолютно не похожим на Макса, свекровь решила запросто.

– Это в прадедушку, отца моего. Это его гены сработали. И хорошо. Я люблю голубоглазеньких.

Ларисе казалось порой, что свекровь даже рада, что внук не похож на ее сына, которого она действительно не очень-то уважала. А происходило это, как понимала Лариса, от ненависти к его отцу, своему первому и последнему мужу. Муженек ее спился, как она рассказывала, от своей бесхарактерности. И мужчиной перестал быть рано, и умер не по-человечески, выпив по ошибке какой-то гадости. Очень рано оставив ее вдовой. Выходить же во второй раз, чтоб делить с кем-то нажитое добро, было несовместимо с ее понятиями. И вся невостребованная по жизни любовь ее теперь была отдана внучку.

– Если все будет хорошо, – пообещала она Ларисе, – как годик отметим ему, я возьму отпуск и повезу его под Киев к своим старикам, они ведь сами уже давно никуда не ездят. Папа очень рад будет Рыжику! А вы, молодые, съездите в Карловы Вары, отдохнете немного от пеленок да на мир посмотрите. А оттуда заедете за нами с Максимчиком.

Годик Рыжику отметили с размахом. Сестра свекрови, Томкина директриса, подарила имениннику аж тысячу рублей! Тогда большие деньги.

– Заведи Ларочка книжку для него, все будем потихоньку складывать мальчику. Восемнадцать исполнится, а он уже богатенький жених будет.

Директриса тоже взяла отпуск, чтобы поехать со своей сестрой и племянником навестить родителей. За себя в магазине оставила временно исполняющей обязанности Томку. Но, несмотря на это, в разговоре с сестрой у ней промелькнуло несколько фраз, из которых следовало, что Томку она недолюбливала.

– Как же так? – вырвалось у Ларисы. – Тамара мне говорила, что вы доверяете ей и поддерживаете во всем. Обещали даже рекомендацию в партию дать.

– Эх, Ларочка, наивное ты дитя. Я просто проверила ее. Ведь весь, извини, мусор так и спешит побыстрее в партию вступить. А для чего? Не знаешь? Да чтобы партбилетом делишки неблаговидные прикрыть. А проще говоря, думают, что партия от тюрьмы их убережет, воровство прикроет. И, что греха таить, так собственно и происходит. Поверь моему опыту, Ларочка. Лучше никакой подруги, чем эта вертихвостка. Она, как говорится, доведет и подведет...

Лара вообще-то и сама уже подумывала, что от Томы надо отдаляться. То, что она отправила братишку, да еще такого маленького, в детдом, Лара не могла ей простить. Томкину зависть она тоже с трудом переносила. И, конечно, от того, что Тома знает все ее тайны, было тоже неприятно. Уже год, как Лара не видела ее. Но и нисколько по ней не скучала. Каково же было ее удивление, когда проводив свекровь с ребенком на Украину и начав собирать собственные чемоданы, услышала звонок в дверь: к ним заявилась вдруг нежданная гостья, легкая на помине Томка. От нее пахло вином и табаком, запахи, которые Лариса уже стала забывать.

– Ларка, я пропала! – были первые слова подруги. – Только ты можешь меня спасти. Свекровь дома?

– Нет. Она уехала с сестрой и сынишкой на Украину.

– Ну, теперь мне точно хана!

– А что случилось-то?

– Недостача.

– Большая?

– Больше не бывает.

– А почему, Том? Ты сама-то не при чем, что ль?

– Причем, конечно. Но не в такой степени! Я залезла в кассу всего на пару дней и взяла сумму небольшую. А тут – бац, ревизия! И недостача в двадцать раз больше! Столько украсть?! Это уму непостижимо! Как я могла?! Как я согласилась принять этот проклятый магазин?! Ведь где проверила, а где и поверила. Уж больно она в отпуск спешила. Да разве ж можно этим стервам доверять?! Подставили меня! Как дуру последнюю наказали. А я хотела бухнуться твоей свекрови в ноги, чтоб помогла, чтоб пожалела, чтоб на сестру повлияла свою! Да, понимаю теперь – обе они этот планчик сочиняли! Теперь сало хохляцкое жуют и надо мной смеются. Не для того топят, чтоб спасать потом. Все, Ларка! Посадят подругу твою. Как пить дать, посадят! И я ведь знаю, за что это мне. Это наказанье Божье за то, что маму свою убила. Почти день в день. Годовщина смерти ее и ревизия.

– Зачем наговариваешь-то на себя? Она же...

– Много ты знаешь?! – перебила подругу со злостью Томка. – Я просто «скорую» ей вызывать не стала, вот и всех делов. Гуляла я в тот день с брательником на улице. Он раскапризничался, домой чего-то стал проситься. Домой пришли, глядь, а она, мама наша – на полу лежит. Бледная, за сердце держится и сказать ничего не может. А ты ж помнишь, какое лето было в тот год? Жара, духота, грозы чуть ли не каждый день. Да и пух еще этот тополиный. Тут со здоровым сердцем-то дурно было. Я говорю ей: «Что, мам, плохо тебе? Сердце? Скорую вызвать?» А она глазами только моргнула. Мол, вызывай скорее. И так жалобно на Толика смотрит. На меня ноль внимания, только на него. И он смотрит на нее и будто все понимает. Заныл так жалобно... Схватила я его, выскочила на улицу, забежала за дом и думаю: «А может, и не надо вызывать скорую-то? Все равно ведь не этим, так другим летом она умрет. Сердце есть сердце. Только мучения лишние ей да людям. Вот, - думаю, - неплохо было бы, с Лехой бы в двухкомнатной квартире одни зажили...» Тем более, я уже и так согрешила, свечку-то ставила. Да и она тоже меня не любила. У нее ведь в последнее время один Толик на уме был. Но я хоть и думала и прикидывала по-разному, но трубку все равно раз десять снимала. И даже номер скорой набирала... Но сила какая-то, Ларка, рукой моей трубку телефонную каждый раз на место вешала. И как будто в ухо кто-то шепчет да еще в приказном тоне: «Повесь, повесь, повесь!» Это опять они, Ларка! Доигралась я! Они!

– Да кто?

– Черти. Мне опять недавно явился один. И уже не маленький, а вырос, что ли? Огромный-преогромный! Сплю это я, а сквозь сон слышу, что-то позванивает, как колокольчик. Глаза открыла, смотрю на люстру, а она трясется, и висюльки стеклянные позвякивают. Пригляделась, а это рога огромные в люстре как повернутся, так и звенит она. Взгляд опустила, чертяка огромный, страшный, весь в бурой шерсти, прямо надо мной стоит. Я глаза от страха закрыла и притворилась спящей. А он говорит, будто бык мычит: «Так и живи. Только с моего разрешения делай все». Когда глаза снова открыла – его уже нет, а люстра все качается. Вот так, Задовалова...

– Так сон это был или не сон?! – дрожащим от ужаса голосом спросила Лариса.

– Сон или не сон, я и сама не знаю. А вот то, что к беде, это теперь ясно. Посадят, Ларка! Посадят в расцвете лет!..

– А, может, ошибка? Может, напутала эта ревизия что-нибудь?

– Да десять раз уже пересчитывали. Повезло еще, что выходные. В понедельник, сказали, последний раз проверят, и дело в прокуратуру отдадут. Помоги, Ларка, ну помоги, подружка. Ведь больше не к кому, одна я одинешенька, – расплакалась Тамара.

– Ну чем помочь, сестренка? Я сама ведь ноль без палочки. Слушай, а что если тебе дядю Витьки отыскать, ну того – обэхээсника. У него же связи должны быть ого какие! Скажешь ему, что подружка Витькина, ждешь его племянника из тюрьмы. То, се, может, и поможет?

– Точно, Ларка, эх зря я Витьке ни одного письма не накатала. Ну, ладно, может, и так поможет? Побегу к Витькиным родителям, лишь бы дядя этот никуда не уехал из города... А вы куда чемоданчики собираете?

– В Карловы Вары.

Томка аж дар речи потеряла.

– Ну, блин, Задовалова?! Ну где ж справедливость, а?! Одни в Карловы-Вары, а другие в Сибирь? – не то пошутила, не то проворчала Томка на прощанье.

Не всех и не всегда мучает чужая беда. Ларисе Томкины проблемы сейчас были ни к чему. «Не надо воровать было, Томочка. А то только за директрису осталась, а уж в кассу лапой». С Максом они договорились не открывать ей больше дверь. Ведь на следующий день уже уезжать были должны, не хотелось портить себе настроение перед отъездом. А с утра в воскресенье Тамара уже названивала им в дверь. Но они затаились, как мыши. Томка звонила долго, с ненормальным настырством. Ей, наверно, не верилось, что так может не везти. Что даже единственной подруги, которой хотя бы поплакаться можно было, и то не было дома. Буквально через двадцать минут, как она отошла от двери, подъехало к подъезду такси по вызову, которое должно было отвезти Лару с Максом на вокзал. Они быстрей-быстрей, пока чего доброго Томка не надумала вернуться, загрузились в машину и помчались прочь от проблем, навстречу впечатлениям и отдыху, довольные, что не встретились с несчастной знакомой.

Но зато эта нежелательная особа, которую они так избегали и не увидели, очень даже хорошо видела их. Потому что сидела у соседнего подъезда, ибо дела ее были так плохи, что она просто не знала, куда ей податься. Теперь же она случайно стала свидетелем предательства своих, как она считала, друзей, которые побрезговали открыть ей дверь. «Ну хорошо, Ларочка. Отольются и тебе мои слезы. Ты едешь к чужому морю купаться и загорать с мужем, которого нашла тебе я. И плюешь на меня за все хорошее. Ничего-ничего. Жизнь - зебра. Пусть пока у тебя будет белая полоса. Пусть. Но только пока».

Пока Лариса с удовольствием отдыхала на очень престижном в те времена международном курорте, Томку допрашивала, сменяя друг друга, целая команда следователей по особо важным делам. Ибо она совершила еще одну непростительную, роковую для всей ее жизни глупость. Да, она нашла дядю Виктора в тот же день, когда Лариса подала ей эту идею. И он не отказался помогать ей. Но... За определенные услуги. Переспав же с молоденькой женщиной, попавшей в безвыходное положение, на утро в воскресенье он заявил, что, пожалуй, все-таки помочь не сможет. Уж больно велика недостача. Томка готова была выцарапать ему глаза, но они были спрятаны за очками, да и время терять было нельзя. Ведь до понедельника оставались всего один день и одна ночь. Прибежав к Ларисе и натолкнувшись еще и на предательство подруги, она решилась на отчаянный шаг...

Найдя своего бывшего любовника – грузчика и, напоив, она уговорила его поджечь магазин. Что он и сделал. Магазин сгорел дотла. Но самого поджигателя задержали, ибо, очень пьяный, он не смог покинуть место преступления. Томку он, конечно, сдал на первом же допросе.

После Карловых Вар Лариса отдохнула еще и пару месяцев на Украине. А когда по приезде домой узнала, что суд над подругой еще не состоялся, то очень огорчилась, уж больно не хотелось ей на нем присутствовать. Но деваться было некуда. Ведь все считали их больше, чем подругами. Да и злить нельзя было Томку, она слишком много знала. И Леха сердобольный приходил, пришлось договориться идти на суд вместе. Суд длился несколько дней. Никаких проволочек не было. Для суда все было ясно. Поджог подвел под Тамарой черту. Она обвинялась во всех смертных грехах, как главный злодей и преступник. На нее списали все. Директриса, сестра свекрови, выступала как свидетель и ничего положительного о Тамаре не сказала и сетовала на то, что не смогла разглядеть под личиной ее истинного лица. Ларисе было жаль подругу, но не настолько, чтобы рыдать по ней. Хотя она и подносила демонстративно платочек несколько раз к глазам. Лара уже давно стала замечать в себе некоторые перемены. Как только почувствовала себя своей в новой семье, она стала буквально копировать свою свекровь. Тоже стала высокомерной и черствой к чужой боли. Даже смерть Чапы под колесами автомобиля, о ней поведала баба Надя, у которой он жил в последнее время, нисколько не тронула ее. А ведь он прожил у нее почти десять лет...

Правда, когда судья объявил Тамаре меру наказания – тоже десять лет, по коже у Ларисы пробежал мороз, но не от жалости к подруге. Просто она на секунду представила себя на ее месте. Боже, как это страшно! Десять самых лучших лет в жизни, с двадцати до тридцати, просидеть в грязной тюрьме с получокнутыми зэчками. Баба Надя запричитала, будто срок объявили ее родной дочери. Больше поплакать о Томке было некому. Кое-кто в зале даже был недоволен, что мало дали. А Томка будто и не слышала приговора, даже после его объявления, она опять посмотрела на Леху, который сидел рядом с Ларисой. Трудно было понять ее взгляд, и почему вообще она постоянно все эти дни смотрела в их сторону, может, просто потому, что они единственные были здесь ее друзьями?

Лариса считала, что сделала для подруги, что было в ее силах. До суда несколько раз навещала Тому и со знанием дела учила, кому и как надо писать просьбы о смягчении приговора после суда. Ведь она консультировалась у опытных юристов. Томка, кажется, поверила, что ее судьба волнует подругу, потому что ее адвокат, молодая с бледно-зеленым лицом девушка, которая ничем, собственно, и не смогла помочь своей подзащитной, подошла сразу же после суда к Ларисе и протянула ей конверт с единственной надписью: «Прокурору города».

– Вот, Тамара хотела, чтобы именно вы отнесли в прокуратуру это письмо.

– И все?

– Пока все.

– А где она будет? М-м-м...

– Отбывать наказание?

– Да.

– Пока неизвестно. Ждите от нее письма. А я буду стараться что-нибудь сделать. Не может быть, чтобы наш суд был так суров к молодой женщине.

Лариса отнесла письмо в прокуратуру и, бросив его там в спец­ящик, с облегчением вздохнула: «Ну все, кажется, моя миссия окончена. А ты, Томочка, сколько ни пиши теперь, бесполезно. Поезд ушел. Добавить еще могут, а скостить, вряд ли. Скажи спасибо, что десять дали, могли бы и пятнадцать. Это ж надо додуматься, поджечь магазин».

Начало ноября выдалось замечательным. Лариса вывезла коляску с сынишкой на набережную и, любуясь ярко-синей водой Волги, как всегда стала катать Максимку по неизменному маршруту, в конце которого, часов в одиннадцать, они возвращались снова домой. Настроение у нее было замечательным. Ведь ее муж теперь, директор нового универсама, а это гораздо престижней, чем быть директором грязной, вонючей, овощной базы. За два года семейной жизни Максим немного поправился и стал выглядеть посолидней. Мама собрала вокруг него опытную команду из замов, и магазин работал, как часы. Макс же пока вникал в новую должность, которая как и на базе состояла в том, чтобы умело распределять дефицит и деликатесы среди влиятельных и нужных людей.

Сынок их рос здоровым и спокойным мальчиком и становился, как казалось Ларисе, вылитым Лехой. Лара, как могла, скрывала сына от истинного отца, чтоб у того вдруг не возникли подозрения и бредовые идеи. После того, как Лариса вышла замуж, он не искал без серьезных причин встреч с нею. Только сразу после свадьбы, улучив момент, напомнил ей о своей любви. И сказал, что это у него, наверное, до конца жизни, и что все равно он ее дождется. Ларисе его чувства были неприятны и непонятны. Чего он собственно мог ждать и на что надеяться? Что Макс умрет, что ли? Или они разведутся? Да это просто абсурд! Никто в жизни теперь их никогда не разведет! Лара решила про себя, что скорее убьет еще кого-нибудь, нежели отдаст такого мужа!

Вкусив полную достатка, беспроблемную жизнь, Лариса теперь не собиралась с ней расставаться. Наоборот, стала быстро осваиваться в ней, буквально врастала в новые условия, абсолютно не похожие на прежнюю жизнь. Она быстро научилась улыбаться нужным и дорогим для свекрови гостям, поддерживать с ними непринужденную беседу ни о чем. Без всяких эмоций и запросто подавать балыки и икру на стол, правильно варить кофе и нарезать сыр. Делать комплименты и быть приятной в общении. И все это у ней стало получаться довольно хорошо. Свекрови нравились способности невестки. Новых своих друзей она с большей охотой знакомила с Ларисой, нежели с сыном, называла Ларису дочкой, а та ее мамой. Между собой у женщин было полное взаимопонимание. Споры у них были редкие и недолгие и только по одной причине – из-за огромной любви каждой к маленькому Максиму. Только его они, пожалуй, и любили. Большого же просто терпели. Хотя терпеть его было нетрудно. Имея доступ ко всяким деликатесам, этот странный парень мог тем не менее есть каждый день жареную картошку. Попробовав ее когда-то у Ларисы, он полюбил ее на всю жизнь. Любимым его времяпрепровождением было рассматривание иллюстрированных журналов об автомобилях. Хотя сам не мог починить и малейшей неисправности в нем. Уходил он на работу рано, возвращался поздно, сексуально озабочен никогда не был, а потому Ларису не утомлял. Ей же после Пашки-Кнута любой секс казался лишь пародией.

Выходные дни они проводили, как правило, на даче, где Макс всегда готовил шашлыки, и это единственное, что у него получалось сносно. Еще не закончилась осень, а молодая чета уже строила планы летнего круиза... Короче, жизнь Ларисы можно было назвать вполне счастливой. Хотя, конечно, счастлив может быть только тот чело­век, которого не мучат угрызения совести. Но и тут у нее все было, кажется, в порядке. Отец ей больше не снился. А для подруги-Томки она уже собирала первую посылку на Урал. Именно оттуда пришло от нее недавно письмо. Она в нем ничего, правда, не просила. Как и Витька когда-то, вспоминала их похождения по молодости. О многом сожалела и почему-то просила у Ларисы прощения. Все там, видно, становятся сентиментальными.

Ровно в одиннадцать Лариса с ребенком направилась домой. А дома ее ожидал странный, если не сказать больше, сюрприз.

– Ларочка, – пудрясь у зеркала, сообщила свекровь. – Тебе повестка к следователю. Не пугайся. Я уже звонила туда. Это насчет отца. В милиции хотят знать, где он. Но мне, кажется, ты вряд ли им сможешь помочь, ведь правда?

Лара держала повестку в руках, но ничего не видела. Все закружилось и потемнело вокруг. Сердце ее забилось учащенно. В душе появилось недоброе предчувствие. Как ни пыталась себя успокоить, что это естественно, что рано или поздно они должны были поинтересоваться у нее, где отец, ничего не помогало. Странно, но ее вдруг неумолимо потянуло в церковь, как будто именно там могли ее успокоить и дать совет, как вести себя в милиции. Оставив сына с бабушкой под каким-то предлогом она покинула их и помчалась в церковь.

Зайдя в храм, Лариса действительно почувствовала облегчение. И именно душой. Потому что кого-то отпевали, сильно пахло ладаном, ей опять было трудно дышать и бросало то в жар, то в холод, но подсознанием она понимала, что для нее это полезно и даже необходимо сейчас.

– Здравствуй, Лара.

От неожиданности она даже вздрогнула. Это была Светлана из ее бывшего класса.

– Ты тоже бываешь в этой церкви? – спросила она Ларису.

– Да, иногда... Редко, – ответила Лариса по инерции, разглядывая одноклассницу.

Та была не накрашена, в беленьком свежем платочке. Лицо милое, а глаза чистые-чистые, как у девчонки. Она держала за руку малыша лет трех-четырех, очень похожего на нее.

– Это твой старший?

– Да. А младшенькая дочурка с родителями осталась. Она приболела что-то у нас, вот и пришли мы с Кирюшей за здоровье сестренки помолиться да свечечки за родных поставить.

– Свечечки... – задумчиво повторила за ней Лариса.

– А ты уже поставила?

– Да-да... Поставила... Когда-то...

– Тебе плохо, Лара? Ты такая бледная!

– Нет-нет... Я просто устала... Может быть... Я спросить тебя, Светлана, хочу. Ты что, в Бога на самом деле веруешь? Да?

– Конечно. А иначе зачем бы мы пришли сюда?

– И помогает?

– Жить легче с Богом. С Ним понятнее все. Понимаешь хоть, за что страдаешь порой. Но и ругать приходится себя частенько за грехи. Ведь вся беда от них.

– Грехи? У тебя? Да ты святая, Светка. Это у меня вот грехи, так грехи... Послушай, Светик, а какой иконе помолиться надо, чтоб не случилось то, чего так боишься.

– Можно прямо к Спасителю – Иисусу Христу. Ну, а нам, женщинам, и к Матери Божьей тоже хорошо обратиться.

– А свечку обязательно ставить?

– Хорошо бы поставить.

– Боюсь я их что-то ставить.

– Чего ж боишься, уж не обжечься ли? Да и не в них главное. Главное – в молитве искренней. Сначала простить ты должна всех в душе. Потом в грехах своих раскаяться, а затем уж и просить слезно, чего так желаешь. В хорошем деле и Царица Небесная благословит и Господь поможет.

– Хорошо, Светлана. Я поняла. Я пойду помолюсь. Мне одной побыть надо.

– Конечно-конечно, мы с Кирюшей уже давно здесь, нам домой пора. Как я рада, Ларочка, что в церкви тебя увидела. А то сколько хожу, никого из наших не видела.

