АКТ ПЕРВЫЙ

В горнице трое. Хозяйка Баба Вера хлопочет у печи, гремя ухватом и чугунками. На печи, похрапывая и посапывая, спит на спине Дед Демьян. На табурете, ерзая от нетерпения и, то, и дело, поглядывая на свои часы, сидит Акоп. Баба Вера выходит из горницы, и в раскрытую дверь слышны деревенские звуки: кудахтанье кур, гоготание гусей, мычание коров. Она с руганью выгоняет кур с крыльца. Дверь закрывается и, на мгновение, Акоп и Дед Демьян. остаются вдвоем. Акоп, крадучись, подходит к иконе, осмотрев ее, спешит к часам с кукушкой, достает огромную лупу из кармана и начинает их скрупулезно разглядывать, как вдруг Дед Демьян, с громким возгласом, отрывает спину от лежанки, вытягивает руки вперед и начинает отрывисто дышать и стонать. Кавказец, напуганный, мечется между дверью и печкой. Дед Демьян испускает с хрипом вроде бы последний дух, брякается на спину, затихает без движений и звуков, и рука его безвольно повисает вдоль печи. Акоп орет в испуге что-то нечленораздельное, тут же вбегает Баба Вера, продолжая орать, показывает ей на деда Демьяна. Они вместе, с криками, кидаются к деду и трясут его за руку. Дед выдергивает у них свою руку, садится на печи и спросонок непонимающе смотрит на них. Затем, придурковато улыбается и начинает, как ребенок, болтать ногами.

Акоп. (Радостно, с облегчением.) Живой, оказывается! Слава Богу! А то, как застонет, потом, как захрипит!

Баба Вера. Приснилось чтоль че, дед?

Дед Демьян. (Продолжая улыбаться.) Дерьмо.

Акоп. О?! Опять дедушка ругается.

Баба Вера. (Махая на деда рукой.) Тьфу! Только и знает свое «дерьмо» талдычить. (Отходит опять к своим чугункам и объясняет на ходу постояльцу.). Не ругается это он. Просто, после инсульта, кроме этого слова ничего сказать толком не умеет. Правда, «нака» еще говорит. Очень уж он эти «наки» после болезни полюбил. На сладкое, видите ли, потянуло. А до удара только горькую порол, до последнего дня, не смотря, что уж под 80. Мало того, в каждой деревне по подружке-старушке у него было, да. Ну, а толкового послушать у свекра моего и до болезни было нечего. Сплошной мат-перемат. Вот Бог-то болезнью и наказал, наверное. А вообще-то, Акоп Закакович...

Акоп. Закапович, бабушка. За-ка-по-вич. Слово по-русски есть «закапать», вот на это слово очень похоже мое отчество.

Баба Вера. Для нас больно мудрено. Никак не привыкну.

Акоп. А вы, бабушка, меня просто Акоп зовите.

Баба Вера. Ну так вот, Акоп. Деду Демьяну нашему, по молодости, цыганка нагадала до ста лет дожить. И он, ни в Бога, ни в черта не веривший никогда, цыганке почему-то поверил. И после всю жизнь измывался над собой, как хотел. Его ведь как удар хватил?.. Он две бутылки денатурату в одиночку одолел, и в парную полез. Хороший человек без парной ноги бы уже протянул. А его инсульт там хватил. Но не помер, отошел. Правда, не без помощи Акулины – нашей деревенской экстр... эксты...

Акоп. Экстрасенса?

Баба Вера. Во-во экстрысенши - колдуньи, по старому-то. У них все в роду колдуны были. Так Акулина сразу сказала: «На ноги поставлю, но будет дурак-дураком». Так и вышло. Ходит-то, бродит, но соображает как дитя. А потому, может, не пьет и не курит теперича. Дружит только с ребятней. Но работящ, как и раньше. Что ни заставь, все сделает. И силенка в руках – ого-го-го! Память, лучше нашей стала. Так что, болезнь-то ему в чем-то и на пользу пошла.

Акоп. На пользу окружающим, я бы сказал. Нет-нет, избави Бог от таких болезней. (Обращаясь к Деду Демьяну.) Разве это жизнь?

Дед Демьян. (Вздыхая.) Дерьмо.

Акоп. Вот именно. Не пить, не курить, а только работать и, опять же, на кого-то. А они тебе за это только конфета давай? Да? Конфета, это в детстве хорошо. А взрослому человеку столько надо для счастья, охо-хо!.. Пойду я, бабушка, во двор покурить, пока и со мной здоровье шутку не сыграло... (Выходит из избы, но тут же врывается обратно с криком.). Идут, наконец-то! Мужчина без очков и женщина в очках!