Лариса подошла к иконе. «Да, Матерь Божья опять смотрит на меня с упреком. Наверное, теперь так будет всегда. Так. Я должна всех простить. Ну, что ж – прощаю. Теперь в грехах раскаяться. Сейчас-сейчас. А какие грехи-то? Ну да, конечно, батю убила. Каюсь-каюсь. Хотя убила я его нечаянно. А другая бы на моем месте убила и нарочно. Кто бы выдержал этого педика? Прости, Господи. Он по жизни доставал меня. А теперь вот и мертвый дотянулся из той лесной лужи. И хочет, чтобы посадили меня за него, как за человека... Но почему? Почему я вдруг так напугалась? Ведь всегда была уверена в себе. А тут какая-то повестка, и я дрожу вся, как осиновый лист. А может, кто из соседей видел нас? Так они бы раньше сообщили. А может, в лесу? Нет, это вообще чушь собачья. Может, Томка? Но ей какой резон, да и она уже месяц, как отдыхает на Урале. Труп нашли? Точно! Скорее всего труп. Но за два года что могло от него остаться? Документы? Да они тоже сгинуть уже должны. Шлем?! Да, шлем! Они не стали снимать с него тогда шлем. Ну и что, что шлем? Разве сейчас это может быть доказательством? Так что, если они нашли даже его труп, это не бросает в ее сторону никакой тени. Так-так, я отвлеклась. Так, что я должна-то? А! Раскаяться. Так-так. Сейчас. А собственно, что я вообще здесь делаю? Светка верует. Ей и помогает. А я-то? У меня ничего не получается. Да и не раскаюсь я! Не в тот, так в другой бы раз я его все равно убила бы! Моя ошибка только в том, что за два года сама в милицию не обратилась. Это, конечно, подозрительно. Но ничего-ничего, – уговаривала она себя, шагая прочь от церкви. – Может, не все так плохо? Может, пронесет? Не может быть, чтоб только создавшееся мое счастье вдруг рухнуло в один миг! Так не бывает! Я не хочу, чтоб так было!..»

Но время показало, что в жизни случается все. И очень часто именно то, чего нам так не хочется...

15

В кабинете номер одиннадцать Ларису встретил высокий, молодой, очень подвижный, с очень вертлявой маленькой головкой следователь. Он был худощав, даже слишком, черты лица маленькие, глазки бегающие, тоже очень маленькие, но колючие. Кожа у него была прозрачная, на висках видны голубые вены. Он постоянно вскакивал со стула, подходил к шкафу, искал какие-то бумаги, выходил и заходил в кабинет снова, казалось, был чем-то занят, а с Ларисой беседовал так, между прочим. Да и разговаривал с ней в основном не по теме. Блуждал вокруг да около. Но так как человек он видно невыдержанный, то вскоре раскрыл перед Ларисой все свои карты...

– Не скрою от вас, Лариса. К нам не так давно поступила анонимка, из которой следует, что вы с вашим соседом убили своего отца. Кстати? Вы давно видели своего друга детства – Алексея? - На этот раз он пристально посмотрел ей в глаза.

– Давно. С год.

– Так... А то, что он сейчас тоже у нас, вам известно?

– Нет.

– Так вот, Лариса, Алексей уже во всем признался и пишет сейчас в соседнем кабинете, со всеми подробностями, что произошло той роковой ночью...

Лариса так и не сумела настроить свои нервы на встречу со следователем. Как только переступила порог милиции, ее забила нервная дрожь. Сколько ни пила элениум – не помогало. И хотя следователь ей показался каким-то плюгавеньким и вовсе не страшным, последние его слова окончательно выбили Ларису из колеи. Она поняла, что раз есть у них такая зацепка, как анонимка, в покое они их с Лехой не оставят. А два таких дилетанта, как они, в конце концов все равно расколются. И, значит, как ни крути, рассказать правду все равно придется.

– Ваш соучастник, – продолжал следователь, – как истинный джентльмен, всю вину пытается взять на себя. Но этим он только все усугубляет. Нам ведь не нужно ничье самопожертвование, нам нужна только истина. И мы все равно узнаем ее. Я не хочу, Лариса, подвергать вас перекрестному допросу или применять другие методы следствия, которых у нас, поверьте, предостаточно. Ведь, идя этим путем, мы дознаемся сами без вашей на то доброй воли. И тогда решение суда и мера наказания тоже будут иными. Прежде, чем потревожить вас, я навел кое-какие справки. И мне видится это дело пока просто несчастным случаем, который мог произойти с каждым. Ведь вы с Алексеем - обыкновенные советские люди. Молодые, вполне порядочные. Чего не скажешь о жертве... Этого трагического происшествия... Поверьте, для вас сейчас самое полезное во всем чистосердечно признаться. Сесть и все подробнейшим образом написать.

Говорил следователь вполне обыденным тоном, даже как-то сочувственно. Он продолжал расхаживать по кабинету, но глаз Ларисы почему-то избегал. Она даже и не заметила, как в руках у нее появились ручка и листок бумаги.

– Садитесь поудобнее. Вот и графинчик с водой. Лиха беда – начало. Главное – начать. А потом сами увидите, как все само собой напишется. И вам сразу легче станет. А суд? Суд, он все учтет, ведь не звери же там сидят, а такие же люди. Чтоб не смущать и не мешать вам, я вас на время покину...

Расписавшись в показаниях и подписке о невыезде, Лариса вышла наконец из странного кабинета. Он казался ей каким-то нереальным, и в то же время чудилось, что все это уже было. Что она уже была в нем когда-то и видела этого следователя. Тогда так же вышла в коридор и кого-то встретила?..

– Лариса, – вдруг услышала она знакомый голос. Навстречу ей поднялся со стула Алексей.

У нее чуть не подкосились ноги. Ведь она только вспомнила, что должна была встретить именно его. Мистика какая-то?!

– Лариса, ты тоже вызывалась в одиннадцатый?

– А, Леша? А ты был в каком? Я во всем созналась, все описала, как было. Так что спасибо тебе, Леша, что на себя хотел все взять, но он прав. Это не нужно, все равно они до всего докопаются. Какие из нас с тобой преступники? Так что все, Леша, моя песенка спета. Тебя вот жалко. Ни за что как бы пострадал. Пойдем, Леш, напьемся с горя.

Лариса была уже словно пьяная. У нее даже язык заплетался.

– Погоди-погоди, Лар, тебя что, вызывали из-за этого?

– А тебя не из-за этого, что ли?

– Так я не знаю еще, Лар. Я ж только подошел. Значит, и меня по этому делу? А ты говоришь... Созналась во всем?

– Ну да. – Лариса уже поняла, что следователь провел ее. Но не это занимало и злило ее сейчас. Ведь если есть анонимка, то их с Лехой все равно бы вывели на чистую воду. А вот если бы не было анонимки, не было бы ничего! Всему виной чей-то подлый донос! Какая-то стерва видела и подробно описала, как они с Алексеем вытаскивали и загружали тело отца на мотоцикл. Злоба клокотала в душе Ларисы, следователь не показал анонимку. Но Лариса чувствовала, что это дело рук женщины. Только баба могла так коварно и жестоко поступить. Ведь молчала два года, но дождавшись, когда у Ларисы наладится жизнь, именно в этот момент жизнь-то ее и перечеркнула! Это чья-то зависть!

– Лешик, миленький, узнай, узнай у следователя, кто нас сдал? Кто написал анонимку? Может, и не анонимка это вовсе? Ах, если б узнала, своими руками сейчас бы пошла и задушила эту змею! Это баба, Лешик, ба... Все! Я знаю, я догадалась, кто это. Это баба!.. Баба Надя! Это ж она по ночам не спит да Богу своему молится. Это она справедливость любит! Будь она проклята, вместе с Богами своими! Это она меня убила, Лешик! Без ножа зарезала! Она и Чапу, наверное, сама под колеса бросила. Сына моего без матери оставила! Да ей, что пес, что ребенок! У самой-то сроду детей не было! – И, не выдержав приступа истерики, она расхохоталась каким-то совершенно не своим, страшным, почти безумным смехом, который вскоре сменился рыданиями.

Было долгое многомесячное следствие... Наступил долгий многодневный суд...

Из родных Ларисы на суде была лишь тетя. Баба Надя привела ее под руку, потому что суд над Ларисой потряс и сломил ее. Так что без помощи доброй старушки опять не обошлось. Та истерика в милиции с Ларисой прошла, и ей тогда и до сих пор было стыдно за свои скверные и несправедливые слова об этой женщине... На суде были, естественно, родители Алексея, тяжелый взгляд которых Лариса постоянно ощущала на себе. Да это и понятно, ведь из-за нее их сын сидел теперь рядом, на скамье подсудимых. Той самой скамье, на которой полгода назад сидела Тамара со своим подельником. Лариса уже несколько раз пыталась просить прощения у Алексея, но он не допускал этого, говоря, что нисколько не жалеет, что помог ей.

На суде не было свекрови с мужем. И Лариса была им за это очень благодарна. Как только Зинаиде Максимовне все стало известно, она поспешно выпроводила Ларису из своей квартиры и, естественно, без ребенка. А Макс, так, пожалуй, даже просто стал бояться своей жены и избегал с ней встреч.

Все рухнуло в один миг! Только что она была счастлива, имела почти все, что нужно женщине. А теперь вот ожидала, на сколько лет ее этого счастья лишат? Срок светил немалый. На следствии всплыло и то, что она натравила в тот вечер собутыльников отца на его избиение. Да и то, что сама была в нетрезвом состоянии, послужило отягчающим обстоятельством. Это всплыло на первом же перекрестном допросе, коих было потом множество. Первое впечатление о следователе было обманчивым. Он оказался хитрой бестией. «Этот, – подумала Лариса, – далеко пойдет». На следствии обещал многое. Но теперь она ему, конечно, не верила. Суд был явно настроен предвзято. То и дело звучали слова «хладнокровно», «жестоко», «омерзительно». Но срок, как ни странно, не очень волновал Ларису. Ибо что десять, что пятнадцать лет, для нее означали одно и то же – смерть! Разве может женщина столько выдержать в тюрьме? Да и какой смысл выживать там? Когда потеряна семья. Свекровь однажды все-таки посетила Ларису в следственном изоляторе. Но только для того, чтоб со злорадством сообщить, что Максим подал на развод. А она уже начала собирать справки о том, чтоб лишить ее родительских прав. И Лариса знала наверняка, что она это сделает. Ведь у нее огромные связи и возможности, которые она ни на толику не задействовала, чтобы хоть немного помочь попавшей в беду невестке. Нет, не была она ни Максу, ни ей родным человеком. Было все сплошь притворство. Торговое, продажное притворство. Но Лариса не сожалела о потере этих людей. Был еще маленький человечек, самый родной, самый любимый и дорогой – ее сынок, которого она тоже потеряла. Именно он заставлял ее переносить все, что происходило. Потому что оставалась надежда хоть когда-нибудь обрести его снова...

А сейчас, сейчас она ощущала себя на краю пропасти, глубину которой скоро объявит судья. Но не он поставил ее на этот край, и не он столкнет ее туда вскоре, а тот человек, который настрочил на нее подлый донос. Если бы не эта тварь, никто никогда бы ничего не узнал. Знала ли эта змея до конца, какие страдания придется перенести теперь Ларисе, и какие уже пришлось испытать?!

Ведь по ходу следствия пришлось показать даже озеро, где они затопили труп. Трактор «Беларусь», разбивая еще нетолстый лед, доставал своим ковшом останки отца. Лариса ни тогда, ни сейчас не понимала, зачем им это было нужно? Неужели было недостаточно признания обоих. Наверное, чтобы просто помучить их. Когда из ковша вместе со льдом и донной грязью посыпалось тряпье, шлем и сапоги с коричневыми костями в тине, Лариса отвернулась, закрыв лицо, и задержала дыхание. Но эксперт из морга больно толкнула ее со словами: «Смотри, змея, смотри, что с отцом родным сотворила». Эта страшная картина то и дело теперь всплывала у нее перед глазами. От этого можно было сойти с ума! И виной всему была ее подруга детства – Томка! Будь она проклята! На следствии Лариса все-таки настояла на том, чтобы ей показали анонимку. И увидев с детства знакомый почерк, она сразу поняла, чьих рук дело. До гроба она не забудет ее коварства. И тот конверт, который сама отнесла по ее просьбе в прокуратуру, в нем и был проклятый донос. Какая жестокость?! Томка не захотела тонуть одна, а потащила за собой в тюрьму всех, кого смогла. И даже Леху любимого не пожалела, чтоб он, не дай Бог, снова не попал в постель к Ларисе. Не пожалела ни родителей Алексея, ни сыночка Ларисы, оставшегося без матери. «Ах, если судьба предоставит нам встречу?! Тогда, Тамара, берегись! Лучше бы тебе вообще не родиться!..»

Ну, наконец-то!.. Их с Алексеем попросили встать. Сейчас зачитают приговор. Ухо улавливало только отдельные фразы. Слух был настроен только на цифры.

Учитывая... раскаяние... содействие... так далее... и тому подобное... Но исходя... а также статьям... ...Приговорить!.. Задовалову... К одиннадцати годам лишения свободы!..

Дальше она уже ничего не слышала. Уловила лишь еще одну цифру – семь. Это, значит, Алексею дали семь лет!..

– Ай-да молодцы! – вдруг вырвалось у Ларисы. – Все учли! Не обманули! Признание, раскаянья. Одиннадцать лет! Не многовато ли за педика?! А?! А ему-то за что семь лет?! Он-то, что сотворил такого?!

Вдруг еще громче крика Ларисы в зале раздался хохот. Все внимание переключилось с Ларисы на ее тетю. Это она вдруг закатилась в истерическом смехе. На нее страшно было смотреть. Она билась в судорогах, хлопала по поручням кресла руками и хохотала абсолютно как сумасшедшая. Всем стало страшно. Люди быстрее старались покинуть зал суда. К тете заспешили врачи. Когда Ларису с Алексеем конвой повел из зала, она оглянулась в последний раз на тетю и тоже вдруг расхохоталась...

16

Но истерика прошла. А вот кошмарный сон продолжался. Именно сон. За реальность происходящее Лариса никак не могла воспринять. Она ни во что не вникала и не пыталась понять, что вокруг нее творится. Ее куда-то возили в душных, закрытых машинах под охраной. Кому-то показывали, что-то доказывали, женщины в военной форме трясли ее документами и даже ругались между собой. И в конце концов снова везли обратно в изолятор. Отец был прав, тюрьмы были переполнены, по крайней мере, их городская женская тюрьма в Ларисе не нуждалась. Изолятор тоже был перегружен. И каждую ночь Лариса проводила в другой камере. Она ни с кем не знакомилась и не разговаривала. Сокамерницы к ней подходили, что-то спрашивали, но она молчала. И они отставали от нее, отходя, кто со смешками, а кто с сочувствием. Все лица для Ларисы были словно в тумане, а голоса раздавались будто в огромном, пустом зале общей бани.

Потом, вспоминая этот промежуток времени, она ничего не могла представить себе отчетливо, все было расплывчато и неестественно, будто действительно во сне.

Приходить в себя понемногу стала только в тюремном поезде. Куда их везли, никто не знал. Хотя вагон с женщинами-заключенными был почти пуст, в каждом купе их разместили по четыре. Вместо дверей каждое такое купе было закрыто решеткой. По коридору, время от времени, прохаживались солдаты – их охрана. Настоящий ужас тюрьмы прикоснулся к Ларисе первой же ночью этого путешествия по этапу... Проснувшись от духоты, услышала страстный умоляющий шепот. По голосу это была уже немолодая женщина.

– Парень. А, парень... Ну, что тебе стоит? Ну, дай потрогать... Ну, хоть покажи, а? Я десять лет мужского тела не видела.

– Пошла вон! Ду-дура старая! – выругался тоненьким голоском молодой солдатик, выведенный из себя. Он впервые, наверное, попал в такую неприятную и очень щекотливую ситуацию.

– Действительно, что пристала к мальчишке?! – заступилась за солдата слышавшая этот жуткий диалог одна из заключенных. – Постыдилась бы! Ведь всех нас баб позоришь, бессовестная! Ты ж ему в матери годишься!

– А ты бы с мое посидела, узнала бы... – уже сквозь слезы оправдывалась пожилая.

– И больше твоего люди сидели, а так себя не вели. В руках все-таки надо себя держать!

– Да я знаю ее, – вдруг заговорила лежащая на нижней полке под Ларисой худющая, с бесцветным лицом бойкая тетка. Когда я с ней в Казахстане еще сидела, ее опускали все, как хотели. А ей нравилось. Она на этом деле помешанная.

– Ну что ты врешь?! – заступилась теперь уже за женщину другая соседка Ларисы по верхней полке. – Я с ней под Москвой с начала срока ее сижу. Нормальная баба, и никто ее не опускал никогда. Просто сидит уже десять лет. Тут у любой крыша поедет. Разве ж можно женщинам такие сроки давать? Я вот молодухой села, толком ничего не повидала и интереса к этому делу еще не обрела, поэтому мне проще. А она загремела на тюрьму бабой в самом соку. Ей, конечно, терпеть труднее.

– Трудней, не трудней, – продолжала заступница солдата. – А терпеть надо. Что ж, если в тюрьме, значит, и образ человеческий терять надо?

– Да тюрьма со всех образа эти самые сдерет, хоть тужься, хоть не тужься. Хоть терпи, хоть не терпи.

– А у некоторых с рожденья, наверное, этого образа и не было, – глядя вниз на худющую, закончила ночной спор соседка Ларисы.

«Вот оно - лицо тюрьмы, – подумала Лариса. – Это только издали. Каково же оно будет вблизи?! И как можно одиннадцать лет наблюдать этот ужас?!»

Лариса пока не понимала, что ужас тюрьмы заключенные не наблюдают. Они все в нем участвуют...

Привезли их в Марийскую АССР, республику, о существовании которой Лариса раньше и не подозревала. Это таежный край с бесчисленным количеством лесных озер. Но красоту его природы от глаз Ларисы спрятала высочайшая стена с колючей проволокой, вышками с автоматчиками и прожекторами, направленными во внутрь периметра. От достопримечательностей здешней природы заключенным доставались только комары. Те, волжские комарики, по сравнению с местными казались Ларисе жалкими карликами. Чтобы привыкнуть к устрашающему звону и болезненным укусам здешних, Ларисе понадобилось несколько лет. Рядом проходила ЛЭП, от которой питалась электроэнергией затерянная в тайге женская тюрьма, состоящая из жилзоны и промзоны. Жилзона – помещение казарменного типа, где женщины только спали. Промзона – швейные цеха, где заключенные работали, шили солдатскую робу.

– Вот тут будешь работать, – кивнула на цех кума – замначальницы тюрьмы по воспитательной работе. – А вот здесь будешь жить.

Она завела Ларису в казарму, показала комнату с тридцатью койками и с таким же количеством тумбочек.

– Эти нары твои. Занимай и владей. Сегодня ты свободна, а завтра найдем и тебе работу, раз шить не умеешь. Потом постепенно обучим. Предупреждаю – дисциплина у нас железная. Начальница тюрьмы – Екатерина Дмитриевна - очень строгая. Заключенные ее Екатериной второй зовут. Никаких тайн в зоне для нее не существует, все равно обо всем узнает и всегда первая. И наказывает по своему усмотрению, как правило, жестоко. Так что не советую попадать в ее черный список.

Скоро должны были придти с работы женщины. «Как-то они встретят меня? – расхаживая но комнате, волновалась Лариса. – Кто будет мне врагом, а кто может, даже подругой?»

– О! Новье к нам прибыло?! Молодое пополнение!

Услышав грубый хрипловатый голос, Лариса обернулась. К ней подходила мужицкой, развязной походкой, крепкого сложения, с толстой шеей и очень короткой стрижкой женщина лет сорока. Губы ее были недовольно выпячены и изображали ехидную усмешку. Глаза были злые, как у цепной собаки. От нее буквально веяло огромной энергией и силой, но только очень темной энергией и очень злой силой. Подойдя к Ларисе, она широко и приторно заулыбалась.

– Как звать-то, красавица?

– Лариса.

Комната стала заполняться женщинами, как только они входили, разговоры прекращались, и все взоры направлялись сразу на новенькую.

– Лариса? Хорошее имя. Я люблю Ларисок, у меня их много было. – И она вдруг потрепала Ларису за щеку.

Это было так бесцеремонно, грубо и больно, что Лариса ударила ее по руке. Грубая баба сменилась в лице. В глазах будто вспыхнули лампочки.

– Ты что, крыса?! Ты кого ударила?!

– Я не крыса.

– Да ты знаешь, что в нашей зоне только четыре таких, как я?! – не слушая Ларису, все больше распалялась баба. – Это – хозяйка, кума, сваха да я! Меня в зоне королевой называют! Да я тебя, знаешь, кем сделаю?! А ну, девки, вали ее! Я ей нюх-то начищу, чтоб знала, кто есть кто!

Лариса испуганно посмотрела на толпу. Женщины стояли безмолвные и тоже с испуганными лицами. Чувствовалась, что эта мужик-баба, как окрестила ее про себя Лариса, имела власть над ними. Тем временем две юркие женщины, видно ее шестерки, с готовностью бросились на Ларису, повалили и прижали к полу. Лариса с ужасом увидела, как королева задирает подол. Уж такого она никак не ожидала!

– Счас я тебе голым задом да по морде! Чтоб нюх заработал!

Женщины стояли не шелохнувшись, некоторые отворачивались, а Ларисе больше всего хотелось успеть умереть до позора. От страха она даже забыла, что можно хотя бы закричать.

– Боже! – наконец вспомнила она о Нем, увидев приближающийся к ее лицу ужас! – Помоги мне, Господи!

И тут вдруг над лицом у Ларисы просвистел огромный ботинок, послышался хлюпкий удар о голое тело, грохот падающей королевы и ее вопль, а затем и смех толпы. Ларису отпустили, и она, не помня себя от страха, бросилась в туалет и закрылась в одной из кабин. Ее трясла и била нервная дрожь, а зубы стучали. Из комнаты доносились грохот и крики, похоже там дрались. И от этого Ларисе становилось еще страшнее.

Вдруг, совершению неожиданно, она услышала легкий стук в дверь ее кабины и, как ей показалось, знакомый, ласковый голос. Как будто это был голос ее мамы.

– Ларочка, открой. Не бойся, это я. Открой, милая. Больше ничего не будет. Софьюшка не позволит ей.

Ларисе так хотелось сейчас чьего-то участия, чьей-то защиты, что она открыла дверь и увидела перед собой женщину лет около пятидесяти, наверное, ровесницу ее мамы. Она была вся в черном, и это так контрастировало с ее бледным, красивым и очень благообразным, просветленным лицом. Женщина очень по-доброму улыбалась. Особенно хорошо улыбались и буквально грели ее глаза.

– Выходи, милая. Это я. Меня Верой зовут. Прижмись ко мне, дочка, и ты перестанешь дрожать, успокоишься, и все наладится у тебя.

Лариса бросилась к женщине на плечо, обняла ее и разрыдалась. А та гладила ее по голове и успокаивала таким родным, материнским голосом.

– Милая, милая. Христос с тобой. Жалко-то тебя как. Такая молодая и в этом аду. Тюрьма ведь – ад на земле. Но Христос терпел и нам велел. Если уж попали сюда, Ларочка, – надо терпеть. Нам многое простится за это. А эта бесноватая весь лагерь перебаламутила. Я многое повидала, дочка, но таких озорниц еще не видела. Хорошо, Софьюшка с нами. Она не больно дает ей распоясаться. Но скоро срок кончится у Софьи, покинет она нас и что будем делать? Только на Бога опять вся и надежда...

Тем временем страсти в комнате кажется улеглись.

– Пойдем в умывальню, умоешься, скоро ведь на ужин построение. Да не бойся, при Софьюшке она ничего тебе не сделает.

Они вошли в умывальню, где, раздевшись до пояса, плескалась, фыркая словно матрос, ее спасительница – крупная, сильная, белокожая женщина. Когда она повернулась к Ларисе и отняла наконец полотенце от лица, Ларисе чуть снова не стало плохо. Это была та самая Софа, которую посадил дядя Виктора, не без помощи Ларисы и ее друзей. Она теперь была похудее и гораздо подвижней.

– Ну что, девушка?! – подходя к Ларисе, грозно спросила Софа. – Узнала меня? И я тебя тоже, когда ты еще с кумой по зоне ходила. Гора с горой не сходится... Хорошо же вы помогли тогда этому извращенцу! А знаешь, за что посадил-то он меня? Хотел меня в своем гареме иметь. Хотел унизить меня, чтоб потом спокойно могла я обсчитывать клиентов, а он чтоб в любой момент мог меня свистнуть, и любым способом, в любое время. Да я не согласилась. И вот я здесь, а другие там его услаждают... Да ты не дрожи. Злость уже вся прошла. Вот если бы в первые год-два ты мне попалась, вот тогда – да!.. Ну, а потом повстречала я вот эту Веруню. Она мне все по полочкам разложила и на путь истинный наставила. На той неделе выхожу я, Лариса, на свободу. И жить начну уже мудро, не как раньше. Эх! – мечтательно закатила кверху глаза Софья. – Выйду замуж за порядочного, первый ведь бросил меня, как узнал, что осудили. Хорошо, детей ему не наплодила. Рожу сына себе и дочку. В торгашеские дела больше ни ногой. Хватит грешить. Буду жить просто, как люди живут, работать и в церковь ходить. А эту коблиху! – потрогала она свой припухший подбородок, – не бойтесь. Коллективом ее бейте. Почему говорю бейте, потому, что ее-то никто уже не перевоспитает. Мой совет тебе, Лариса – держись этой женщины, – показала она на Веру. – А после ужина подходи ко мне, о городе нашем расскажешь, что новенького там. Ох и соскучилась я...

Боясь коблихи, Лара крутилась весь вечер вокруг Софы. Хорошо, хоть койки у них с коблихой были в разных концах комнаты. После вечернего построения одна из шестерок королевы, проходя мимо Ларисы, прошипела:

– Ночью ляжешь к королеве. Будешь послушной – простит. Не придешь или пожалуешься – глаза выдерет!

Ларису снова затрясло. «Боже, куда я попала?! И что мне делать? Сказать Софье? Так ее скоро не будет. А эта дура останется. Выхода никакого! Или сама в петлю?! Или ее туда?! Что со мной будет?! Что будет?!»

Ночью Лариса не сомкнула глаз, страшно боясь, что подойдет кто-нибудь и скажет: «Иди, она ждет тебя». И что тогда? Сама не знала, пошла бы или нет.

Но, кажется, пока обошлось. После подъема – процедуры и завтрак. Только в столовой она случайно встретилась с кородевой глазами. Та расплылась в улыбке и подмигнула, совсем, как мужик. Отчего у Ларисы даже мурашки побежали по коже.

После завтрака отряды стояли на маленьком плацу строем, как солдаты. Перед ними гордо расхаживали женщины в военной форме – начальство тюрьмы. На жаргоне: хозяйка, кума и свахи – начальницы отрядов. Хозяйка тюрьмы – Екатерина Дмитриевна, капитан по званию, подошла поближе к заключенным. Это была очень прямая, стройная блондинка бальзаковского возраста, с властными взглядом и голосом. В руке она держала тоненький прутик, которым время от времени постукивала по сапогу.

– Смотри, – зашептали в строю, – гестаповку из себя корчит.

– Ага, фильмов про немцев насмотрелась.

– В новых сережках.

– А че ей? За наш-то счет.

– Вот уж кто ворует, так ворует.

– Им все можно – они власть.

– Воровка-Катя.

– Прекратить базар! – приказала Екатерина Дмитриевна. – Я смотрю, май на вас подействовал. Растаяли, разомлели. На план плюнули и растерли. О мужиках все мысли, небось? Это вот мы, – показала она на своих замов, – мы еще можем о них подумать, как вечерком, после трудового дня, под одеяльце занырнуть. Мы люди вольные. А ваше дело телячье... Вы вину свою трудом и потом должны смывать. Если план за май не выполните, посылки будут протухать, письма задерживаться. Фильмов новых не увидите. На «половинки» не рассчитывайте и т.д. и т.п. Вы меня знаете. Я слово всегда держу. Рогом упритесь, а план чтобы был! Вопросы есть?

– В цехах колотун. Пол ледяной, ноги аж красные от холода.

– У моих гусей ноги тоже красные. Они босиком по снегу ходят и ничего.

– Баланда – вода одна. Ни жиринки, ни крупинки.

– Ну и хорошо. Хоть здесь стройными походите. На воле разожретесь за свой счет, а не за счет государства. Тут вам не профилакторий ЦК КПСС. С вопросами – все! Теперь слушай отдельный наряд. Пришел вагон с углем в котельную. Разгружать пойдут...

Зона притихла. Эта работа была самой тяжелой в тюрьме. На нее обычно отправляли провинившихся. Екатерина Дмитриевна подошла к отряду Ларисы.

– Софья, выходи из строя. Тебе силы некуда девать, да? Уже вольной птицей себя почувствовала? С такими замашками как бы снова сюда не залететь. Вот уголек покидаешь, подумай на эту тему. Так. Вчера только узнала, что у нас королева объявилась в зоне. А ну, выходи, посмотрим на тебя. Так. Хороша, ничего не скажешь. Особенно губки. Что ты ими делала, что они у тебя так распухли?

– Давай тебя тресну разок, посмотрим, какие у тебя будут.

– Ба?! Да ты никак опять борзеть начала. Ну так знай, ни один вагон с углем тебя теперь не минует. Навечно теперь в моем черном списке.

– Ну и сама же пожалеешь потом.

– Что ты там прочмокала опять?! А?! Да я же сгною тебя, королева ты драная!

– Может и сгноят, да только не ты!

– Замолкни, я сказала! Новенькая!

Лариса вышла из строя.

– Так как сыр-бор из-за тебя, будешь с ними третьей. Четвертой возьмете с собой богомолку. Все! Развод окончен, все по рабочим местам!..

Уголь был крупный, совковой лопатой работать было неудобно. Подхватывалось по два-три куска всего. Лара работала в паре с Софьей, они бросали уголь с вагона на один желоб, а Вера с королевой на второй. По желобам он скатывался под навес котельной. Солнышко пригревало. Весна есть весна. Весной обычно хорошо мечтается, вспоминается. Лариса, как и все, думала сейчас о доме. В первую очередь о сыне, конечно. Ему почти два годика. А когда она освободится, будет тринадцать лет. Как посмотрит ему в глаза? Как он посмотрит на нее? Как на чужую тетку да еще убийцу его деда? Попробуй, объясни ему. Перетащи на свою сторону, когда свекровь, наверное, все одиннадцать лет будет ему внушать, что мать его - подлая отцеубийца. «Ничего-ничего, за одиннадцать лет, может, что-нибудь еще и придумаю», – успокаивала себя Лариса.

Вера-богомолка работала одна, ее партнерша только покуривала да поплевывала, чихая на все запреты и на работу. Вера вспоминала своих прихожан, сестер и братьев по вере. Ведь в округе на полтыщи верст не было ни одной действующей церкви. А у нее дом был большой, дочь жила далеко, муж Веры умер, вот и собирались помолиться да псалмы попеть у нее. Не понравилось это злым людям. Написали, оболгали и осудили Веру – православную христианку – за опасное сектантство. И дали семь лет. Растерялись ее братья и сестры, наверное, и вряд ли решат теперь собраться вновь. Вот тебе и свобода совести.

Софа же думала о родителях, коим столько пришлось пережить из-за нее, единственной их дочери. А ведь мать мечтала, чтобы Софа ее была именно официанткой или хотя бы поваром. Наголодавшаяся сама, очень хотела, чтобы дочь ее всегда сыта была. И вот результат. Софья представляла, как увидев ее, мать всплеснет руками и вскрикнет: «Боже, что же наделали они с тобой, изверги?! Исхудала-то как?! На человека не похожа!..»

Королева с каждой затяжкой становилась все мрачнее. Эта женщина действительно до последней своей клетки принадлежала тьме! Она полностью была в ее власти. И тьма шепнула ей: «Пора! Иди и убей ее!» И она, безропотно повинуясь, оскалив зубы, подкралась к Софье и, уловив момент, со всей силой и злостью, на какую была способна, ударила ломиком Софью по затылку. Не могла она простить Софье лидерства. Не могла простить ей скорого освобождения. И отомстила.

Ларисе показалось, что она услышала хруст кости. Когда подняла голову, то увидела только ноги, мелькнувшие за бортом вагона. А потом тяжелый удар тела о землю.

Коблиха обернулась к Ларисе.

– Ты, сука, видела, что она сама упала? Видела, спрашиваю?! – подходя к Ларисе, угрожающе прошипела она.

– Да-да, – закивала испуганно Лариса.

– Ну вот, беги и сообщи начальству, что Софья с вагона шлепнулась. А если что другое скажешь, будешь следующей!

Глянув на безжизненное тело Софьи, Лариса побежала в жилзону и, кроме дневальной, никого там не обнаружила. Пришлось сообщить хотя бы ей. Та оставила ее за себя в казарме и бросилась сама к цехам.

Через полчаса дневальная вернулась.

– Так, говоришь, Софа с вагона сама упала? – ехидно спросила она Ларису.

– Ну да, сама. А что?

– Да ничего. Беги к хозяйке, у вагона тебя ждет.

У тела Софьи, кроме хозяйки, суетились врачи, все начальство тюрьмы, люди с охраны и молодой парень – автоматчик с вышки. Он-то, как узнала позже Лариса, и видел, как все произошло. Именно он тут же позвонил дежурному по караулу, а тот оповестил начальство и вызвал врачей. Врачи подтвердили, что Софья, упав лицом вниз, никак не могла раздробить себе затылок. Так что всем было все известно. На королеве были надеты уже наручники, и она стояла в стороне под охраной, неизвестно чему улыбаясь.

– Так, говоришь, сама упала? – пристально глядя в глаза Ларисе, спросила хозяйка.

– Сама, – уже нерешительно ответила Лариса.

– А, может, ей помог кто? Может, ты, например?

– Нет-нет. Она сама.

– Ты видела?

– Видела, – глянув испуганно в сторону убийцы, опять подтвердила Лариса.

– М-да. Ну и штучка ты, новенькая! Софья, говорят, заступилась за тебя. А ты? Этим платишь ей? Она на свободе через пять дней уже была, если бы не тварь эта. А ты тварь и выгораживаешь!.. Не буду я тебя за твое подлое вранье наказывать. Пусть совесть тебя твоя накажет. Если есть она у тебя, конечно.

Ларисе было стыдно, не знала, куда деть глаза. Она продала Софью. Мертвую Софью, которая и жизни-то лишилась, может, из-за нее. Она заплакала, закрыв лицо руками.

– Слюни теперь нечего распускать. Лезьте на вагон с богомолкой, чтоб разгрузили сегодня. Раз подругу свою от этой гадины не уберегли. А ее! Уведите с глаз моих долой! Иначе за себя не ручаюсь! Собственноручно пристрелить могу!..

Весь отряд Ларисы, да, пожалуй, и вся тюрьма вздохнули от того, что их мучительницу увезли от них далеко и навсегда. Хотя и досталось им это дорогой ценой. Будет теперь королева отбывать еще и дополнительный срок на усиленном режиме среди таких же отпетых, как сама. От показательного суда над ней в их тюрьме сама Екатерина Дмитриевна отказалась. Жизнь теперь потекла просто. Пусть тяжело и безрадостно, но все-таки терпимо и гораздо спокойней. Лариса знала теперь, что и тюрьма тюрьме рознь. И что зеки, как и все люди, тоже разные. Многие, конечно, невзлюбили Ларису за ее предательство. А некоторые, подобрее, вполне понимали ее женскую слабость, ставя себя на ее место, и особенно не винили. Сама же Лариса очень переживала и презирала себя за трусость. Но рядом была Вера, которая помогала ей, оказывая моральную поддержку, так необходимую человеку, только попавшему в экстремальные условия. Она была всегда рядом с Ларисой. И постепенно стала не только ее лучшей подругой, но и наставницей в духовной жизни.

Благодаря Вере, Лариса узнала то, что обязана была бы знать как крещеная, православная христианка. Но чего, может быть, так и не узнала бы, не сведи их судьба в этом страшном месте. Ибо в стране тогда вера в Бога всячески попиралась. Лариса постигала постепенно самые азы. Вера пояснила ей, что Бог наш – есть Святая Троица: Отец Небесный, Сын Божий – Иисус Христос и Святый Дух. Что Сын Божий во плоти человеческой явился к людям из-за любви к ним. Видя, как мы пропадаем, он указал нам путь к спасению. Взойдя на Крест и пострадав, и пролив невинную кровь свою за нас, он воскрес. И мы, христиане, каждый несем свой крест в этой жизни. Страдания в ней – это естественный путь ко спасению, если жить по заповедям Христа. Особенно утешало Ларису то, что нет безгрешных людей на земле. И что и у нее есть надежда на спасение, ведь простил же Христос разбойника, распятого рядом с ним. Вера рассказывала Ларисе, как страдали угодники Божьи за веру во Христа, но вытерпели муки все. А ведь она – Лариса – наказана за свой грех. И уж ей ли тогда роптать? Надо терпеть, надо жить и надо надеяться. И у Ларисы снова зажегся свет в глазах, но больше даже не от того, что Бог, возможно, простит ее в мире ином, но от того, что сынок может простить ее еще в этой жизни.

17

Каждый следующий день в тюрьме похож на прошедший. Дни, как близнецы, сменяли друг друга. Прошло четыре тягучих, бесконечных года. Наконец, настал день освобождения Веры. Лариса радовалась этому и печалилась, не хотелось ей Веру терять. С ней жилось покойно и тихо даже тут. Она заменила ей и подругу, и сестру, и мать. Ее любили и уважали все заключенные. Но почему-то кроткая, дисциплинированная, исполнительная женщина не пользовалась любовью у начальства. Она провела за тюремной стеной свой срок от звонка до звонка. Миновали ее все амнистии, половинки и льготы.

– Ничего, – говорила на прощанье Вера. – Помни, Лариса, что дьявол – наш враг, является к нам во всех обличьях, умей увидеть его, умей услышать, как бы ласково он ни шептал. Помни, он на все пойдет, лишь бы завладеть душой нашей. Но если вера сильна – это ему не по зубам. Молитвой и постом силы свои будем крепить. Я буду молиться за тебя, Ларочка. Бог с тобой. – И трижды перекрестила ее.

Прошел и пятый год заключения Ларисы, оставался самый трудный - шестой, как считала она. Ведь после него срок перевалит за половину и поползет вниз уже быстрее. Тем более, она рассчитывала на половинку, ибо у начальства была на хорошем счету. План выполняла, режим не нарушала. Ни таблеток, ни другой какой гадости, приходящей в зону, не употребляла, даже не курила. Письма ей теперь приходили и от Веры. Раньше же она получала их только от бабы Нади. В третьем своем письме баба Надя сообщила Ларисе, что тетя ее умерла от инсульта. Что хоронили ее райсобес и профсоюз с работы. Лара плакала очень. Вера, подсчитав сороковой день, помянула тетю молитвами, положенными в таких случаях. Лариса теперь тоже знала две молитвы: «Отче наш» и «Иисусову». И читала их про себя, чтобы не обращать внимания окружающих. Как только Вера покинула тюрьму, Ларису сразу постигло искушение. Ночью к ней в постель легла одна симпатичная бабенка. Она была молчуньей и ни с кем близко не сходилась. Но на Ларису давно уже странно посматривала.

– Я погреюсь, можно? – спросила она.

– Слушай, я пять лет здесь. И знаю, чем все это заканчивается, – воспротивилась Лариса. – Уходи от меня, сатана!

– Ты что? Противна, что ль, я тебе так?

– Нет. Но, если не уйдешь – будешь. На мне и так грехов невпроворот. А тут еще ты!

– Уйду, много потеряешь. Посмотри вокруг, все парами живут. Так легче.

– Во-первых, не все! А во-вторых, это – грех! Я так не хочу. Убирайся!

– Грех-грех. Научилась у богомолки, дура! – ворчала, покидая Ларису, искусительница. – Посмотрим, как через годик-другой запоешь. А я без пары не останусь.

«Через годик? – подумала Лариса. – Через годик, может, буду я уже условно освобожденной, и тогда, может, Господь за мое терпение даст мне утешение вполне нормальное, как и положено людям».

К концу года Ларису перевели из заключенных в условно освобожденные, и жить она теперь стала за тюремной стеной без охраны, почти на свободе. В поселке, расположенном в шести километрах от тюрьмы. А между тюрьмой и поселком достроили как раз свинарник – подсобное хозяйство тюрьмы, где и пришлось ей теперь трудиться свинаркой.

Таких, как Лара, в поселковом спецобщежитии было немало, большинство работали на подсобке. Некоторые, кому уж очень было невтерпеж, даже выходили замуж за местных. Свобод и соблазнов было здесь много. За нарушение режима иногда возвращали невыдержанных обратно в зону. Лариса же, страшно опасаясь такого варианта, держала себя в руках, мысли ее были только о сыне. Самой большой мечтой в жизни было вернуть родительские права на него...

Лариса ушла в работу, которая была не из приятных, но не под стражей. Буквально в одно из первых ее ночных дежурств на свиноферме произошла странная и неприятная история, участницей которой ей волей-неволей пришлось стать. Из тюрьмы прилетел гонец с запиской от Екатерины Дмитриевны. «Дежурному по ферме! К завтрашнему утру уничтожить двадцать поросят на свое усмотрение! Лучше утопить! За невыполнение задания строго спрошу и накажу! Е. Д.»

– Комиссия нагрянула из Москвы, – чему-то улыбаясь, сообщил устно пухлый прапорщик. – Переполох у начальства. Подсобку тоже проверять будут. Так что дерзай, топи неучтенку.

– Слушай, а может поможешь? А? – нерешительно попросила Лариса.

– Нет, я на дежурстве. В чем другом, пожалуйста. Пять минут у меня есть.

– Нет уж. В этом как-нибудь без тебя обойдемся...

Всю ночь Лариса таскала поросят на речку, торопливо бегущую недалеко от подсобки. Поросята были тяжелые и резвые, удержать в руках их было трудно. Еще труднее для Ларисы было бросать их с крутизны берега в темную, зловеще журчащую воду. Делала она это с закрытыми глазами, проливая по каждому горючие слезы. Почему ей их было так жалко, она и сама не знала. «Какое-то проклятье надо мной! Одни утопленники! – рассуждала она. – То котята, то поросята, то мальчик в Волге, то отец. Ведь так и не ясно, от удара в голову он скончался или тоже захлебнулся, потеряв сознание...» Отец... Он всплывал в ее памяти нечасто. Хотя каждый свой день, проведенный в неволе, она списывала на его счет. Он вспоминался ей всегда чужим, вонючим, неприятным мужиком, убившим ее маму, и из-за которого она теперь отлучена от сына. Да, она сожалела об убийстве отца. Но только в том, что убила она, а не кто другой. Никакой жалости к нему не испытывала. И ничего не могла с собой поделать. Даже Вера не смогла в ней пробудить никаких положительных эмоций к отцу. И мертвого она продолжала его ненавидеть. Поросята, наверное, были ближе ее сердцу, чем отец...