Баба Вера. То Женька, наверное, с мужем. Первые пожаловали.

Входят в избу. Первой Евгения с небольшой сумкой, за ней Макар с бутылкой в руке, которую ставит сразу на стол. Оба ярко разнаряженные, веселые.

Евгения. (Целуется с матерью.) Здравствуй, мам.

Баба Вера. Здравствуй, доченька. Здравствуй, Макарушка. (Целует и его в лоб.). Знакомьтесь (Показывает на Акопа.) Это мой новый постоялец.

Завидев гостей, Дед Демьян сползает с печки.

Макар. (Первым протягивает руку Акопа) Макар – муж Евгеши, зять Бабы Веры.

Акоп. Акоп Закапович Откопян. (Пожимая руку Макара и кивая Евгения) Очень приятно. Почвовед в отпуску.

Макар продолжает трясти его руку и, беспомощно глядя на жену и показывая пальцем второй руки на Акопа, пытается повторить странное имя.

Макар. Пока – капа...

Евгения. (Бьет его по пальцу). Ну, когда же я тебя воспитаю?! Колхозник!

Акоп. (С силой, освобождаясь от руки Макара.) Да просто Акоп зовите. На войне Акопы роют, вот и меня так зовите, Акоп и все.

В это время, подкравшийся сзади Дед Демьян сильно бьет по плечу Макара. Тот отлетает на несколько метров, но, обернувшись уже, радостно кричит:

Макар. О?! Давно не видались, Дед Демьян!

Дед Демьян. (Тоже радостно) Дерьмьян! (Жмет руку Макару, тот морщится и ойкает от боли. Бросив руку Макара, Дед Демьян семенит к Евгении и жалобно просит): «Нака. Нака».

Евгения. (Ласково) Здравствуй, дедуличка. Есть. Есть, конечно, «нака» для тебя. А как же? (Порывшись в сумке, достает «Чупа-чупс» и подает дед Демьян) У нас ведь теперь все наоборот. Не я у тебя, а ты у меня будто внучок. Держи, мой золотой.

Дед Демьян. (Буквально выхватывает конфету и тут же засовывает ее за щеку. Семенит к печке и, оборачиваясь, с наслажденьем сообщает). Дерьмо!

Дед Демьян залезает на свое место.

Баба Вера. (Обращаясь к Евгении) Поздновато что-то вы. Я, чаяла, раньше подойдете, ведь в одном селе живем.

Макар. Так Евгеша сказала: «Че спешить? Гусь только часам к трем поспеет».

Евгения. (Выразительно стучит по голове). При чем здесь гусь?! Пока со скотинкой, пока с детьми управились. Да и раньше трех часов родня не соберется.

Баба Вера. Я тоже так думаю, так что рассаживайтесь пока, гостюшки дорогие, кто, где пожелает.

Евгения убирает бутылку со стола опять в сумку.

Акоп. (В это время смотрит на свои часы, затем слушает и трясет их, и говорит возмущенно.). Опять встали! Проклятые китайцы!

Акоп идет к ходикам с кукушкой, потом оборачивается, чтобы что-то спросить, но в это время раздается металлическое клацанье, будто ружейного затвора, и из часов на метр выдвигается кукушка, с угрожающим «хэндэ хох» вонзается в спину Акопу. Тот ойкает от боли и поднимает руки вверх, а довольно крупная птица тут же скрывается в своем домике.

Акоп. Не стреляйте! Есть регистрация! Настоящая! (Боязливо оборачиваясь, спрашивает.) Что это было?

Евгения. (Спокойно.) Часы это наши старенькие, с кукушкой. Время от времени находит на них что-то.

Акоп. Разве кукушка? А я думал, это «ОМОН» опять, по мою душу. Нет ничего страшнее «ОМОНа»!

Евгения. Не обижайтесь, Акоп, на ходики. Возможно у них маразм. Ведь им лет 200, наверно.

Акоп. (Заинтересованно.) 200? Это хорошая тогда кукушка.

Акоп поворачивается к часам и с любопытством разглядывает их опять через свою лупу.

Евгения. (Садясь рядом с мужем на диван.). Мам, это сколько она прокуковала? Ты одна ее понимаешь.

Баба Вера. Так грозно она три часа кукует.

Акоп. (Отрываясь от часов.) А почему именно «хэндэ хох»?

Баба Вера. От старости, наверное. Как Бог на душу положит, так и кукует. И не каждый час еще. Ночью, так вообще молчит. Только похрапывает негромко.