Комиссия на подсобку так и не приехала. Так что поросята оказались напрасной жертвой человеческой алчности. «Начальство ворует, а мне пришлось согрешить, – думала Лариса. – Но кто, собственно, не ворует в нашей стране? И в жертву приносят разве только поросят?!»

Первого сентября Лариса думала только о сыне. Ведь ему в этом году идти в первый класс, в первый раз. Она представляла своего Рыжика в черном костюме и белой рубашечке. С цветами и огромным портфелем. Все с мамами за руку, и только он один с бабушкой. «Сиротинушка моя. Ни одной фотографии не прислали за шесть лет. Как же он выглядит теперь? Может, сжалятся да хоть сегодняшнюю одну фоточку его пришлют? Учись-учись, сыночек, научишься писать, и, может, сам напишешь несчастной мамочке своей в тюрьму?..»

Вечером того же дня, после работы, она получила письмо от бабы Нади.

Старушка начала письмо издалека. Что приходила недавно к ней бывшая свекровь Ларисы и рассказывала ей про свое житье-бытье.

«С чего бы это?» – подумала Лариса. И продолжала читать дальше. А дальше шли новости о жизни ее бывшей родни. Первое это то, что умерла мама свекрови прошлым летом. Что у сестры ее рак, она лежит теперь каждый год по три-четыре месяца в больнице. Что Макса мать женила на дочке какого-то украинского министра, и живет теперь он в Киеве. Что Рыжик жил все время с бабушкой, и этим летом как всегда они поехали к папе в гости. И что там – пятнадцатого июня - произошел страшный, трагический случай, после которого отец свекрови вскоре умер, не пережив этой потери. А сама Зинаида Максимовна теперь тоже бросила работу и живет только на корвалоле... Умер... Погиб... А точнее утонул, сорвавшись с крутого берега в реку ее единственный внук, сын Ларисы – Максимушка...

С четырнадцатого на пятнадцатое июня Лариса топила поросят, это она точно помнила. А пятнадцатого утонул ее сынок. Ей стало жутко смешно. Нет, это слишком смешно, чтобы было правдой. Утонул ее сын. Ее Рыжик, как поросенок какой-то? «Нет! Этого не может быть! Тем более прошло почти три месяца. А почему ж не сообщали? Почему не сообщали, сволочи?! – ударила она со всей силы кулаком о стол. – Почему не уберегли?!»

Ругань быстро перешла в плач. Долгий и непроходящий, ужасный, страшный и самый печальный и трогательный плач, какой бывает на свете. Плач матери по умершему ребенку... Он прерывался время от времени только на проклятия, посылаемые ею всем и вся. И закончились они самыми страшными, какими могут только разразиться уста человеческие.

– А я-то, дура, молилась Тебе, Господи! Каждый день молилась Тебе о здоровье его! А ты?! Ты утопил его, как я тех свинюшек. Но меня-то заставили. А Тебя-то кто может?! Значит, так Ты любишь нас?! Так прощаешь?! – кричала она, не помня себя. – Да есть Ты вообще?! Да если и есть?! Не надо мне ничего от Тебя. Сына только верни! Не можешь?! Не хочешь?! Ну и будь Ты проклят  тогда?! С Надьками, Верками и попами – шестерками Твоими!

Неделю не выходила на работу, пила беспробудно горькую. Одна. Никого к себе не подпуская. Это дошло до Екатерины Дмитриевны, узнав причину ее запоя, она заявила:

– Оставьте. Больше горя, чем у нее сейчас, – у человека не бывает. Успокоится, отработает...

На работе появилась Лариса только на пятнадцатый день. Пить больше не могла. Организм не принимал. Да и на душе легче не становилось. И идти больше было некуда. Она молчала. И молча работала за пятерых. Больше не плакала. И больше никогда не молилась...

Запои теперь у нее случались два-три раза в год. Но так как работницей она была безукоризненной, строже чем промывание мозгов ее не наказывали.

На письма бабы Нади и Веры она не отвечала. И не читая их, с удовольствием сжигала, непонятно кому этим мстя и, непонятно почему, испытывала при этом удовольствие. На свободу Лариса теперь не спешила. Что стоит она и зачем ей теперь?

18

Пять последних лет на удивленье пролетели незаметно и быстро. Срок окончен. Ее поздравили с освобождением и Екатерина Дмитриевна, и подруги. Они отметили это дело: погудели всем общежитием пару дней. А что дальше? А дальше она решила поработать на свиноферме еще годик-два уже как вольнонаемная. Но поработав с полгода, все-таки уехала на родину. Потому что внутри свербило, что-то не удовлетворяло. А может, просто надоело все? И глазам захотелось чего-то свежего. Да и все-таки квартира ее там. Короче, собралась, рассчиталась и в путь.

Наверное, это судьба? Но первым знакомым человеком, которого встретила она в родном городе, была – Томка. Лариса и не узнала бы ее, да Томка окликнула.

– Эй, подруга! Зазналась, что ль? Смотрите-ка, гордо так это гребет и никого не замечает, – просипела она и пьяно рассмеялась, непонятно чему.

– Это ты?

– А что, не похожа на ту, да? Так я ж там была, это тебе даже тюрьма – курорт.

На Томку страшно было смотреть. В тридцать с небольшим она выглядела чуть ли не под пятьдесят. Редкие поседевшие волосы, щербатый рот, мутные глаза, высохшее тело, кое-как, неопрятно одетая, она вызывала теперь у Ларисы не ненависть, а жалость.

– Да, Ларка, повезло тебе, видно, и с тюрьмой. А нас с Урала занесло в Сибирь. Вода плохая. Видишь волосы и зубы? Все она. Да и просидела от звонка до звонка. Тяжеловато без подогрева. Ни письма, ни посылочки. Ну, да ты сама эти вещи знаешь. Что тебе объяснять?

– Да, многое узнала, благодаря тебе.

– Да брось, Ларка. Ну, хочешь? На, убей меня теперь за это! Что, легче, что ль, тебе станет? Тебе, не знаю, а мне так легче. Молодость на тюрьме прошла, а остальное мне зачем?.. Мне просто обидно было, что подруга лучшая бросила меня в беде. Укатила на юга. Что я буду гнить там, а ты с моим Лехой тут будешь кувыркаться. Вот и все. Обыкновенная бабская ревность и вредность.

Лара вздохнула, подумав: «Ну что с нее взять? И прошлого ведь не вернуть».

– А что с Лехой-то? Жив он хоть, здоров?

– Жив, да не здоров. Безрукий он теперь. Да ты знаешь, наверное?

– Безрукий?

– Да. Пришел оттуда таким. На лесоповале деревом левую раздробило. Женился.

– Женился? На ком?

– Ну, не на мне же. Пошли к нам, мы с Витьком теперь сожительствуем, у меня живем. Выпьем, если деньги, конечно, у тебя есть. Мы-то на мели сейчас. И я все тебе расскажу, по порядку.

Услышав, что Алексей остался по ее милости без руки, ведь Лариса считала только себя виновной в его заключении, и что он женился, она тоже захотела выпить. И она сказала бывшей подруге.

– Идем, Томка. Зла на тебя не держу. Выпьем за встречу и оставим все в прошлом...

Виктор выглядел еще хуже Томки. Пока Лариса отбывала свой срок, он успел побывать в тюрьме дважды. Лицо его было опухшим, бледным, с зеленоватым оттенком. Глаза сухие и, как показалось Ларисе, злые, хотя он и улыбался.

Увидев вино, он обрадовался и засуетился. Руки сразу затряслись, и сам побежал на кухню за стаканами. Лариса выразительно посмотрела на Томку и покачала головой.

– Да, – махнула рукой Томка и зашептала Ларисе. – Наркоман он конченный и алкаш. Жрет все подряд. И мужик конченный. Так, существуем просто вместе. Вдвоем полегче и повеселей. Нам обоим все равно уже ничего не надо.

– Да брось ты, Том. В нашем-то возрасте? Тебе еще запросто можно жизнь по новой начать.

– Это ты брось, Ларка. Если жизнь сразу не пошла – все. Пиши – пропало! Я и раньше-то не больно кому нужна была. А теперь? Теперь я даже себе не нужна. – Она тяжело вздохнула. – Это вот тебе. Тебе можно. У тебя еще может получиться. Ты вон какая крепкая и аппетитная. – И она опять чему-то засмеялась, только на этот раз как-то нехорошо.

Виктор принес стаканы, они выпили, помянули сынка Ларисы. Потом выпили еще. Повеселели, тем появилось для разговора сразу множество. С удовольствием вспоминали молодость. Смеялись и шутили. Жалели, что Лехи не было рядом. Потом вспомнили и грустное.

– А дядьку Витькина Бог все-таки наказал, – со злорадством улыбаясь, сообщила Томка. – Попал в аварию. Ходить сам не может. Жена сразу бросила его. Всю жизнь знала, что изменял. И вот хоть под конец, да отомстила! Молодец! И директриса моя бывшая в ящик от рака сыграла. А свекровь твоя, как внучка схоронила, Максимушку твоего, вскоре на Украину и переехала. К могилке его поближе.

– Да... Не знаю даже. И надо вроде тоже на могилку съездить, но боюсь. Как бы самой на ней не остаться. Да и видеть их обоих не могу! Сволочи! И меня прав лишили, и сами его не уберегли!.. Ну, а как твой братик, Том? – осторожно спросила Лариса.

– Толян? Толян что? Он молодец. Только нудный маленько. Как на выходные отпустят ко мне – замучает: «Не пей, Тома. Не пей, Тома». Он такой серьезный. От прокурора, что ли она его родила? Его да еще одного пацана со всего детдома в суворовское хотят определить. «Спо­собный и дисциплинированный», – говорят. Не то, что мы. – И тяжело вздохнув, она допила очередную порцию вина.

К вечеру стали подходить, как поняла Лариса, завсегдатаи квартиры. На стол ставили все, что приносили. Кто вино, кто пиво, кто продукты, кто травку клал. Один парень выложил целую упаковку каких-то таблеток. Виктор даже облизнулся, завидев их.

– Что, угощаешь?

– Конечно.

– Давай, Ларка, тоже по парочке. Колеса после винца ништяк покатят.

– Да я не пила их никогда.

– Только другим не говори. Никто не поверит, что за одиннадцать лет не научилась отраву жрать. Выпей потихоньку и все. Попробовать все равно когда-никогда надо. Кайф вот такой словишь, – показала Томка большим пальцем вверх.

Лариса не стала спорить. Проглотила три таблетки, запила их вином, как Томка и... Стало поначалу очень приятно. А потом. Потом наступила темнота. Какой-то провал. Тяжело дышать. Во рту сухость. Боль во всем теле. Ее как будто всю терзали и мяли, но веки были свинцовыми, не хотелось ни глаз открывать, ни говорить, ни шевельнуться. Какой-то долгий, долгий и нудный, непроходящий сон. И все под какие-то возгласы, смешки, пыхтенье...

Наконец Лариса открыла глаза. Она долго не могла понять, где она? Шевелиться по-прежнему было тяжело и лень. Вдруг опять совсем рядом услышала мужской смех, и тут она, к ужасу своему, почувствовала, что – голая! Кое-как приподнявшись на локтях, увидела свое тело. Да, она лежала на широкой тахте абсолютно нагая, даже ничем не прикрытая, с широко раскинутыми ногами. Напротив ног сидели незнакомые мужики и играли в карты за низким столиком, зубоскалили и шутили, хлопали с силой картами о стол и, кажется, вовсе не обращали на нее внимания. Ни Витьки, ни Томки не было. Одежды она своей тоже нигде не видела. Только теперь Лариса поняла и почувствовала, что ее изнасиловали. Она повернулась на живот и накрывшись кое-как простыней, заплакала в подушку. «Вот она! Долгожданная свобода!»

– Сволочи! Козлы вонючие! – обзывала сквозь слезы неизвестно кого Лариса, стуча по грязной подушке кулаками.

– Кого это она? – прекратили игру мужики.

– Ее кто-нибудь знает?

– Я – нет.

– И я.

– А че она тут вообще делает?

– Обожралась дури, разделась догола и еще обзывается.

– Вы, мадам, не зевайте лучше, а то мы вас прямо в этом костюме выпроводим отсюда. – Все засмеялись.

– Пить меньше надо. А то напорются, потом виноват у них кто-то.

– Это точно. Сдавай.

Тут раздались условные три коротких звонка. Кто-то пошел открывать. По голосу, доносившемуся из коридора, Лариса узнала, что пришел Алексей. Она готова была провалиться от стыда. Он прошел в комнату и замер от увиденного.

– Лара? – Он даже забыл поздороваться с мужиками. – Это ты, что ль?

В его голосе было удивление и разочарование. Ни он, ни она, конечно, не ожидали такой встречи. Лариса молчала. А Леха, тяжело вздохнув, как бы оправдывался.

– Не знал я... Мне вообще-то Томка сегодня утром сообщила. Ларка, мол, освободилась, у нас сейчас, тебя видеть хочет. Ну, я вот и зашел...

То, что сообщил Алексей, заставило Ларису взять себя в руки. Она теперь точно знала, чего именно хочет больше всего.

– Лешенька, будь другом, поищи мою одежду, она где-то должна быть. А на меня не обращай внимания. Потом, все потом. Еще поболтаем.

Алексей нашел платье, и Лара, одевшись, спешно покинула эту проклятую квартиру. Но сколько в тот день она ни искала Томку, найти ее так и не удалось. На счастье Томки, а, может, и на свое собственное...

Увиделись они только через несколько дней. Если бы Томка была одна или с кем другим, а не с братишкой-сиротой, Лариса избила бы ее. А так, подойдя вплотную, просто посмотрела Томке в глаза соответствующим образом.

– Ну, че ты? Че ты, Лар? Из-за того, что ли? Так с кем не бывает? Я тоже вырубилась тогда. Колеса атомные попались. Очухалась, похмелиться побежала искать. Принесла – тебя нет. К тебе пошла – тоже нет.

– Ну и мразь же ты, Тома!

– А че? Мужики, что ль, обидели? Так наша доля такая. Они правы, мы пьяные себе не хозяйки. Со мной сколько раз было. Отрубаешься и лежишь, как бревно. Что с тобой делают? Кто делает? Ничего не знаешь и не помнишь. А то еще чудить начнут. Они же шутники все. Проснешься, а...

– Мне плевать, что там с тобой делали! Ты меня подставила! Ты! Ты Леху прислала! Зачем?!

– Я не присылала.

– Да я!.. Я убила бы тебя, дрянь! Если б!.. Короче, ему спасибо говори! – потеребила за голову Толика дрожащей от нервного возбуждения рукой Лариса и зашагала прочь от Томки. Прочь – навсегда!..

Баба Надя почти не изменилась, только стала как бы меньше и легче. Да белее волосом и лицом. Лариса поблагодарила старушку за письма в тюрьму.

– Я и писала. Я и молилась за тебя, Лара. Мне больше ведь не за кого.

Лариса вздохнула тяжело, но ничего не ответила. В душе ни в какие молитвы сама теперь не верила.

– Да, далеконько могилка сыночка твоего, Ларонька. Как думаешь? Поедешь к нему аль нет?

– Еще не знаю. Боюсь я чего-то. Сердце не лежит пока ехать туда. Обожду, подумаю. Обживусь. Да и деньжат подзаработать надо. А то ведь и одеть-то толком нечего. Моды-то все переменились...

Лариса долго искала работу швеей. Шить уже хорошо умела. Но в швеи не брали. Документы ее были начальству не по вкусу. Лариса упрашивать никого не собиралась. Кто-то подсказал, что уборщица требуется в магазин. Пошла и устроилась. Директриса странная попалась, то ли напугали ее когда-то, то ли предчувствовала что? Все допытывалась у Ларисы, что там да как там? Как будто из-за этого только и взяла. Ларисе эти допросы дотошные о тюрьме были невмоготу, но надо было терпеть. И она терпела. Работа в будущем оказалась еще и калымной. Через пару лет грянул 1985 год. А с ним и сухой закон. Пошли талоны, очереди. Водка стала дефицитом. Чего, конечно, никто и предположить никогда не мог. Лариса была в доверии у директрисы и помогала продавать ей водку по левой. С навара доставалось и ей. Лара стала лучше одеваться, кое-что подкупила в квартиру и сделала в ней ремонт.

Обида на мужиков, которая на долгое время отбила к ним интерес, стала пропадать, и она, к своему удивлению, почувствовала, что неравнодушна к молодому экспедитору-грузчику, который привозил с базы спиртное и разгружал у них в магазине. Директриса на то время уже сменилась. Новая почти всегда была под шафе. Глядя на нее, в обед выпивали и продавцы, и грузчики, и уборщицы тоже. А когда все выпивают, то воровать легко. Лариса видела многое, но сама в этом не участвовала. Одно дело продавать водку безобидным алкашам, другое - воровать у государства. Садиться во второй раз в ее планы не входило. Надеялась найти порядочного мужчину, чтобы с ним не стыдно было поехать на Украину, на могилку к сынку, а заодно и нос утереть Зинаиде Максимовне вместе с сынком ее. «Мы, мол, тоже не лыком шиты». Грузчик, на которого положила глаз Лариса, напоминал по внешности ее первого мужа. Был немного моложе Ларисы. Но, как говорится, молодой да ранний. По натуре своей был полной противоположностью Максу. Нагловат, напорист, всегда знал, чего хотел, и добивался своего. Соображал и считал в уме очень быстро. И... И воровал. Причем смело и дерзко. А когда попадался, благодаря своему хорошо подвешенному языку, всегда умел вывернуться и обратить все в шутку.

– А не боишься? – как-то прямо спросила его Лариса.

– Чего?

– Да сесть за свои проделки.

– Мне бояться нечего. Дураки только сидят.

Эта самоуверенность порой шокировала Ларису, а порой и обвораживала. И он, и Лариса - чувствовали, что между ними что-то завяжется, потому что симпатизировали друг другу и оба были свободны. Наверное, все у них получилось бы, если бы опять не случай...

Произошло это как раз под Новый 1987 год. Шел третий год, как Лариса была на свободе. Борис, так звали парня, привез шампанское – страшный в то время дефицит. Сгружая его на склад магазина, уловив момент, он всунул в ведро проходившей мимо Ларисы бутылку шампанского и шепнул: «Нам на Новый год с тобой». Это было так неожиданно и дерзко, почти на глазах у директрисы, самой принимавшей товар, что Лариса машинально прикрыла бутылку тряпкой и юркнула к себе в подсобку. Там трясущимися руками спрятала ее на самое дно своей сумки. Ей было и страшновато, и приятно одновременно. «Он предложил ей встретить Новый год вместе. Так здорово. Вдвоем и шампанское! Еще бы свечи – и будет, как в кино!..»

После того, как товар был сдан, Борис подошел к Ларисе и опять заговорщицки прошептал:

– Что найдешь в подсобке, сохрани. Мы через часок зайдем и заберем. Новый год вдвоем у тебя. Все. Пока. И ничего не бойся, они все уже готовые.

Сказал, сел в машину и уехал. А у Ларисы тревожно забилось сердце. Она бросилась к себе в подсобное помещение. Там, за своим шкафчиком, накрытый ее рабочим халатом стоял на полу целый ящик с шампанским.

Директриса действительно уже пела песни со своими продавцами. Пригласили и Ларису, налили. Не раз выпили за наступающий. Но на Ларису водка не действовала. Она напряженно думала, что ей делать и как поступить? Может, рассказать директрисе? Но так не делают. В зоне это посчитали бы как закладку. За это презирают да и наказывают. И дружба с Борисом тогда не получится, а терять его не хотелось. Только директриса надумала всех шампанским угостить, тут же и Борис с другом на «жигулях» подкатили. «Хороший момент, – подумала Лара. – Пока она на складе копается». Но получилось все наоборот.

Надо же было директрисе ключи уронить. Когда поднимать их стала, тут и обнаружила, что самый нижний ящик в углу не с шампанским, а с лимонадом. Выйдя со склада взволнованная и с красным лицом, она столкнулась нос к носу с Борисом.

– Как ты вовремя, Боря! Я что-то не пойму?! Ты за все хорошее меня решил так отблагодарить?! Так что ли?! Маша! Клава! – крикнула она уже продавцам. – Сюда! Ко мне! А ну, давайте снова считать ящики – вместе! Если недочет, вызываем милицию, оформляем протокол, и ты поехал! Сам знаешь, с пятидесяти рублей – уже уголовка! А тут больше! Гораздо больше! Может еще и не один ящик украл?! И не в первый раз к тому же попадаешься!

– Подожди-подожди, – побледнел Борис, понимая, что пьяная баба способна на все.

– Нечего мне ждать! – отрезала директриса. – У меня давно уже концы с концами не сходятся. Я предупреждала. Попадется кто, все на него спишу! Клавка, вызывай сейчас же ментов!

– Да я здесь причем?! Ты же сама считала. Все было в ажуре. Я пустой уехал, все видели. Все же трезвые были. Правильно?

– Ну? И что? Говори ясней – не тяни!

– Так если что и пропало, в магазине должно быть.

– Ящика одного нет, – сообщила Клавка.

– Здесь искать, значит, надо, – подсказал Борис. – В кармане же его не унесешь.

Почуяв недоброе, Лариса подбоченясь, обратилась к нему.

– Ну, и что же ты хочешь этим сказать? Кто его припрятал тогда, а?!

– На воре и шапка горит! – оттолкнув Ларису, директриса ворвалась в подсобку. Обнаружить пропавший ящик не составляло труда.

– Вот он! Ах ты, стервоза! – она подскочила и изо всех сил ударила Ларису по щеке. – Воровка! Мало сидела?! Мало, да?! Не набралась ума там?! Клавка, вызывай ментов!

– Не надо, – взмолилась Лара, не обращая внимания на оплеуху. – Прошу вас, не надо! Это ведь не я!

– А кто?

– Не знаю.

– Может, скажешь, я тебя подставил? – ехидно спросил Борис.

Лара ошалело вытаращила на него глаза, потеряв дар речи.

– Его-то я давно знаю! Нечего валить на людей! Это твоих рук дело, зэчка проклятая! Клавка, вызвала ментов иль нет?! – расходилась директриса. Безответная пощечина придавала ей сил. А Клавка тем временем рылась у Ларисы в шкафу.

– Во! Нашла еще одну бутылку, в сумке у нее.

- Не вынимай! – бешено заорала директриса. – Это доказательством вещественным будет! Ну, что?! – подошла вплотную она к совсем растерявшейся Ларисе. – Опять отпираться будешь?! – и снова с размаху ударила Ларису по другой щеке. Та, сама от себя не ожидая, вспомнив вдруг в один миг все унижения и лишения, которые ей пришлось пережить в тюрьме, и чувствуя, что ее снова хотят туда упечь, бросилась на обидчицу со всей силой и яростью, на какую может быть способна женщина. Она повалила директрису, хлестала ее по лицу, душила, царапала и кусала, в истерике крича только одно слово:

- Убью!

Когда ее кое-как оторвали от директрисы, то в руках у Ларисы остались клочки волос. Директриса уползла спешно от Ларисы прямо по полу, озираясь в ужасе, что та вырвется и снова накинется на нее.

Когда приехавшие милиционеры составляли протокол, Лариса не проронила ни слова. Отрешенно смотрела в пол с какой-то странной улыбкой, как будто и не слышала, как все наперегонки, стремясь выслужиться перед начальницей, и радуясь, что нашелся козел отпущения, обливали Ларису грязью. Дело против Ларисы было возбуждено по двум статьям: хищение госимущества и избиении при исполнении служебных обязанностей с угрозой убийства, нанесением телесных повреждений, да еще под действием алкогольного опьянения.

Выходя из магазина в сопровождении милиции, Лариса остановилась напротив Бориса и посмотрела ему в глаза. Если б это был не человек, а сноп сена, он пожалуй бы вспыхнул от ее взгляда. Борис же стоял красный, опустив глаза. Она не выдержала и плюнула ему в лицо. Но он даже не шелохнулся. И это почему-то страшно рассмешило Ларису.

На улице, у входа, на пустых ящиках, как всегда в это время сидела местная дурочка Люба. Как всегда на голове у нее был танкист­ский шлем. Она не снимала его ни зимой, ни летом. Разговаривать с ней было бесполезно, она в нем ничего не слышала, а если б и слы­шала, все равно бы ничего не поняла. Лариса дружила с ней. То булку ей вынесет, то яблоко. А та за это двор выметала начисто. Ни спички, ни окурка после нее у магазина не найти было. Улыбка счастливая никогда не покидала ее лица. На этот же раз она смотрела печально и почти впопад сказала Ларисе вслед.

- Долго терпеть. Семь лет терпеть надо. Я буду ждать. И сынок будет ждать. Приезжай скорей.

– Типун тебе на язык, дура! – обернувшись, бросила ей в сердцах на прощанье Лариса.

Но Люба-дурочка ошиблась не намного. Осудили Ларису на шесть лет. Лариса рассчитывала на гораздо меньший срок. «Шесть лет! Проклятая судьба! Ни за что! А еще врали, что Бог есть?! Что любит нас! Эх! Пропади все пропадом!»

Опять поезд. Опять Марийская АССР. Та же тюрьма. То же начальство. Знакомые заключенные. И те же таежные, уже родные комары. Но все равно – повезло. Здесь хорошая вода. Волосы не выпадают. Тубика нет. Иногда кормят грибами. Спасибо и на этом...

19

Неправду говорят, что в тюрьме только первые пять лет тяжело, а потом человек якобы привыкает. Это черный юмор. Разве можно привыкнуть к несвободе? Когда постоянно унижен тем, что заперт и охраняем. Когда подчинен всегда чужой воле. Даже когда тебе просыпаться или когда идти в баню. Каждый день есть то, что дают, и одеваться в ту же опостылевшую робу, что и вчера, много лет подряд. Одни и те же лица окружают заключенного каждый день. Давно все выслушано и рассказано. Досконально изучены биографии друг друга. Все прекрасно знают, кто и что из себя представляет, все надоели друг другу до невозможности, но никуда не убежишь, не уйдешь и не скроешься. Может ли быть пытка для нормального человека больше, чем эта? Тысячелетия человек лишает человека свободы, считая это панацеей. Но стал ли от этого мир лучше? Зато сколько загублено душ человеческих. Сколько добито тех, кто мог бы еще подняться.

Наверное, человек может найти в себе силы, чтобы не сломаться в тюрьме, не потерять себя. Но это очень сильный и закаленный духом и телом мужчина. А если попал он сюда еще не сформировавшимся человеком – в юном возрасте? Или этим человеком является женщина? Где взять сил и терпения, и какими они должны быть, чтобы женщина могла устоять против сил тьмы, которая правит бал по тюрьмам? Испокон веков тюрьма – вотчина тьмы, которая подавляет человека, унижает его и радуется новым и новым жертвам, попадающим в ее лапы. Люди теряют здесь рассудок тихо и незаметно друг для друга, потому что это происходит с каждым. Они начинают выдумывать всякие несуществующие в природе амнистии, радуются всей зоной, ожидая ее, а потом ходят подавленные и убитые, когда ожидания оказываются напрасными. Тогда, без исключения, каждому хочется уйти от реальности и забыться. Уснуть и проснуться только по окончании срока. Ах, как здесь мечтают о вине! Ни о чем, наверное, так, как о нем. За неимением его в ход идут любые суррогаты, попадающие в зону. Лариса села во второй раз с уже устоявшимся влечением к алкоголю. А потому от других теперь не отставала. И даже курить научилась. Она была, как все. Стала послушной дочерью тюрьмы. Половинка ей уже не светила. На воле ее никто не ждал. Так чего же ей оставалось делать, когда вся жизнь, собственно, проходит здесь? Раз так, то надо ловить хотя бы тюремные удовольствия. Такие, какими одаривает их мама-тюрьма. Да, вскоре и она, как многие, нашла себе пару. И зажили они теперь вдвоем, этакой странной женской семьей. И жить стало действительно вроде бы легче. Было кому заступиться, кому поплакаться и кому пожалеть. Да и по ночам стало теплее и уютней. Как и в каждой семье мир и покой сменялся порою и ссорами, и даже ревностью. Но это вносило хоть какое-то разнообразие в тюремную жизнь. Вскоре же перемены в стране затронули, наконец, и их зону, и жить стало, даже в ней, если не лучше, то хотя бы интересней. Разрешили не работать в колониях. Потом поставили телевизоры в каждом отряде. Разрешили почти неограниченно получать передачки и переводы. У Вики, пары Ларисы, родители были богатенькие, и жить им стало на их подогреве легче. Жаль только, что это произошло к концу срока Ларисы. Он у нее заканчивался раньше, чем у Вики. Они трогательно и несколько раз поклялись друг другу, что после освобождения будут только вместе. Лариса, как человек верный слову, ждала подругу в ближайшем районном городке. Ждать надо было еще год. Но зачем это нужно, Лариса толком не понимала. «Ну ладно тюрьма, там свои законы, ну а на воле на черта мы сдались друг другу?»

Само ожидание, правда, нельзя было назвать скучным, ведь в стране все стало вдруг с ног на голову. Посадили Ларису в Марийской АССР, а освободили в Мари-Эл. Самого СССР совсем не стало. Что уважали и хранили, теперь уничтожали, а что ругали и хулили, теперь лелеяли. Кому как, но Ларисе нравилась такая свобода. Все торговали, кто чем хочет и как может. Ларьки и киоски на каждом углу. Осудили Ларису при сухом законе, а теперь вино можно было купить когда угодно в любом киоске, и даже дефицитную раньше - ее любимую «Улыбку». А мода? Как она разительно переменилась за эти годы, особенно у мужчин. Красные пиджаки. Парни в шортах, почти лысые и с золотыми цепями. А совсем еще недавно, в ее молодости, все были в олимпиечках и фурагах. Жить стало гораздо веселее. Устроившись дворником, убрав чистенько свой небольшой участок, Лариса отправлялась гулять по городу. Любимым занятием ее было ходить по частным магазинчикам и разглядывать витрины в киосках. Каждый день в них появлялись все новые и новые заграничные товары. А она не только соскучилась хотя бы просто по виду их, но большинство и в глаза никогда не видела. Ведь садилась при пустых полках в магазинах, талонах и сплошном дефиците. А тут такое изобилие!.. Находившись и насмотревшись диковинного за день, вечером выпивала бутылочку винца и засыпала. Во сне, как всегда, снилась тюрьма. Только она. Как будто по ночам срок ее продолжался. Помимо зарплаты, Ларису выручали пустые бутылки, так что наличка в ее руках была каждый день. Но не всегда на пользу человеку легкие деньги. Женский организм быстро пошел на поводу у вина. Вскоре одной бутылки ей стало мало, и она начала выпивать по две. Да еще и днем. На работе ее предупредили, что выгонят. А терять место Ларисе не хотелось. Но вино было сильнее, ведь так было приятно сесть перед зеркалом одной, выпить и поговорить с собой по душам. Поплакать и пожалеть себя, такую несчастную. И потом, напившись, она не видела снов. Сначала не видела. А потом во сне ей снова стал являться знакомый черт. Он смеялся над ней, зло шутил и подтрунивал, а она, пьяная, не всегда могла быстро сообразить, что ему ответить. В последний раз он сказал ей: «С бабой живешь, а я не нравлюсь? Ну, посмотри, посмотри сколько во мне бело-голубого и немного розового. Тебе ведь нравилось когда-то такое цветосочетание». – И снова захохотал, а потом захрюкал и засвистел своим противным рылом.

Лариса проснулась, но, к своему удивлению, продолжала его видеть наяву. А он не спеша встал со стула и, продолжая смеяться, влез в платяной шкаф, где и затих.

Лариса схватила нож и бросилась к шкафу, но его там не обнаружила.

– Все. Докатилась. Глюки начались. Допилась. Но... Но ведь, когда не пила, он тоже мне снился. Но снился, черт возьми, а не по шкафам лазил! Что же делать?! – заплакала от бессилия. – Всю жизнь он меня преследует, и нет спасения от него. И причем здесь бело-голубое с розовым? Когда мне это могло нравиться? Да просто он с ума меня хочет свести – морда поросячья!.. Стоп! Я знаю, что делать. В церковь надо идти. Это по их части. Тем более поп, приходивший в зону, приглашал к себе в храм.

Лариса вспомнила сейчас, когда в конце ее второго срока их тюрьму посетило несколько священников во главе с настоятелем церкви городка, где она жила теперь. Тогда это было событием! Попы в тюрьме! Это же надо?! Но это было тоже веянием нового времени. Россия стала, пусть медленно, но возвращаться к своей истинной вере.

Настоятелю, отцу Игорю, было лет тридцать шесть, как когда-то Пашке-Кнуту. Только борода, казалось, отдаляла это сходство. Да глаза были скорее печальными, чем веселыми, но такими же умными и слегка усталыми, как у Кнута.

– Дорогие сестры, – обратился тогда священник к заключенным, собравшимся по этому случаю в клубе. – Наш Бог – Господь Иисус Христос учил нас посещать наших братьев и сестер в местах неволи. Почему мы сегодня и здесь. Мы делали бы это всегда, но возможность предоставилась только теперь. Ведь каждая власть от Бога. Прежняя, видно, была дана нам в наказанье за грехи. Теперь Господь сжалился над нами и Слово Божье мы можем нести и в тюрьму. Что при прежних правителях было невозможно. А ведь если бы вы, дорогие сестры, воспитывались с раннего детства не в духе атеизма, а с малолетства обучались Христианским ценностям и жили бы по заповедям Божьим, то не нарушили бы и законов общественных. И не были бы сейчас здесь. А если уж и случился б грех, то все бы раскаялись. А судьи ваши – тоже, по христианской милости, не судили бы вас так сурово. И даже если суд человеческий был бы над вами несправедлив, то с верою в Бога вам легче было бы переносить страдания, и вы бы не продолжали копить здесь новые грехи. И не попадали бы сюда во второй и более даже раз, как некоторые. Я знаю, что большинство из вас, благодаря вашим бабушкам, крещенные. А по нашей вере главная беда не в том, что человек согрешил. Безгрешных нет среди нас. Беда в том, что согрешающий не раскаялся. Надо пожалеть о содеянном беззаконии и слезно просить прощения у Бога. Ведь бывает такой страшный грех, как убийство. Отсидит человек и думает: «Все. Я свое отстрадал, я перед всеми чист». Не так это. Ведь человека-то нет. Никто его вновь не создаст. Создал его Бог, а убила его – ты. – При этих словах он посмотрел тогда на Ларису. Отчего ей стало не по себе, и она даже опустила глаза. Батюшка же продолжал: – Мало ли, что и кто нам не нравится в этом мире. Не мы его создали, а Господь Бог. Не нам его изменять. Нам изменить можно и нужно душу свою. Вот это в наших силах. Мы должны работать над очищением души. Постом и молитвой очищается душа... Ну, поститесь вы тут, как я понимаю, каждый день, хотя только телом. В следующий раз я расскажу о посте более глубоко. Молитвы вы, конечно, не знаете. Их мы тоже разучим постепенно. Теперь будем видеться чаще.

На прощанье он раздал несколько Евангелий, ответил на множество вопросов, посыпавшихся на него, как из рога изобилия, и пригласил всех по мере освобождения посетить его храм.

Еще когда он читал проповедь, глядя на своих подруг, Лариса искренне удивилась, как жадно они внимают его слову, некоторые осеняли себя крестным знамением, и у многих на глазах блестели слезы. Почему? Ведь пока священнослужитель не пришел к ним, то Бога, вроде, никто и не вспоминал. В этом аду ведь правила тьма. Она-то и заковала души людские в броню, которая не выпускала наружу свет души человеческой и не впускала свет духовный внутрь ее. А потому человеку кажется весь мир мерзким и грязным. Человек видит только плохое в себе и других. И тьма радуется этому. Но вот пришел рукоположенный. И Духом Святым, нисшедшим на него, разбил эту бронь. Она дала во многих душах трещину, и маленькие лучики из еще живых душ устремились навстречу свету большему, чтобы напитаться от него. Чтобы душа просветилась и стала копить все больше света, чтобы встретиться когда-нибудь с самым ярким и чистым, самым большим и всемогущим Светом! Господом Нашим – Иисусом Христом!

На свободе соблазны мира сего быстро заставили Ларису забыть приглашение священнослужителя, хотя и в ее душе появилось тогда желание вернуться к вере, которую она потеряла. Но нужда, как правило, заставляет вспомнить о церкви. И Лариса, не став сегодня даже похмеляться, отправилась в Храм Божий. Она легко нашла настоятеля и напомнила о его посещении женской тюрьмы. Он искренне обрадовался ей.

– Вот и Слава Богу! А ведь вы первая из ваших сестер пришли ко мне.

Лариса понимающе улыбнулась.

– Как зовут вас?

– Лариса.

– Вы, Лариса, конечно, крещенная?

– Конечно.

– Ну, а в Бога-то веруете?

– Да, как вам сказать... Вроде верила. Потом разуверилась. Меня вот что интересует. Я и пришла по этому поводу. Меня... Меня черти замучили. Вернее, один черт... Он давно мне снится и гадость всякую говорит. Я устала уже от него. Да и боюсь. Потому, что сегодня... Сегодня я его увидела наяву. Как вас вот сейчас. Если скажете, что это был сон, то я скажу, что и вы мне тогда снитесь. Поймите меня правильно. Я не сумасшедшая. Это началось еще в юности. Я не пила тогда. Короче, попробуйте объяснить это, если можете?

– Знания духовные очень велики и многогранны. Приобретаются и постигаются они постепенно и в труде. Ну, а если вкратце попробовать ответить, так сказать, неподготовленному человеку, то черти, бесы, демоны – это все суть – духи тьмы, слуги дьявола. Он их хозяин и самый могущественный среди них. Это сущности тонкого, невидимого мира. Они сильны, хитры и коварны. А самое главное – злы. Они ненавидят людей, созданных по образу и подобию Божьему. Конечно, они могут явиться и во сне, и наяву. Святым отцам являлся и сам сатана. Посещают людей они не с благими намерениями. Основная их цель – увести человека от Бога Истинного. Разуверить в нем. Используют для этого все слабости нашей души. Играют на наших греховных склонностях и пороках, толкая человека к падению. Свои желания и помыслы внушают сознанию людей, чтобы человек считал их своими мыслями, желаниями и мечтами. За маленьким, легким грехом приучают постепенно человека творить большие. И постепенно завладевают не только душой грешника, но и даже каждой клеточкой его тела. Если в вас зародится хоть лучик веры, если вы, пав, сделаете хоть шаг в сторону спасения души, сразу почувствуете на себе их недовольство и их козни. Но молитва, пост и Святое Причастие Святых Тайн сделают их бессильными против вас.

– Вы сказали, отец Игорь – Причастие?

– Да.

– В детстве я причащалась, и мне очень понравилось. Но теперь я такая грешница... Можно ли мне сейчас причаститься?

– К причащению нужно подготовиться. Три дня поститься, не пить вина, ни с кем не ругаться, не грешить иным способом. Почитать молитвы, которые я вам дам. И утречком, в воскресенье, ко мне на исповедь. После того, как грехи свои вспомните, расскажите и покайтесь, я допущу вас к причастию. А насчет грехов? Таких нет, каких бы не смог простить Бог.

– А почему именно вино дают? А не мед, например?

– Так заповедал нам Спаситель. Вино напоминает о Его невинной крови, пролитой за нас. Хлеб в вине – это Тело Его, распятое на Кресте. Вообще же этот обряд напоминает о жертве Бога ради спасения рода человеческого. Бог отдал Своего Сына единородного на распятие ради нас. Это напоминание о самой великой жертве... Теперь же у меня к вам вопрос. Есть ли у вас родные или близкие? Ждет ли вас кто-нибудь дома? Ведь, как я понял по вашему говору, вы нездешняя?

– Да, я из Самары. Родных и близких у меня нет.

– Ну, может быть, есть подруги?

– Ту, что считала подругой – оказалась врагом... Может быть, Софья мне стала бы подругой, но ее убили. Дружна вроде с Верой была, но я ее потеряла. Есть еще баба Надя. Она всегда меня в жизни поддерживала, но не знаю, жива ли она сейчас... Хотя... Ждет меня, точно, я вспомнила – Люба. Но она дурочка. Так что, пожалуй, я одна. Во всем белом свете.

– Вот здесь-то вы и ошибаетесь, Лариса. С нами – Бог. Наш Отец. Самый близкий, самый родной и самый любящий. У нас есть Матерь Божья. Обращайтесь к Ней, и Она всегда поможет и заступится. С нами Дух Святой – Утешитель. С нами Святое Евангелие с ответами на все вопросы. Церковь Святая, куда стремятся люди, когда им порой и идти-то уже вроде и некуда. Здесь встречают всех отцы духовные, которые утешат, подскажут и научат. А как же братья и сестры во Христе? А вы говорите, Лариса, – одна. Верующий не бывает одинок. Готовьтесь и приходите в воскресенье причащаться. И помните, что тот лишь попадет в Царство Небесное, кто родится дважды.

Тяжелее всего было для Ларисы три дня не пить. Но она выдержала. На исповеди вспомнила вроде все свои грехи, но рассказать мужчине, хотя и священнику, что сожительствовала с Викой, язык у нее не повернулся. И хотя отец Игорь предупредил, что причастие при такой неполной исповеди может быть и во вред, она все-таки причастилась. Конечно, ничего подобного, что испытала она в детстве, не почувствовала. Даже наоборот. Вино оказалось теплым, и достался ей в основном хлеб. Да еще заставили теплой водой запить. Выйдя из храма, она не устояла и купила вина. Все равно ведь вино уже в рот-то попало. Но польза и от такого причастия все-таки была. Потому что Лариса сделала вскоре такой вывод: «Раз мне не стыдно было признаться даже в убийстве, а о делах с Викой стыдно, значит, это действительно самая большая гадость, какую я совершала в жизни. Продолжать это делать я больше не хочу. Ждать я ее не буду, а быстренько умотаю в Самару. Иначе она вот-вот освободится, и что тогда – неизвестно».

20

Люба-дурочка не ошиблась, Лариса прибыла в родной город ровно через семь лет.

Куйбышев теперь назывался Самарой. Над зданием областной администрации реял не красный, а трехцветный флаг. Здание украсилось мрамором. Около него стояли иномарки, на которых разъ­езжали довольные, красиво одетые люди. А их деревянная двухэтажка недалеко от мраморного здания покосилась еще больше и была готова вот-вот рассыпаться. Баба Надя, Слава Богу, была жива. И хотя ей было девяносто с хвостиком, в баню и в церковь ходить силы были. Тем паче, что церквей открыли много и ездить в далекий центр было не нужно.