Акоп. И стрелки полшестого показывают...

Баба Вера. А это, как Деда Демьяна удар хватил, гулять перестал, так на полшестого они и застряли. Эти часы он, еще молодым, на ярмарке у кого-то в карты выиграл. Они и тогда уже старинными считались. Говорил немецкие, что ль, они?

Макар. Поэтому она, видно, родной язык вспомнила.

Акоп. (Громко читает по слогам.). Гауптвахтенбург. 1888 г. (Уже тише, в зал.). Ценнейший экземпляр! Акоп, они должны стать твоими. (Снова громко.). Мне срочно надо покурить!

Акоп взволнованный, выходит из избы.

Евгения. (Кивая на закрывшуюся за Акопом дверь.). И давно вы этого квартиранта к себе пустили?

Баба Вера. Сегодня суббота? Ну так выходит – в среду. А в пятницу утром, представляешь? Уже клад у нас в огороде отыскал. Мы всю жизнь прожили – ничего не нашли. А этот кавказец, такой полозучий, такой беспокойный, все землю тыкал железякой своей, щуп называтся, и, видать, на ящик-то с золотом и наткнулся.

Евгения. (Переглядываясь с Макараом.) Постой-постой, мам. Какой еще клад? Какой ящик? Ты это о чем?

Баба Вера. Так разве ж отец вам сегодня ничего не сказал?

Евгения. Про клад, ни-ни. Сказал только, чтоб обязательно были, мол, вся родня собирается совет держать. Жорка с армии возвращается. Я думала, на дом ему скидываться, али строиться помогать. А тут... Неужто всамделишный клад, как у Быковых, лет десять назад?! Помнишь, Макар? (Толкает локтем мужа.).

Баба Вера. Что Быковы?! Им до нас далеко. У них сапог с медяками, а у нас, Акоп этот, сундучище тяжеленный выкопал. Кованый, да с вензелями, с именем барским выбитым. Окромя, как золотом и алмазами, тут уж ничем не пахнет. Так этот носатый сказал. Он же ученый-почмамед. Он знает.

Евгения. (Испуганно.) И где ж он? Сундук-то этот?

Баба Вера. За печку пока спрятали.

Макар. А зачем, маманя?

Евгения. (Зло.) А за тем, за самым! Колхозник!.. Мам, а можно хоть глазком на золото взглянуть?

Баба Вера. Нельзя. Пока... Закрыт он на старинный нутренóй замок с хитрым секретом. Отец велел вскрыть только, как все соберутся. Чтоб потом разговоров и пересудов не было. Вчера заставил меня всем телеграммы разослать. Феньке с Зинкой отослала. К вам он сам зашел. А Жорка уже две недели с Чукотки едет, кажный день ждем. (Слезно) Все глаза в окошки проглядела.

Евгения. (Возмущенно.) А причем Жорка-то здесь?! Мы-то хоть дети ваши родные! А он, всего лишь племянник! Да и в армию его не знай еще, как и взяли, с такими-то мозгами! Что он с золотом-то делать будет?! Да и клад-то нашли в нашей земле!

Баба Вера. (Тоже возмущенно.) Замолкни, несчастная! Мы его, сиротинушку, с малолетства растили. Он нас с Тимофеем папкой и мамкой зовет. Хорошо, отец твоих речей не слышит, он бы тебе показал «в нашей земле». Да разве ж можно сироту обделить или обидеть?! Как нам людям потом в глаза смотреть? Это в городе все можно, у нас на селе, слава Богу, про стыд еще не забыли! А насчет ума, так он еще молодой. Наберется. А вот твой Макар, пожалуй, уже никогда!

Макар. (Глупо улыбаясь.) Это вы о чем, мамань?

Баба Вера сердито махнув рукой, выходит из избы, не отвечая.

Макар. Это вы об чем ругаетесь, Евгеш?

Евгения. Не пойму я, Макар, ты тут сидишь или на ферме быкам своим хвосты крутишь? Клад нашли всамделишный в земле родительской! А делить собрались со всеми! Ладно б, только промеж нас, сестер, а то и Жорке! Да еще, как младшему, наверняка больше всех отвалят! Так всю жизнь было! И что ж нам с тобой достанется?! Крохи?!

Макар. Не пойму, Евгеш, сюда шли, ты веселая была. Говорила: «Сестер повидаю, соскучилась». А про клад узнала – обозлилась. Раскраснелась вся, и вспотела даже.

Евгения. (Зло.) Молчи, дурень! При людях еще не ляпни такое!