Виктор, как рассказали Ларисе соседи, три года как покоился в земле. Отравился какой-то гадостью, то ли выпил не то, то ли укололся не тем. Томку тоже посадили люди добрые на иглу. Сначала в долг кололи, а потом и квартиру отобрали. Алексей развелся со своей женой, так и не нажив с ней детей. Он, говорят, тоже стал попивать, горюя о том, что не заимел сына, как мечтал всю жизнь. Анатолий – брат Томки – теперь регулярно присылает сестре деньги, он уже стал офицером и служит на Севере. Тома бомжует, живет летом где придется, а зимой у знакомых кочегаров в котельной. Вот и все новости... Пока Лариса сидела, жизнь и других людей не больно жаловала... Люба-дурочка теперь убиралась около киосков, которые вытянулись в бесконечный ряд вдоль минирынка, недалеко от железной дороги. Она почти не изменилась, все так же носила танкистский шлем. Лариса подошла и сказала ей, позабыв, что та ничего не слышит.

– Здравствуй, Любаха. Дура-дурой, а угадала, что семь лет меня здесь не будет.

А та только улыбалась сама себе.

«Да ведь не слышит ничего в шлеме-то, и зачем только таскает его?» – подумала Лариса.

– Война будет. Ага. Будет, – будто отвечая на мысли Ларисы, проговорила скороговоркой дурочка.

– Типун тебе на язык, – опять заругалась та на нее и хотела уж было отойти, как вдруг снова услышала непонятное.

– Человек умрет. Ага умрет. Один умрет. Новый родится. Ага. Так всегда бывает.

– Кто? Когда умрет?

– Война пройдет. Ага. Пройдет. Один умрет. Другой родится. Ага.

– М-м! – махнула со злостью на нее рукой Лариса. – Мели Емеля. Что несет – сама не знает...

Пожив в родном городе с недельку, Лариса убедилась, что и сейчас кое-какой, а дефицит все-таки есть... Это работа. И еще деньги. На государственные предприятия еще можно было устроиться. Которые не стояли, но на них не платили. Вернее, ждать надо было этих денег по полгода. Это ее не устраивало. Ведь на иждивении Ларисе быть было не у кого. Зато полно было работы у мелких частников. Но по устному договору: «Мол, в день столько. Лады? Лады». И все. Чуть что не так, гуляй дальше. Выбирать Ларисе было нечего. Взялась работать на одного толстого молодого парня. У него было несколько лотков на разных минирынках, с которых торговали его наемные продавцы всякой мелочью: шампунь, мыло, батарейки... Хозяин Ларисы постоянно стонал, что дела идут неважно, хотя рассчитывался каждый день исправно. И требовал в основном одно – не пить на рабочем месте. «Самому, наверное, нельзя, сердечник, видно, вот и другим запрещает, – рассуждала Лариса. – Да и напейся попробуй на твои копейки». Она завидовала продавцам, торгующим продуктами, эти делали хороший навар на обвесе и всегда имели возможность погреться винцом. Но вскоре и у них дела пошли. Хозяин закупил партию дорогих духов. Их хорошо раскупали. Он повеселел, прибавил жалованье. И Лариса научилась учитывать свои интересы, набрасывая по лишней пятерке за флакон. Теперь и она могла погреться. И хозяина своего вокруг пальца обвести насчет трезвости.

Частенько Лариса видела на своем рынке Томку, которая превратилась в грязную, спившуюся старуху. Они встречались несколько раз взглядами. Глаза Ларисы говорили: «Ну, что? Докатилась? А я вот живу и в ус не дую. И одета, и сыта, и при деле. И выпью, когда захочу, не опустилась, как некоторые». На что злые, мутные глаза Томки так же безмолвно отвечали: «А я не узнаю вас. Но все равно. Все равно! Будь ты проклята!» И отходила от нее в поисках торгаша-зеваки, чтобы стянуть что-нибудь на пропой.

Все шло у Ларисы неплохо. Она даже начала денежки потихоньку копить, не оставляя мечты съездить к сыну на могилку. И даже пришла ей недавно очень неплохая мысль: взять с собой Алексея. Ведь, в крайнем случае, можно было бы и рассказать ему, что был это и его сын. Может, и поверил бы? Но Украина стала теперь заграницей. А это было еще одной проблемой. И потому она не спешила насчет объяснений с ним, тем более, что до конца и не определилась, стоит ли? Алексей подходил к ней иногда поболтать за жизнь, смотрел на нее как всегда странно, наверное, у него все еще тлели к ней какие-то чувства. Но она понимала, что не смогла бы ему быть хорошей женой. Она вообще теперь на семейную жизнь, как считала сама, вряд ли была бы способна. За столько лет соскучилась по независимости, тем более, по воле, не хотела себя ничем и ни кем связывать.

А для кратковременных утех появился мужичок. Особо близко к душе своей она его не подпускала. А так, встречались раз в неделю, другую, когда желание у обоих появлялось. Он тоже сделал несколько ходок и сейчас приворовывал. Знал многих крутых ребят. И эти знания его скоро Ларисе пригодились. Потому что повстречала она недавно врага своего – грузчика Бориса, который подставил ее. Жил теперь он несладко. Ошивался небритый вокруг рынка на подхвате, то палатку поможет собрать, то разгрузить чего. Даже Ларисе как-то помог, то ли не узнал ее, то ли притворился. Лариса напоминать о себе не стала, три тысячи дала ему за работу, а про себя подумала: «Бери-бери. Я в двадцать раз больше еще дам, чтоб тебя проучили, умника. Чтоб отомстили за меня».

Мужичку своему Лариса тридцать тысяч дала и еще столько же пообещала, чтобы  он с братвой как следует избил Бориса. На следующий день Борис на рынке не появился.

– Сделали, как надо, – отчитывался Ларисе любовник. – Пацанам еще тридцатник пригони и все будет в ажуре.

Лариса, вроде, отомстила врагу, но на сердце вместо облегчения повисла тяжесть. Она помнила, как избивая пьяного отца, испытывала удовлетворение. А тут? Наоборот, что-то стало мучить. Тем более, что Борис не появился ни через неделю, ни через две. Только месяцем позже Лариса случайно узнала, что его похоронили. После побоев он так и не пришел в сознание. Умер через несколько дней в больнице. «Дура!.. Дура я дура! – ругала себя Лариса. – И эти оболтусы – тоже дураки! Бить не умеют! Звери! Мокрушники!.. Еще!.. Еще один грех на себя повесила! Исповедовалась! Причащалась! Тьфу!.. Тьфу на меня! Грязь я и мразь! Убийца конченная! Ад по мне плачет! Нет мне счастья в этой жизни! И после надеяться теперь не на что! Доигралась! Докатилась!.. Эх, судьба моя судьбинушка!..»

За Ларисой повелась такая черта, что любая, пусть даже незначительная неприятность или скандал, вышибали ее из колеи. Сказывались расшатанные нервы. Тюрьма ни для кого не проходит бесследно. Возбужденные нервы требовали вина и обманывали, что после него они сразу успокоятся. Но выпитое требовало еще вина, потом еще и еще. Она напилась в тот день так, что еле стояла на ногах. Дождавшись хозяина, кое-как вручила выручку да еще и нагрубила ему. А на следующий день обнаружилась приличная недостача. Лариса смолчала, но напилась еще больше. Бросила лоток с товаром и ушла домой. Закрылась и запила. Приходил любовник, она и ему нагрубила за Бориса и выгнала. Стучали и пинали в двери вышибалы, нанятые хозяином, страшно грозили, сообщили, что включили ей счетчик, но, пьяная, она их не больно-то испугалась, а тоже прогнала через закрытую дверь. Когда деньги кончились, заняла у бабы Нади и продолжала пить еще с неделю. Но организм уже надорвался, и она, отлеживаясь, стала потихоньку приходить в себя. До ее сознания дошли прежде всего две новости. Первая это то, что в Чечне начались военные действия, то есть практически шла уже война, как предсказала Люба-дурочка. И еще. Что, пожалуй, ей конец безо всякой войны. За товар она оказалась должна несколько миллионов. Как передал хозяин в тот день, он не обнаружил после ее ухода ни духов, ни денег. Все! Ей крышка! Да еще счетчик включили. Каждый день долг растет. Она снова почувствовала себя на краю пропасти.

Но выход подсказали те, кто, собственно, и поставил ее на край этой пропасти.

– Продай свой сарай. И рассчитаешься, и еще при плюсе останешься.

– Да кому он нужен?

– Мы купим.

– А жить мне где?

– Смешная ты, тетя. Замуж выйдешь – и всех делов.

«А чем не выход?» – подумала Лариса. Василий – любовник ее, давно предлагал сойтись.

Она согласилась. Подписала доверенность, отдала паспорт, получила аванс и, накупив вина и что повкуснее, отправилась к Василию. Прокутили они с ним почти все лето. Сначала пропивая ее деньги, потом его. Ребята с расчетом тянули, потом кого-то вселили в ее квартиру и вообще пропали. Хозяина бывшего Ларисиного они тоже кинули: ни ему, ни ей денег не отдали. А осенью посадили Василия опять. И так как с росписью они протянули, да и паспорта у нее не было, родственники Василия из квартиры ее выгнали. И оказалась она на улице. Без паспорта и без денег, с одной головной болью. Голодная, но трезвая, решилась через несколько дней на крайний шаг - обратиться к ненавистным ментам.

Пошла к участковому, чтоб узнать, как быть ей теперь в ее положении. Участковым у них теперь был толстый и добрый по натуре своей мужик. И хотя он поначалу долго смеялся над ней и крутил пальцем у виска, в конце концов все-таки помог Ларисе. Повел ее очень далеко через железнодорожную линию в какие-то жуткие курмыши, где среди баз, складов и пустырей спрятался древний полуразрушенный барак.

– Этого барака, дорогая, нет ни на карте города, ни на карте района. По документам его давно снесли. Твоя комната будет вот эта, – пнул он ногой и так разбитую, как решето, дверь. – Кто будет из жильцов возникать, скажешь, я поселил. Тут до тебя жил один, да недавно под поезд попал. Так что живи и пользуйся пока. Больше я тебе ничем помочь не могу.

Он ушел. А Лариса села на грязный пол пустой комнаты и заплакала. Горько заплакала, потому что поняла, что оказалась на дне. Даже в тюрьме она не ощущала себя так плохо...

Барак оказался веселый. Публика проживала в нем пестрая. Беженцы, бомжи, бродяги, такие же неудачники, как Лариса, но всех роднило одно увлечение – пьянство. А что было делать? Ведь все они никому не были нужны. А большинство из них не нужны были даже себе. Не имея никаких доходов и не работая, к вечеру весь барак был пьян. И никто в нем не умер с голода. Люди эти, как птицы небесные, находили каждый день какой-то прокорм. Кто милостыню просил, кто пушнину добывал. То есть бутылки пустые собирал. Это занятие выбрала для себя и Лариса. Конкурентов было множество. Лариса же обнаружила, что вдоль железной дороги, тем более, далеко, никто не ходит. А ей этот маршрут понравился. Задумавшись и замечтавшись, она уходила далеко за город по одной линии, а возвращалась по другой. Мечты ее были одни и те же. О жизни, которая могла бы быть. Теперь ей счастливая жизнь виделась гораздо проще и скромнее, чем в молодости. Была бы крыша, работа, муж и, самое главное, был бы живой сынок. Вот и все, оказывается, что нужно для счастья человеческого. «И ведь это может иметь любая баба, – размышляла она. – Но все кичатся. Им этого мало. И всегда чего-то не хватает. Хочется большего, как когда-то мне. Эх! Но почему люди устроены так, что понять это можно только, когда петух клюнет в одно место! Сытых, избалованных бабенок на мое бы место, в мою судьбу! Вот тогда бы поняли смысл жизни...»

Собранные бутылки Лариса сдавала и покупала на вырученные деньги, как все, вино да что подешевле, чтоб вино это закусить. Пила одна, и чаще даже вне барака, чтоб не портил ей никто кайф. Ведь, выпив, она любила поговорить сама с собой вслух. Поболтать и поплакать. Не замечала, когда засыпала, а проснувшись с больной головой, снова выходила на свой маршрут, ибо, чтобы вылечиться, надо было набрать пушнину, сдать, выпить и... И все повторялось заново. И хотя она была на дне, понимала, что катится куда-то еще ниже, но остановиться не было ни силы, ни воли, а, может, даже и желания. Ей казалось, что она устала от жизни. И хотела, чтобы жизнь эта побыстрее окончилась.

Как-то раз на ее пути замаячила сутулая, костлявая фигура женщины. Плохо одетая тетка явно занималась на ее тропе тем же промыслом, что и она. Когда Лариса почти нагнала соперницу и увидела, что та нагибается за ее бутылкой, она тоже бросилась к ней. Бутылку схватили одновременно. Встретившись злыми глазами, обе через мгновенье расхохотались. Сутулая тетка оказалась Томкой. Теперь они не скрывали, что узнали друг друга.

– Здорово, подруга.

– Здорово, Тамара.

– Ты чего, Лариса, на чужую территорию забрела?

– Нет, Томочка, ошибаешься, я уже почти год на ней промышляю.

– То-то и видно, что недавно. Это ведь Лиса территория была. Поездом которого зарезало.

– Лис? Знавала я одного с такой кликухой. Неужели, тот?

– Тот, не тот. Смотрю я, ты тоже бомжуешь?

– Почему это? У меня крыша есть.

– Крыша? Кому лапшу вешаешь? В бараке ошиваешься, знаю я барак этот. Он сегодня есть, завтра его нет.

– Так и мы сегодня есть, а завтра нет. Неизвестно, кто скорее сгинет, он или я?

– Вообще-то здесь ты права. У тебя курить-то есть?

– Есть.

– Покурим?

– Покурим, что ж не покурить?

Они сели прямо на рельсы и закурили.

– А тебя ведь, Ларка, Лешка искал.

– Ты не сказала, где я?

– Нет. Я ж недавно узнала, где ты обитаешь.

– Ну и хорошо.

– Че так?

Лара вздохнула тяжело.

– Стыдно. Стыдно в таком виде ему показываться. Я уж и умываться-то разучилась. Воды в бараке нет. И рядом тоже. Да и морда, видишь, какая? Вино-то дрянь пошло. Туфта. А на хорошее денег нет.

– Дура ты, Лара. Была дурой и останешься. Я б на твоем месте все бы сделала, лишь бы выскочить замуж за него. Королевой бы жила. Он ведь сторожем работает и по инвалидности получает. У него бабки есть. Он пьет с умом, не то, что мы.

– Совесть не позволяет мне бабки его пропивать. Я и так ему всю жизнь загубила.

– Батеньки?! Совесть?! С чем ее едят?! А у него где совесть была, когда женился на этой дуре?! Знал ведь, что я всю жизнь за ним бегала. Женись он на мне, я, глядишь, и не дошла бы до такого. Но ничего, я ему тоже сделала. Я к колдунье одной ходила, денег не пожалела, но сделала им, что ни детей у них, ни жизни не получилось.

Лариса посмотрела с удивлением и одновременно с презрением на бывшую подругу.

– Че вылупилась-то? Ты такая же теперь, как и я. Такая же грязь и мразь! А то начинает тут втирать! Совесть. Совесть. Я вон есть захочу, иду в столовку, выберу парочку помоложе и давай перед ними сморкаться и харкать. Рожи строить, дурочкой прикидываться. Они все бросают. А я доедаю. Наемся, и совесть сразу в порядке.

– Я еще, слава Богу, не дошла до этого.

– Смотрите-ка, Бога помнит. Дойдешь, дорогая. Недолго ждать осталось. Еще ниже меня упадешь. Потому что сдохну я скоро. Больная я. А у тебя здоровья невпроворот. Ты будешь жить и падать, падать и падать. Все ниже и ниже. Вот так-то, Ларочка. – И расхохоталась, довольная пророчеством.

Лариса хотела ударить ее по противной морде, но Томка вдруг закашлялась, и Лариса со всей силы и с удовольствием стала бить ее по спине, приговаривая:

– Бутылочку эту я тебе дарю. Но не дай Бог, попадешь еще раз на моей дороге! Под поездом окажешься!..

На этом и расстались.

Да, Лариса пила. Лариса спивалась и потихоньку опускалась. К концу второго года жизни в бараке Ларисе было начихать, увидит ее Алексей в таком виде или нет. За неимением бутылок она, как и Томка, стала ходить на минирынок, промышляя вдоль его рядов. Подбирая упавшее яблоко или картошку, хватая у зевак, что попадет под руку, и клянча у киосков, чтоб оставили пивка в бутылке. Стала сама себе противной, сознаваясь в душе, что прогнозы Томки сбываются. Однажды к ней подошла Светлана, бывшая одноклассница, и спросила участливо:

– Ларочка, ты ли это?

Что она могла ответить цветущей, красивой, моложавой женщине, идущей под руку с мужем, который держал на руках их внука.

– Ты обозналась, гражданочка, – солгала она ей хриплым, прокуренным голосом.

– Но все равно. Вот возьми, – протянула она Ларисе десять тысяч. – Храни тебя Бог, Ларочка.

Лариса молча взяла деньги и поспешила скрыться. Была осень, октябрь месяц. Лариса была голодна и дрожала от холода, но все она научилась переносить, кроме гнетущего чувства похмелья. На эти деньги купила две бутылки вина и буханку хлеба. У нее было любимое заветное местечко у железной дороги в кустах. В последнее время она отчаянно заигрывала с судьбой, стоя подолгу на полотне в ожидании поезда. Но оставаться на дороге до конца у нее все-таки не хватало воли, после первого же гудка локомотива уходила с рельсов.

А началась эта рискованная игра с того, что цыганка, которой она дала закурить, погадала ей за это. Она сначала рассказала все прошлое Ларисы. Все было угадано в точности. Так что в будущее, нагаданное ею, Лариса тоже поверила. А нагадала она ей скорую страшную смерть от круглого железа. Ларисе поначалу вспомнилось, что отцу они с Лехой повесили круглую железку, когда топили его. И она подумала, что ее так же утопят. Но вскоре до нее дошло, что круглое железо – это колеса поезда. «Что ж? Пускай. Лучшего я, видно, не заслужила. Так пусть это случится поскорее...»

Теперь она предавалась выпивке с еще большим удовольствием, каждый раз будто в последний. То, что война в Чечне окончилась, тоже говорило за то, что Люба-дурочка предсказала. Ведь по ее предсказанию после войны кто-то должен умереть. «Наверное, это я. Ведь сказала она мне, а не кому-нибудь».

Выпив первую дозу вина, как всегда, за упокой мамы и сына, она обвела свою полянку потеплевшим взглядом. Вино приятно зажгло в пустом желудке, хлеб был мягким и вкусным. Полянка стала ей за два года родной. «Мое последнее пристанище», – подумала Лариса. Барак обещали к зиме снести. Будущего никакого впереди не было. Она выпила еще и еще. Потом пьяно позвала: «кис-кис». Но кошка, которая всегда приходила к ней на полянку разделить одиночество и поесть с ней хлеба, на этот раз не пришла. К вечеру ощутимо похолодало, закутавшись в ветхую одежду, Лариса уснула. Сначала, как всегда, снилась всякая белиберда, а потом с прояснением головы, приснился ей странный и с каким-то намеком, интересный сон.

Снилась зимняя стужа. Метет снег, сумерки. Как будто дело к вечеру. Она идет вдоль края обрыва по узенькой, занесенной снегом тропиночке. Где-то должен быть спуск. А спуститься вниз ей вроде необходимо было. Здесь круто очень. Она дальше: еще хуже – торчат из-под снега острые камни, разбиться можно о них – насмерть! Еще дальше – вообще отвесная стена, и дна у пропасти не видно. Свисают только и качаются на ветру мертвыми косами корневища деревьев. И надо же так случиться, что именно здесь она и поскользнулась. Успела только за корни ухватиться. А они будто гнилые, трещат, надрываются, и вот-вот должна уже вместе с ними полететь Лариса вниз – в бездну. Тогда-то она и вспомнила почему-то о Боге. И быстрее начала Иисусову молитву читать, которую сразу же и вспомнила во сне очень точно. Подсказало ей что-то, погибая, надо о Боге вспомнить обязательно. Читать читает, а сама на корневище раскачивается, надеется за камни ухватиться, что справа от нее выступают. И только схватилась она за них, полетели корни вниз, да уже без нее. Осмотрелась Лариса, а склон уже более покатый. И хоть, наверное, переломаешься вся, но выжить шанс уже есть. Камни холодные, пальцы мерзнут, вот-вот отпустят, а Лариса все молитву читает да в темноту вглядывается, надеется на что-то. Наконец справа опять разглядела, близко совсем, трап деревянный со ступенями и перилами. Его-то и искала она да мимо как-то прошла, не заметив. Попыталась дотянуться до него. Обидно уж очень было погибнуть рядом со спасением. И получилось! Дотянулась, встала на ступени, ухватилась крепко за перила и вниз уже не пошла. А полезла вверх и все молитву не перестает читать. Вышла наверх и бегом от этого гиблого места. А голос чей-то властный внутри ее говорит назидательно: «Даже совсем, когда пропадать будешь, все равно надейся на Бога. А иначе... Иначе...»

Что иначе, она не услышала, потому что такой жар и свет ударил ей в лицо, что открыла глаза и увидела вдруг перед собой, близко совсем, пламя жаркое. Закричала дико и отскочила от него. Что очень насмешило Любу-дурочку, которая закатилась надолго в своем дурацком хохоте. Это, оказывается, она разожгла огромный костер рядом с Ларисой.

– Ты что, дура?! Сжечь меня хотела, что ли?!

– Все ест и ест? Ага. Ему мало все. Даю, даю ему и все ест. Ага. – Она положила в костер еще поленце. – О! Опять ест. Он так всех поест. Ага. Поест.

– Ну, хватит подкладывать! И дров-то насобирала сколько, овца!

Лариса отошла на минутку от костра и только тут ощутила, какой холод опустился сегодняшней ночью. Трава хрустела под ногами, а земля стала жесткой, как асфальт. Изо рта валил пар. Мороз. «Если б не дура, могла б замерзнуть во сне. А что? Самая легкая смерть. Так нет же обогрела, влезла! Теперь опять вот мучайся. Башка-то раскалывается».

Она подошла к костру, дурочка легла спиной к огню и, накрывшись пальто, готовилась уснуть. Лариса только сейчас разглядела на ней вполне добротное, даже с песцовым воротником пальто.

«Везет дуракам. Какие вещи дарят. Ну ничего. Мы поправим это дело». Подложив еще дровишек и дождавшись, пока она уснет, Лариса стянула пальто со своей спасительницы и быстро удалилась в направлении киосков.

Пальто никто не купил. Но за воротник бутылку вина все же дали. Похмелившись, когда боль головная исчезла и Лариса стала способна мыслить, она снова стала ругать себя и корить. «Вот сволочь! Ну и мразь же я! Пальто украла у дурочки. У той, которая от холода спасла меня. Согрела ночью. Которую, как ребенка, всякий обидеть может. Эх! Ну что ж за дрянь я?! А, может, я всю жизнь такой и была?! А?!»

Днем стало еще холоднее. Подул северный, пронизывающий ветер, он поднимал желтые листья и кружил их вместе с редкими снежинками. Лариса видела, как мерзла бедная дурочка. Она мела непослушные листья, съежившись. Трико да детская кофточка вряд ли давали ей хоть какое-то тепло. Она то и дело дула на побелевшие пальцы и, по-дурацки похохатывая, повторяла то и дело с некоторой досадой:

– Зябко. Ага. Зябко. Там обогреют зато. Ага. Обогреют. Ага.

Лариса, глядя на нее, куталась в пальто. От стыда хотелось напиться. Но было не на что. И тут ей пришла вдруг шальная мысль. «А пусть! Пусть этот день будет последним в моей жизни! Хватит себя и других мучить. Сегодня покучу последний разок и амба! Прочь из этой жизни!.. Раз последний денек этот мой, пусть меня все простят». И она решительно направилась к бабе Наде.

– Здорово, баб Надь. Жива, что ль?

– Жива, пока. Слава Богу. А это ты, Лар? Тебя не узнать. Ты что ж в пальто, а без чулок?

– А! Не обращай внимания. Я ж в бараке обитаю. А там сброд всякий. Все было, и чулки были, да стянули. Ну и Бог с ними. Я вот че пришла, баб Надь. Мне денег тысяч тридцать надо – взаймы.

– Зачем это, Лар? – настороженно спросила старушка.

– Комиссию прохожу на работу. А сейчас все платное, сама знаешь. Так говори скорей, дашь? Или работу терять?

– Конечно, дам, Лара. О чем разговор?

Она ушла в комнату и вскоре вернулась с деньгами и чулками.

– Вот одень, а то на комиссию неудобно так идти-то.

У Ларисы появились на глазах слезы.

– Прости меня, баб Надь, непутевую. Не поминай лихом.

– Да за что ж мне прощать-то тебя, Ларочка? Давай устраивайся да берись за ум. Говорят, пить ты стала еще крепче. Сколько я говорила тебе, переходи ко мне жить.

– А, ладно, баб Надь. Спасибо еще раз. И Лешику, пожалуйста, привет от меня передай.

– Я молюсь за тебя, Лара. Каждый день молюсь, – перекрестила Ларису вслед старушка.

Довольная Лариса с зажатыми в кулаке деньгами снова появилась на рынке. «С чего начать-то? С чего начинают люди свой последний в жизни день? В голову ничего не идет. Значит, надо поправить ее». Она купила вина, шоколадку и сигарет. Оглянувшись и не увидев поблизости блюстителей порядка, с удовольствием приложилась тут же к горлышку бутылки. После вина захотелось есть. Но за многие годы, не видя мяса и сладостей, она вообще к ним охладела. Зато хлеб, мягкий и теплый, очень любила. Купив буханку свежего, высокого, душистого хлеба, с удовольствием отломила нежную, хрустящую корочку и стала есть. Какого же необычного вкуса был этот хлеб! Ведь Лариса считала, что он последний в ее жизни. Она еще раз поднесла бутылку к губам, как вдруг ощутила на своем плече тяжелую руку. «Милиция!» – мелькнула по привычке пугающая мысль. Но оказалась это – Люба-дурочка.

– Дай. Ага.

Лариса напугалась, что пальто она свое требует. Ведь если люди поймут в чем дело, то за дурочку могут и побить.

– Че те, дура? Это мое!

– Есть дай. Ага. Хлеба дай. Ага.

– А-а. Хлеба? Да на весь.

Дурочка улыбнулась, взяла протянутую буханку и с огромным удовольствием стала есть хлеб, как будто и для нее он был последним.

Лариса тоже улыбалась, ведь нет ничего приятней на свете, чем дарить людям радость. Тем более, таким открытым и чистым душам, как дети или дурачки.

– Ну что, вкусно? То-то. Мне вино. Тебе хлеб. Поделили по справедливости. Да?

– Вино да хлеб. Ага. Хлеб да вино. Ага? – вдруг подмигнула ей хитро дурочка и пошла прочь, волоча за собой метлу, то и дело оглядываясь на Ларису и посмеиваясь над чем-то.

– Вино да хлеб, – повторила Лариса. – Что-то знакомое. Да я, всегда покупаю вино и хлеб. Сейчас, правда, хлеба уже нет.

Она снова подошла к хлебному киоску и купила еще хлеба, а потом еще вина. «Пойду-ка я на свое любимое место».

Придя на свою полянку, она обнаружила, что угольки еще тлеют. Дурочка натаскала дров много. Лариса подложила веточек и раздула небольшой костерок. С ним стало намного уютней. Она выпила вина, помянув маму, сына. Потом выпила еще и помянула тетю. Потом на полянку к ней в гости пришел пес и сел напротив Ларисы в ожидании хлеба.

– О! Чапа пришел. На, дорогой. – Она кинула ему кусок хлеба, который пес проглотил, не жуя.

– Ну, ты молоток, Чапа. А может, ты не Чапа, а Чаба? Так папка нашу собаку называл. Папка, – повторила с удивлением она. – Я никогда его так не называла. А-а. Сегодня ведь последний день. Сегодня любые чудеса, наверное, могут быть. Да и потом, он ведь тоже человек, и не чужой. И чем он хуже меня? Я ведь почти повторила его жизнь. Нет. Надо и папаньку помянуть.

Выпив еще вина и здорово уже захмелев, она подняла взгляд над костром и на месте пса увидела отца. Чему нисколько не удивилась.

– О! Папка?! Молодец! Легок на помине. Вдвоем повеселее будет. Хлеба хочешь? На. А винца? Нет? Ну ладно, поешь хотя б, поешь. Ты ведь как-то просил поесть.

Отец с жадностью поедал хлеб, почти не глядя на Ларису, лишь изредка, как-то с опаской, поглядывал на пламя костра. А Ларису вдруг обуяло страстное желание выговориться. Ей захотелось рассказать отцу всю свою жизнь с самого раннего детства, все свои желания, мысли, страдания и мечты. Ведь он же абсолютно ее не знал. Она говорила долго и с чувством, так долго, что язык даже устал, и костер давно потух, а когда она закончила говорить, то увидела наконец, что и отца уже нет на прежнем месте. И вина нет, и хлеба, только крошки от него остались, где отец сидел. Лариса вздохнула глубоко, но с облегчением.

– Вот и хорошо. Хорошо, что мы поговорили по душам. Я хоть высказала все, что хотела. Он теперь доволен. Ведь и накормила я его. И объяснила все. И простила его и прощенья попросила. И почему я его так долго ненавидела? Может, надо было просто попробовать его простить еще тогда? И полюбить? Ведь красивого, умного да доброго любой полюбить сможет. А ты попробуй полюби вот такого... Эх! Ну почему нет второй жизни, чтобы прожить ее набело?! Ведь первую-то все только учатся жить. Она ж, как черновик. Ведь все мы ее, как правило, жизнь эту первую и последнюю просто запороли!.. Но нет второй... А раз нет, так и что ж мечтать? Да и вообще мне сегодня уже не о жизни думать надо.

Она встала, поеживаясь от холода, и снова с тяжелой головой поплелась к рынку.

День был богат на неожиданные встречи. Похмеляясь у киоска, Лариса разглядела в толпе Светлану с внуком на руках. Быстро нащупав в кармане шоколадку, Лариса догнала их и вручила ее ребенку.

– Возьми, маленький. Помяни родных моих, золотце.

– Спасибо, Лариса, – поблагодарила за внука Светлана. – Ну как ты, Лар? Как жизнь-то у тебя? – участливо спросила одноклассницу.

– А что, жизнь? Хорошо, что конец у нее есть. – Сказала и пошла прочь.

– Спаси тебя Господь, – пожелала ей вслед Светлана.

Хоть и последний день, а настроение у Ларисы было неплохое. Хотелось раздавать все налево и направо. Правда, и раньше никогда она не была жадной, но раздавать и одаривать людей ей было просто нечем. А сегодня, хоть и чужие деньги, она с легкостью раздавала и попрошайкам и тем, кто спрашивал и не спрашивал, было все равно приятно. И вот, наконец, когда купила она последнюю бутылку вина, то пошарив по всем карманам, обнаружила, что денег больше нет. Даже на закуску. Подошли к концу не только деньги. Подходил к концу и последний день ее жизни. Наступил вечер, стало еще холоднее. Вино уже не лезло, даже «Улыбка», потому что была она ледяной. Хотелось чего-нибудь горячего. Из маленького летнего кафе шел дурманящий запах кофе. Лариса не выдержала и зашла. Окинув зал нетрезвым взглядом, подошла, как учила когда-то Томка, к молодой парочке, ведущей милую беседу под звон маленьких ложечек.

– Ребятки, угостите кофейком, горячего охота, забыла уже и вкус его. А я винца вам плесну.

– Твари! Нигде покоя от вас нет! – с шумом отодвинула от себя чашечку девушка и пошла вон из кафе, продолжая ругаться. Парень поспешил за ней.

А Лариса, хмыкнув только, поспешила к их чашечкам. Перелила кофе в одну посуду, предвкушая огромное удовольствие. Но не успела сделать и глотка, как почувствовала, что поднимается в воздух. Хозяин кафе, огромный парень, схватил ее за шиворот и поволок к выходу. За дверью дал ей такого пинка, что она подлетела над землей и просто чудом приземлилась на ноги. Стало очень обидно, и она расплакалась.

– Я последним сегодня делилась, а ты кофе оплаченное пожалел?! Буржуин! – кричала закрытой двери. – Хозяева жизни! Взяли и выпинули! Всю жизнь меня пинаете! И счас. Выпинули вообще из жизни!.. Чтоб вы сгорели!..

Успокоившись немного, посмотрела вокруг. Совсем стемнело. Люди спешили по домам, к теплу, свету и уюту. Дрожа от холода и похмелья, Лариса поплелась к железной дороге...

Перед тем, как взобраться на насыпь, допила вино. Лариса его и не хотела вовсе. Но без него боялась задуманного. А ведь даже в завтрашний день путь ей закрыт. Что ей в нем делать? Без денег и в долгах. И нужно пережить холодную ночь. А каждая ночь все холоднее. Барак вот-вот снесут. В нем уже отключили свет. Да и что ей делать в этих будущих днях, когда она уже в сегодняшнем, в свои сорок с небольшим, конченная, опустившаяся алкоголичка, которая забыла, когда в последний раз была в бане. В жизни она совершила все худшее, что, наверное, только бывает. И ничего не нажила в ней, кроме чужого и собственного презрения к себе. И что еще мешало ей продолжать жить, так это Томкина победа. Ведь она могла скоро пасть еще ниже ее, на радость бывшей подруге. Все шло к этому. Лариса это чувствовала, а потому лучше уж смерть! Нельзя было доставить Томке такое удовольствие. Допив последний глоток вина и бережно поставив пустую бутылку на видное место, она, уже сильно пьяная, с большим трудом взобралась на насыпь железки. Только здесь почувствовала, как устала. Устала от полной вечных проблем и всяческих забот жизни. Она положила голову на обжигающий холодом рельс. «Может, услышу сейчас стук приближающихся колес, мчащегося круглого железа, которое освободит меня от всего». Но она ничего не успела услышать, потому что вдруг, неожиданно для себя, уснула...

Но во сне ничего не увидела. Да и спала очень недолго. Потому что почувствовала дрожание рельса под головой, а затем и взрывоподобный, оглушительный рев локомотива. Когда, наконец, разомкнула тяжелые веки, то была тут же ослеплена летящим на нее из темноты прожектором. Даже отуманенный разум совершенно точно подвел черту: «Это конец! Ничего уже не поделать. Колеса слишком близко!»

«Ну и пусть», – была ее последняя мысль. Бешено вращающиеся железные диски срезали ей голову так же легко, как ножницы разрезают серпантин.

Странно, но она даже не почувствовала боли, голова с открытыми глазами покатилась под откос и продолжала при этом мыслить: «Вся боль, наверное, осталась с туловищем, которое уволок поезд. А, может, я с пьяну ничего не почувствовала?»

Несколько раз ударившись лицом о щебень, голова упала в лужу под насыпью, стукнулась о затопленный в ней автомобильный баллон и мягко опустилась затылком на дно.

«И все-таки я утонула», – мелькнула в ее голове теперь-то уж точно последняя мысль. Потому что фонарь, светивший со столба в прозрачную осеннюю воду, стал медленно гаснуть в ее глазах...

Наступила непроглядная тьма. И тьма эта была долго, очень долго. «Но раз, раз я это ощущаю и замечаю свои ощущения, значит я мыслю? А значит?.. Живу?!» А еще через некоторое время она почувствовала, что у нее есть тело. Но какое? Она хотела поднести руку к лицу, чтобы хотя бы потрогать его. Но совершенно четко поняла вдруг, что этого ей просто нельзя. На это нет пока воли Того, Кому все тут подчинено. Мысли были ясны, как никогда при земной жизни. Насчет всего всегда было одно истинное суждение. И оно говорило ей, что мрак не один в неземном пространстве. Он несоизмеримо меньше и незначительнее... Света... Да-да. Света. Он уже был здесь совсем рядом, но совершенно иной по своим свойствам и природе. Именно его она сейчас почувствовала сзади. Но и, находясь к нему спиной, она ощутила его легкое, ласковое прикосновение, и даже по этому краткому контакту почувствовала, что несет он в себе чистоту, покой и любовь. Хотелось даже от такого легкого и краткого прикосновения чудесного Света пасть на колени и плакать. Плакать от радости... И печали... Потому что Свет этот – Свет Царства Небесного. Это она уже поняла. Но Царство это Небесное, устроенное Создателем всего сущего, для вечного счастья людей... оказывается, не про нее! Ведь, чем больше хотелось ей обернуться, тем дальше удалялся от нее волшебный Свет. И она поняла, что недостойна Его. Минует ее Царство Небесное, в которое ей верилось и не верилось при земной жизни. Хотя и многие хорошие люди рассказывали о Нем, убеждали и призывали ее к Вере. А теперь? Теперь уже ничего не изменить... А так хотелось ей сейчас хотя бы обернуться, хотя бы на миг осветить лицо его Святым Сиянием, источающим не сравнимый ни с чем аромат, благоухание которого тоже слегка коснулось ее. Хотелось улыбнуться этому Свету и порадоваться, хотя бы недолго, за достойных его обитателей. Так хотелось вместе с ними воспеть, восхваляя и славя Великого Бога. Ведь она различала как бы издали пение и музыку, если бы можно было определить этими земными словами ту волшебную гармонию неземных звуков и голосов, заставляющих трепетать и радоваться каждую клеточку души. По всему немногому, что было дано ощутить ей как бы издали и всего на мгновение, и то было ясно, какого великого и вечного блаженства и счастья она лишила себя – сама! Да. Это она тоже совершенно отчетливо сейчас понимала. Ибо здесь лгать ни кому-либо, ни себе – было невозможно...

Свет удалялся от нее все дальше. А приближаться стало то, что она заслужила. Хотя тьма, приближающаяся к ней, становилась все мрачнее и страшнее, она, к удивлению своему, обнаружила, что стала различать в кромешной тьме какое-то движение и звуки. Глаза ее разглядели, наконец, огромное скопище людских тел. Все было здесь в постоянном движении. Тела человеческие изгибались и дергались в неестественных позах, словно в конвульсиях. Потому что между ними сновали, ползали и летали чудовища. Их приходилось по несколько на каждую грешную душу. Они ни на мгновенье не оставляли людей в покое, причиняя им всяческие мучения. Царство Небесное не зря называлось Небесным, из-за своей возвышенной и неземной природы. Здесь же все было удивительно приземленно. Земные краски были просто разбавлены грязью. Было душно, и царили самые отвратительные, но вполне земные запахи. В этой вотчине князя тьмы властвовал голый натурализм. Люди были наги, тела их грязны и запущены и представляли отталкивающее, ужасное зрелище. Еще более ужасно выглядели их мучители – хозяева этого страшного места. Только безвыходность заставляла терпеть бедных людей омерзительную внешность своих истязателей. С немыслимыми и уродливыми членами ужасных тел, принимавших какой угодно пол, их гадкие, вибрирующие, изгибающиеся и пульсирующие движения. Отвратительные голоса, непотребные звуки и вонь, какую они распространяли. Между тем эти твари обладали полной властью над людьми, попавшими сюда. И пользовались неуемной фантазией своей в издевательствах и пытках над ними. Казалось, они готовы были взорваться от собственной ненависти к роду людскому. Ни одному, самому извращенному грешному человеку не пришло бы на ум то, что творили в своем владении над людьми бесы. Их даже не скотская, а сверхъестественная извращенность, не могла насытиться, и всю жажду похоти своей они обрушивали на людей снова и снова, не взирая ни на их пол, ни на внешность. Самым страшным было, пожалуй, то, что знали они все о каждом и читали мысли любого несчастного. И делали с ним именно то, чего он боялся и не хотел больше всего. Зная каждый грех человека в его земной жизни, каждый его поступок, тайные грезы и желания. При каждом роптании своей жертвы и мольбе, они тут же со злорадством напоминали ей: «А помнишь, как ты?! А помнишь?! А помнишь?!»

Плач, стоны и душераздирающие вопли – с одной стороны, и рев, хохот, визг и свист – с другой, заполняли все пространство ада...

«Неужели и мне здесь уготовано место?!» И что-то внутри ее ответило: «Да».

Хотелось кричать! Звать на помощь! Но кого?! Бога?! Но в этом месте уже поздно! «Ведь Он и так долго терпел мои грехи и ждал от меня шагов навстречу. Но... Но их не было. Была прожита пустая, никчемная, грязная, эгоистическая жизнь. Ведь никого я в сущности не любила. Сына? Но даже для него я ничего не успела сделать. А ведь даже вера без дел – пуста! Бога? Бога я разве любила? Нет. Проклинала...» Все грехи ее всплыли, как поплавки из воды. И ничего! Ничего, кроме них! Ни одного хорошего дела, чтобы прикрыть хотя бы один из проступков...

Бесы как будто не замечали ее. Но она понимала, что долго так продолжаться не может. Кто-нибудь из них заметит ее и тогда... Вся душа сжалась в комок. Но не уйти, не убежать отсюда. Не убить себя здесь во второй раз. И вдруг знакомый голос, обращенный к ней!

– А-а! И ты здесь! Ха-ха! Чистюля наша совестливая! Я говорила, я говорила, что ты хуже меня! – Это была Томка.

Два мерзких создания тащили ее по грязному, скользкому полу за веревку, накинутую на шею. Она, как и все, была абсолютно голой и грязной. И хотя над ней уже порядком наиздевались, увидев подругу, она нашла все же силы, чтобы злорадствовать.

– Ты хуже, хуже меня! Тебе Царство Небесное не показали! А мне показали! Показали! И я там видела кое-кого, но тебе не скажу! И ты никогда не узнаешь! Не узнаешь! Потому, что ты – хуже меня! Хуже! И тебе достанется больше от них! Больше!

Омерзительные твари после слов Томки разглядели наконец Ларису и бросились к ней, воя и визжа, радуясь новой жертве. Но пока они не дотрагивались до нее, витали вокруг, пугая, возможно просто смакуя и предвкушая свои садистские удовольствия.

Лариса хотела закрыть глаза, заткнуть уши, присесть, сжаться в комок, но ничего из этого она не могла сделать, она, похоже, уже подчинялась их воле. И тут она услышала еще один знакомый голос. Цокая уродливыми копытами по зловонному полу, подошел почти вплотную к ней огромный и, пожалуй, самый страшный из виденных ею здесь демонов.

– Что, трахаться хочешь? – снова задал он свой коронный вопрос.

И весь ад заголосил, загоготал и завизжал, радуясь, видно очень любимому здесь вопросу.