Евгения бежит к зеркалу и обмахивает свое лицо.

Баба Вера. (Входит в избу.).

Евгения. (Бежит к ней на цыпочках и шепотом спрашивает.). Носатому тоже от клада отвалите?

Баба Вера. А куды деваться? Он же нашел. Вчера, знаешь, какой скандал закатил нам с отцом?! Кровь горячая, да и, видать, жадный не хуже тебя. «Только с вами, Тимофей Иванович, и вашей супругой делиться согласен! – все орал. – Потому только, что ваша земля!» А отец его урезонил. Говорит: «И дом, и земля давно на детей записаны, в равных долях денежного исчисления. Нам со старухой ничего не надо, а вот с ними, сынок, тебе придется поделиться». Так он всю ночь курить ходил, и на своем языке все ворчал. Я так думаю, без отца с ним лучше о кладе разговор не заводить.

Евгения. (Грозя кулаком на дверь.) У-у! понаехали тут! (Мечтательно.) Эх, одним глазком бы на сокровища взглянуть...

Баба Вера. Не знай еще, как открывать его без ключа-то будете.

Макар. Деда Демьяна попросим, он сломает. Ему это нипочём. В прошлом годе, помните? Когда председатель ключ от сейфа потерял? Дед расправился с сейфом, как со скворечником. Исковеркал сейф так, что все документы, которые там были, в труху! Председатель еще плакал потом.

Баба Вера. Усатый-то тебе сломает вместе с дедом! Он говорит: «Один сундук пустой, и то целое состояние стоит».

Евгения. (Начинает ходить по комнате, нетерпеливо перебирая свои бесвкусные, огромные бусы.). Ну, отчего же сестры не едут?! Так хочется поскорее...

Макар. Чего, Евгеш?

Евгения. Какой ты все-таки плебей, Макар! Ну что может утешить симпатичную, умную женщину бальзаковского возраста, всю жизнь прожившую в захолустье с тупым пастухом?.. Только - жемчужное ожерелье! Золотой браслетик змейкой, колечко с бриликом, ну, и наличных бы еще не мешало... с мильон... в зеленых! Господи, неужели теперь я могу расстаться с этими опостылевшими мне стекляшками и пластмассовыми безделушками!

Идет к окну, выходящему на огороды, на ходу снимая с себя бусы, и, швыряет их в форточку. За окном слышится чье-то: «Ой!» Все смотрят в сторону окна, но всем приходит одна и та же мысль, что просто показалось.

Макар. А по мне, так лучше бы этот сундук был доверху набит запчастями на наш «Запорожец».

Евгения. (Долго и пристально смотрит на мужа, потом произносит сокрушенно.). Ой, дурак. Ну и дурак...

Баба Вера. А я че тебе говорила?

Евгения. Да я это всегда знала.

Баба Вера. А че ж выходила?

Евгения. (Раздраженно.) Так потому и выходила!

Макар. Это вы об ком?

Евгения. (Машет рукой на Макара.) Проехали уже! Колхозник!

В избу входит Акоп, поглядывает восхищенно на часы и, потирая руки, что-то напевает по-армянски. В зал: Деньги - к деньгам. Сокровища - к сокровищам идут.

Баба Вера. Ежели наши на трехчасовом приехали, то от развилки, от шоссейки старой, значит, им до нас час пехом топать, если не подвезет никто. К четырем подойдут, как раз и гусь у меня поспеет. (Идет к печке и опять гремит ухватом и чугунками).

Евгения. Акоп Подкопыч.

Акоп. (Улыбаясь, но уже не по доброму.). За-ка-по-вич. Я же просил, просто Акоп. Мы же с вами ровесники. Да?

Евгения. Что вы? Я, пожалуй, помоложе вас буду. Мне, всего-то, сорок. А вам?

Акоп. Тридцать восемь.

Евгения. Ну, вот видите? А скажите, Акоп, почвоведы сейчас хорошо зарабатывают? У нас ведь их, в штате колхоза, никогда не было.

Акоп. Честно говоря, особых доходов, до пятницы, мне эта деятельность не приносила. Но не зря... Не зря, значит, тянула меня к себе земля с юных лет. Кого-то в небо, кого-то в море, а меня вот... В почву. Любил со щупом побегать по полям, горам и лесам. Как другие, например, с ружьем или фотоаппаратом. А у вас тут – никаких конкурентов. Такие просторы, такая красота! Я бы даже, с небольшой натяжкой, назвал ваш район маленькой Арменией.