– Я вижу, что ты узнала меня, – продолжал он. – Вот посмотри и полюбуйся, каким я стал, благодаря твоим похотливым желаниям и мечтам, в которых ты боялась сознаться себе даже во сне. Теперь стесняться некого и ни к чему. – Он достал из складок своей кожи часы на цепочке и разбил их об пол. – Час твой пробил! А времени здесь не существует! Теперь натрахаемся вдоволь! Ха-ха-ха. У нас впереди – вечность! Так придумал Тот, по Чьему вы образу и подобию! Если не нравится, ругайте Его! Ха-ха-ха-ха. – И снова ад заполнили звуки, от которых людей, находящихся здесь, повергло в дрожь и тошноту одновременно. Так ликовал ад!

– Господи! – взмолилась Лариса в страхе. – Я знаю, что поздно, но все-таки молю: прости! Прости и помилуй!

– Нет! Ты уже наша! Ты наша! – гудел ад ужасными голосами.

Крики подавляли в Ларисе волю. Она разрыдалась, убитая бес­силием и безнадежностью. Но вдруг сквозь страшный рев нечисти услышала слабый, измученный голос отца своего.

– Не верь им, Лара! Молись! Молись, дочка!

Яростный вой заглушил его голос.

А Лариса снова взмолилась Богу.

– Ты наша! Наша! – заглушал ее мольбы ад.

И вдруг сзади, со стороны покинувшего ее Света, она услышала такой же слабый, но спокойный и уверенный в хорошем исходе голос матери.

– Ларочка. Открой глазки. Нельзя сейчас спать. Нельзя!

– Глазки? Мама, я сплю?

– Да, милая. Просыпайся скорее!

– Господи! – взмолилась Лариса в третий раз. – Пусть будет это действительно только сном! И тогда, проснувшись, я буду другой, Господи! Я встану на путь истинный! Господи! Господи, спаси и помилуй!

– Надька с Веркой и Любкой, проклятые, молятся за нее! Ну ничего! Все равно наша будешь! – вопили бесы.

Но тут Лариса услышала оглушительный рев, принадлежащий уже не аду, а чему-то земному, знакомому, уже забываемому. Под Ларисой все задрожало, она открыла, наконец, тяжелые веки и была ослеплена ярким прожектором мчавшегося на нее поезда. На этот раз она в мгновенье ока оказалась на ногах. И успела бы не раз благополучно уйти с пути поезда, если бы не бесы, вцепившиеся ей в ноги. Она видела еле различимые их отвратительные сущности.

«Вот так, наверное, и погибают люди без видимых для окружающих причин, – подумала она. – Неужели, Господи, ты не дашь мне шанс после ужасов, увиденных мною?!»

Она закрыла глаза, не в силах ничего понимать и предпринимать. И когда приготовилась к очередной и, быть может, самой настоящей смерти, неведомая сила вдруг так ударила ее в плечо, что покатилась она с насыпи прямо в лужу, ударилась головой о действительно затопленный в ней баллон, но тут же выскочила из лужи, и бросилась, не оглядываясь, бежать прочь что есть духу. А сзади злые колеса, а может быть, и демоны, не сумевшие погубить ее, кричали вслед: «Ты наша! Ты наша! Догоним! Догоним! У-у-у!..»

Лара в ужасе убегала, сама не зная куда, от страшного места, но усталые ноги привели ее все-таки к бараку. Лишь около крыльца она остановилась перевести дыхание. Только что она стояла между тьмой и Светом. Теперь же она находилась как бы между двумя чувствами: страхом и тоской, что ожидает ее показанная участь. И радостью, и надеждой, что жива, а значит, можно ее все-таки изменить.

21

Какими прекрасными казались ей теперь холодный, осенний вечер, звездное небо над головой и даже грязный развалюха-барак. «Господи! – в сердцах подумала она. – Ну какие же мы дураки. Как прекрасно все, что вокруг нас, созданное Тобою. Как много мы все имеем. Как просто и легко жить с Тобою в сердце. И делать-то ничего, собственно, и не надо, жить лишь да исполнять Твои заповеди. А все остальное Ты бы простил, правда, Господи? А мы? Мы ничего не замечаем. Мы ничего не понимаем. Мы вечно недовольные. Нам вечно что-то не хватает. И мы сами превращаем жизнь свою на земле – в ад! Ах, Господи-Господи!.. Спаси и помилуй нас всех – детей Твоих непутевых».

Слезы умиления потекли по щекам Ларисы. Когда она отворила дверь своей темной комнаты, они еще бежали по ее щекам. Но вдруг! Опять, совсем близко, она услышала голос своей мамы.

– Ларонька? Наконец-то я нашла тебя. Слава Богу!

– Мама? – уже ничему не удивляясь, спросила Лариса темноту.

– Нет, Ларонька. Это я – Вера. Подружка по несчастью твоему. У меня свечка есть, Лара. А есть ли у тебя спички, чтоб огонек зажечь в жилище твоем?

– Веруня! – узнала наконец подругу Лариса. И бросилась к ней навстречу.

Они долго обнимались и целовались.

– Как я рада, Вера! Как я рада, что мы снова вместе. Я такое чудо сейчас тебе расскажу!

– Нет, .Ларонька. Нет. Извини, пожалуйста. Но возраст и здоровье такое у меня, что первой я должна тебе о чуде поведать. О самом расчудесном чуде, тебя касаемом. Если б я в Бога не верила, то узнав о чуде этом, обязательно уверовала бы. А так, я еще раз убедилась в безграничной любви Божьей к нам, грешным... Приготовься, Лара... Возьми себя в руки... Ларочка, дорогая!.. Твой сынок, Максимушка... Жив! Радуйся, Лара! Славь Бога Всемилостивейшего! Цел! Невредим! Красавец! И замечательный парень!

– Ха-ха-ха-ха! – раздался в ответ хохот Ларисы. – Что ты несешь, бабка! Разве шутят этим?

– Ларочка. Вот именно, что бабка. А значит, говорю серьезно и от души. Выслушай спокойно все по порядку.

Вера начала свой обстоятельный рассказ. А Лариса зажгла свечу и, явно охладев к Вере, с недоверчивой улыбочкой стала потихоньку переодеваться и выжимать мокрую одежду.

– Когда ты отвечать на мои письма перестала, я забеспокоилась, – рассказывала Вера. – И написала письмо самой Екатерине Дмитриевне. Она долго тоже не отвечала. Я еще раз написала и получила ответ: «Сын у нее утонул. Не до тебя ей». И я подумала, что, может, и действительно тебе не до писем сейчас.

Подсчитав, когда ты освободиться должна, и прибавив маленько сроку для верности, поехала к тебе в Самару, но тебя уже не застала, тебя снова осудили. Что, где и чего – о тебе никто не знает. Только баба Надя – соседка твоя, сказала, что на могилку к сынишке твоему под Киевом ты так и не попала. Я же каждый отпуск езжу по святым местам. И этой осенью поехала в Киево-Печерскую Лавру. Там-то меня Господь и надоумил посетить могилку твоего сынка. Давай искать ее. И разыскала. Только могилка не сына оказалась, а мужа твоего бывшего. Потеряв сына своего и страшно боясь, что сына своего ты заберешь от нее, обезумела, видно, твоя свекровушка и пошла на тяжкий грех. Тебе солгала, что сынок утонул не ее, а твой. А ему всю жизнь лгала, что ты умерла в тюрьме давно да далеко. А как узнал он от меня, что жива ты – очень обрадовался. Я о тебе правду только рассказывала, что женщина ты спокойная, хорошая и в Бога веруешь. Просто с судьбой тебе не очень повезло... А он? Он просто замечательный парень. И на бабушку зла не заимел – простил. И твоя судимость его не оттолкнула. Он уже и в армии отслужил, и женился, и работает автослесарем.

После пережитого видения, чудесного спасения и странных рассказов Веры, и вообще от ее неестественного появления здесь да ночью ум Ларисы отказывался принимать происходящее за реальность.

«А может, сплю я? Или это бес опять издевается надо мной? Они ведь могут прикинуться кем угодно. Прогнать ее? А может, ударить чем-нибудь?! Боже, что со мной опять?! Я схожу с ума? Господи, спаси меня! Пусть она исчезнет и не мучает меня больше. Я так устала. Так устала...»

Тут из пальто Ларисы, которое она вытряхивала, выпали прихваченные ею в кафе две маленькие ложечки. Они упали на пол крест-накрест. Нагнувшись за ними, Ларису вдруг пронзило давно затерянное в памяти воспоминание.

Две ложечки причастия. Такие же маленькие, но запомнившиеся на всю жизнь. Так поразившие ее в детстве. И предсказание... Предсказание бабы Нади о чуде. Чудо, которое должно было свершиться в ее жизни. «А может, это и есть то самое чудо? Может, действительно жив мой сынок?»

– Вера, перекрестись, пожалуйста, если ты не черт. Так. Ну хорошо. А доказательства у тебя есть хоть какие-нибудь? – уже с надеждой в голосе спросила Лариса.

– Все есть, Ларочка. А как же? И фото, и письмо.

Лариса буквально выхватила фотографию из рук Веры и кинулась к свече.

– Он! – закричала она. – Он!!! Сердце материнское не обманешь! Правда ведь, Вера?! – Она бросилась целовать фото, не замечая даже, что мнет его. – С девушкой стоит, – уже плача, произнесла Лариса.

– Так это жена его - Юленька. Замечательную женушку он выбрал – верующую.

– А на руках у него кто? – уже догадываясь, но не веря в такое, вдруг обрушившееся на нее огромное счастье спросила Лариса.

– О-о! Ни за что не догадаешься, бабушка Лариса, как внучку твою зовут. Да мучить не стану тебя, открою секрет. Зовут этого ангелочка – Ларисонька. Да-да. Так папочка ее захотел, в честь мамы своей. Сынуля твой не побрезговал осужденной матерью. Всегда любил тебя.

Лариса рухнула на пол без чувств... Но вскоре пришла в себя на руках у Веры и разрыдалась, надолго уткнувшись ей в грудь, словно матери своей, изредка прерывая плач отдельными фразами.

– Они такие чистые... Красивые... Лица светлые... А я?.. Дрянная... Алкашка... Зэчка... Мне стыдно... Я в бане уже сколько не была...

– Ну что ты, милая? Что ты? – успокаивала Ларису Вера. – И в баньку мы с тобой сходим. И в церковку. Прямо завтра же. И пить заречемся. От пития чрезмерного – зло одно. Особенно женщине. Нам ведь внученьку, Ларисоньку, нянчить надо, а как, пьяная если? Пьяных детки боятся.

Всю ночь провели они в обнимку, бесчисленное количество раз перечитывая письмо сына.

«Дорогая мамочка. Ничего не думай зря. Я люблю тебя очень, что бы там ни было. Если б ты знала, как мы с Юляшей обрадовались, что ты у нас есть. Ведь Юля – сирота. А, значит, и у нее теперь мама будет. А у Ларисоньки теперь две бабушки – старая и молодая. Приезжай скорее к нам. Да оставайся жить у нас. Дом у нас большой, места всем хватит. И старая бабушка видеть тебя очень хочет, чтоб прощенье у тебя попросить. Ведь старая она уже и здоровья слабого, очень переживает. А Юля в положении – сына ждем. Тяжело ей одной-то будет. Очень ждем тебя. И крепко целуем. Сын твой, Максим».

До утра и Лариса рассказала о своем чудесном видении – сне. О том, как чуть не сбылось предсказание цыганки. Но сбылось зато теперь предсказание бабы Нади. И еще поведала Лариса Вере о своей давней и самой сокровенной тайне. О том, что отец настоящий сына ее – Алексей – подельник по первой судимости, который до сих пор не ведает об этом. Теперь же, узнав, что сын жив, и Лариса и Вера обе считали, что сказать ему об этом необходимо. Чудеса же не исчезли с наступлением нового дня. Когда женщины собрались в баню и уже хотели выходить, явился нежданно-негаданно легкий на помине Алексей.

Поздоровавшись, он поставил бутылку вина на стол со словами:

– Знаю, Лариса, радость у тебя. Баба Надя вчера сказала, что сын твой жив, оказывается. Поздравляю тебя. Давай, выпьем за хорошую новость. А потом... Потом помянем нашу знакомую...

– Что? Баба Надя? – испуганно спросила Лариса.

– Нет, Тамара. Подруга детства нашего. Сегодня ночью. В котельной повесилась. Уже в морг отвезли.

Вера с Ларисой переглянулись и покачали головами.

– Только вечером ее видел, – продолжал Алексей. – Тоже сказал ей о сыне твоем. Думал, вместе сегодня к тебе придем. А вышло вон ведь как... Ну? Давай стаканчики.

Алексей в последнее время тоже стал много выпивать. Брился не каждый день, ходил кое-как, неряшливый и помятый. Махнул на себя рукой, живя без цели в жизни – абы как.

– Что ж, один-то? А себе? А подружке?

– Она не пьет... И я... Не пью... Теперь, – как-то неубедительно проговорила Лариса, глотая слюну и ощущая дрожание в руках.

На что Алексей недоверчиво хмыкнул.

– Да ладно тебе. Не смеши людей. Давай. Винцо хорошее. И повод. Если поминать рано, так за радостную весть Сам Бог велел.

– Леша, а ты хотел бы разве, чтобы мать твоего ребенка была пьющей? – вдруг неожиданно даже для себя выпалила Лариса.

Алексей долго смотрел непонимающе на Ларису, потом на Веру. И снова хмыкнув и наливая себе вино, попросил:

– Повтори, пожалуйста, вопрос. Я что-то не понял.

– Лешик, мой сын – и твой сын. Мы зачали его в ту роковую ночь.

Стакан, поднесенный к губам, долго оставался в таком положении, потом Алексей плавно опустил его на стол.

– Повтори. Я опять... Ничего...

Лариса подошла к Алексею вплотную и глядя ему в глаза, повторила:

– Мой сын Максим – наш общий ребенок. Вспомни, какой он был рыженький и голубоглазый. И вот посмотри – теперь он вообще – вылитый ты.

Она протянула ему фотографию.

– И железки, видно, так же любит – автослесарем работает. И женат уже. Невестка теперь у тебя есть – Юленька. И внучка Ларисонька, видишь, на руках у сына твоего?

Голос у Ларисы задрожал, на глазах появились слезы. Руки у Алексея тряслись. Взгляд его был скорее испуганный, чем удивленный. Он бросал его то на Ларису, то на Веру, то на дрожащее фото. Губы шептали бесшумно один и тот же вопрос: «Почему?»

– По-почему? – наконец, заикаясь, произнес он вслух. – Почему не говорила раньше? Зачем скрыла?

– Потому, что я дрянь! Презренная дрянь, Лешик! – уже рыдая, выкрикнула Лариса и упала на колени перед ним, как когда-то в молодости.

Она обхватила его ноги и, целуя мятые брюки, запричитала.

– Ты теперь возненавидишь меня! Да, Лешик?! Ты бросишь меня?! Да?! А я так хочу! Я теперь так хочу!.. Хочу женой твоей быть, Лешик! Я поняла, что лучше тебя нет человека! Сын нашелся! Жить теперь хочется, Лешик! Чтоб все как у людей! Я еще не совсем пропащая! Ты только прости меня! Я буду хорошей женой! Я не буду пить! Если хочешь, бей меня, Лешик! Бей! Только прости! Только прости, Лешик!

– Ну что ты, Лара? Разве могу я ненавидеть тебя? – Его единственная правая рука нежно гладила ее голову. – Я тебя всегда понимал и любил. И сейчас понимаю. И... Люблю.

– Даже такую? – подняла она на него глаза.

– Всякую, Лара. Всякую... Вот видишь, и дождался я тебя. А ведь когда потерял руку, то уж сам надеяться перестал.

– И ведь не поздно еще, Лешик? Правда ведь, не поздно? – не вставая с колен, спрашивала Лариса.

– Нет, конечно. Не поздно. Любить разве бывает поздно?

– И ты?.. Женишься на мне, Лешик?

– Да.

– И мы обвенчаемся? И будем жить, как все люди живут?

– Да.

– И вместе поедем к сыну нашему, Максиму?

– Да.

– И к дочке Юленьке? Женушке его?

– Да.

– И к внучке Ларисоньке?

– Да.

Лариса пала лицом на пыльные ботинки Алексея и разрыдалась еще сильнее. Вера с Алексеем стали поднимать ее, а она не переставала плакать.

– Нет-нет, Лешик! Я не выйду за тебя!

– Это почему же? – с доброй улыбкой, как ребенка, спросил Алексей.

– Ты – свет! А я – тьма! Я не достойна ни такого сына, ни такого мужа! Я слишком грязная!

– Да ну? – отшучивался, улыбаясь, Алексей. – А куда вы собрались? Не в баню ли? Вот и отмоешься, коль грязна. И я схожу с веничком попарюсь. Нам обоим подготовить себя к свадьбе надо. Ох, и свадьбу закатим! Человек на восемь! Потом первая брачная ночь. А после уж и в свадебное путешествие к сыну. За границу – на Украину! Вот так-то вот. А то свет да тьма. Все в наших руках! Хватит слез! Пришла пора радоваться жизни!..

Но пролить слезы все-таки пришлось и довольно скоро. Путь их лежал опять же через железнодорожное полотно. Лариса подходила к месту вчерашнего происшествия с тяжелым сердцем. Еще издали заметила много людей, собравшихся на пересечении тропы и железной дороги. Они что-то обсуждали, горячо размахивая руками. Потом Лариса и машину разглядела, непонятно как проехавшую к этому месту. Среди толпы оказалась и соседка Ларисы по бараку. Завидев Ларису, она подошла к ней, вытирая глаза уголками платка.

– Беда какая, Лариса! Жалко-то как!

– Что случилось?

– Ночью этой дурочку, Любу, поездом зарезало!

Ларисе от этих слов как будто самой в сердце нож воткнули.

– Переходила она дорогу, – продолжала соседка, – с женщиной какой-то. Та-то поумней, успела с линии спрыгнуть перед самым поездом. А дурочка-то споткнулась или что? Упала, короче, прямо под колесами и оказалась. Хоть и сигналил машинист и тормозил, да ничего не помогло. Скорость-то бешеная. Всю искромсало, бедную. Только по голове в шлеме и определили, что она. В луже под насыпью нашли. Собрали кое-какие останочки да вот сейчас только увезли.

Лариса не слушала. Ноги ее подкосились, она упала лицом прямо на щебень и заголосила.

– Ай, Любонька! Ай, душенька чистая! Это ты, оказывается, столкнула меня и спасла опять! Я должна бы на твоем месте быть! Я-а-а-а! Люба-Любонька. И зачем? Знала бы ты за кого головушку свою положила. Я ведь... Я пальто даже... Пальто твое... А-а-а-а-а...

Вере тоже теперь ясно было, кто спас Ларису сегодня ночью и какой ценой. А потому, понимая чувства Ларисы, она дала Алексею знак, чтобы не мешал ей выплакаться.

Когда слезы кончились, и она, еще стоя на коленях, подняла голову к небу, то, помолчав некоторое время, трепетно произнесла:

– Как велик Ты, Господи! Какова же любовь Твоя?! Что ради спасения последней грешницы, как я, ты такую безвинную и чистую душу в жертву принес!.. Я ведь проклинала даже Тебя, а Ты и это терпел! Боже, Боже! Да разве смогу я жить по-старому после такого?!. Нет! Нет больше той жизни! Нет беспутной Ларисы!

Она встала с колен и повернулась к друзьям.

– Смотрите на меня, Алексей и Вера! Перед вами другая! Новая Лариса! Новый человек! Я рождена заново!

Глаза ее выражали удивление и восхищение, как будто видела сама себя – абсолютно переменившуюся. И действительно, в облике ее что-то обновилось. Глаза как будто отмылись слезами, стали чище и светлее. Просветлело и лицо ее, хотя и было испачкано подтеками от слез и пыли. Посветлел и волос. За какие-то мгновенья седины стало больше. И Вера, и Алексей – оба заметили это.

– А раз я заново родилась, – продолжала Лариса, – то и жизнь и судьба будут теперь у меня абсолютно другими. Правда?

– Правда, – подтвердили в один голос Вера и Алексей.

– Значит, хватит плакать. Будем учиться радоваться жизни. Да? Раз Господь пока дарит нам ее дни.

– Конечно, Ларонька. Люба-дурочка вовсе и не такая дурочка, видно. А еще поумнее нас пожалуй будет. И душа ее теперь навечно в Царствии Небесном. За нее мы только радоваться должны. О своих душах нам печься надо. Должны мы научиться прощать, научиться любить, как Господь заповедовал, пока есть у нас еще время.

Они помогли Ларисе отряхнуться, привели в порядок лицо и  продолжили путь втроем. По левую руку Ларисы шел, ведя ее под руку, теперь уже можно сказать – муж. А по правую – Вера. И было им хорошо и легко. Они строили планы о свадьбе. О том, как обязательно помогут в похоронах и Любы, и Тамары. Что поделать, если в этой жизни радостное и печальное всегда рядом?

– Только в первую очередь я должна ложечки хозяину вернуть, -сообщила Лариса.

– Какому хозяину? – не понял .Алексей.

– Да есть тут один, очень строгий парень, – с шутливой, доброй улыбкой ответила Лариса.

И было в ее словах и в улыбке, и в глазах, что-то действительно новое, светлое, жизнерадостное, совсем не свойственное прежней Ларисе. И все потому, что сбылось и предсказание Любы. Что умрет один человек и родится новый!

Умерла навсегда – прежняя Лариса, которая жила во тьме. Но родилась – новая! Родилась во второй раз с обновленной душой, в которой поселилась навечно любовь к Богу! А значит, и жить ей теперь только в Свете! А жизнь в Свете не имеет конца!..