Евгения. (Возмущенно.) Маленькой?! Да наш район побольше всей вашей Армении будет!

Акоп. (Ехидно.) Но у вас нет, зато Севана!

Евгения. ( В тон ему.) А вы наш верхний пруд видели?!

Акоп. Не видел, и видеть не хочу, женщина! Сравнила, Севан и пруд!

Евгения. А я ваш Севан видеть не хочу!

Акоп. Но уж Арарата у вас точно нет!

Макар. А вот и есть!

Евгения и Акоп удивленно смотрят на Макара.

Макар. В холодильнике.

Акоп. (Щелкая пальцем.). Коньяк?!

Макар. А как вы догадались?

Акоп. (Хвастливо.) С моей интуицией это не трудно. Ну, и как наш самый лучший в мире коньяк? Сколько лет выдержки, кстати?

Макар. Пять звездочек на бутылке, и десять лет уже в холодильнике стоит. Наверное хороший, раз Евгеша так долго открыть не разрешает.

Евгения. Повода пока не было. (Потирая руки.) Но, кажется, он наклевывается.

Акоп. А ты, Макар, кем работаешь?

Макар. Ковбою.

Акоп. Как это?

Макар. Телят пасу. Летом. А зимой коров дою на ферме.

Акоп. А разве?.. Мужчины коров доят?

Евгения. Мой доит. И готовит, и стирает, и полы моет.

Акоп. Я, конечно, извиняюсь. А что же жена...

Евгения. (Перебивая.) Жена – работник умственного труда. У меня высшее образование. В конторе с утра до вечера мозги в раскорячку, да еще домой отчетности волоку. И все деньги в дом тоже я несу.

Акоп. А что, Макар, за дояра ничего не платят?

Макар. Не знаю. За 20 лет ни разу получку свою не видел. Ни в колхозе, тогда, ни в АО теперь. Евгеша ведь моя кассиром работает. За меня всегда денежки и получает.

Акоп. (Сочувственно глядя на Макара, свистит от удивления.). Разве это жизнь?

Дед Демьян. (С печки, громко.). Дерьмо!

Евгения. (Не обращая внимания, хвастливо.). Да! И кассиром, и бухгалтером заодно.

Акоп. Значит, с казенными деньгами работаете, Евгенья?

Евгения. (Кокетливо.) Да. И порой с очень большими.

Акоп. Сочувствую.

Евгения. Это почему?

Акоп. Очень надо напрягаться. Знаю по себе.

Евгения. Как это напрягаться? Почему?

Акоп. Однажды я тоже с очень большими казёнными деньгами дело имел. Так я так напрягался, так напрягался!.. Чтобы недостачу не сделать.

Евгения. (Заинтересованно.) И большая недостача светила?

Акоп. (Удивленно, с улыбкой.). Хэ, женщина?! Конечно, большая! Зачем же маленькую делать?! Очень напрягался, очень! (Со вздохом.). И не сделал... Хотя, конечно, жалел потом... Иногда. Зачем не сделал? Зачем не сделал...

Дед Демьян. (Подходит к Евгении и просит опять жалобно.). Наку. Наку.

Евгения. (Отрывисто.) Борода слипнется! Понравилось! На эту, как ее?! (Щелкает пальцем, вспоминая.).

Дед Демьян. Дерьмовщинку?

Евгения. Ага, на ее самую! Иди вон, лучше, водички попей!

Дед Демьян послушно семенит к ведру с водой, на ходу почесывая спину. Зачерпывает ковшом воду, шумно полощет горло, запрокидывая голову, потом проглатывает. Затем, с деловым видом, идет к ходикам и по-хозяйски тянет одну из гирек вниз, одновременно нагибаясь вместе с ней. И это спасает его. Ибо тут же из домика вылетает, со звуком выпущенной упругой пружины, кукушка, и замирает молча на том месте, где была только что его шея. Дед, поднявшись, замечает этот непорядок и грубо запихивает птицу обратно в домик.

Акоп. Э-э! Дедушка, поосторожнее с антиквариатом!

Баба Вера. Сколько раз тебе говорили, чтоб кукушку не трогал, она и так кукует, когда захочет. Совсем доломать хочешь? Любимая Жоркина игрушка ведь.

Дед Демьян обиженно отходит от часов и смотрит в окно.

Евгения. А счас, мам, сколько она пронекуковала?

Баба Вера. Так, молча, она на половину четвертого выскакивает.

Дед Демьян. (Оборачивается от окна с радостным криком.). Дерьмошлёпы! Дерьмошлёпы!

Евгения. (Толкает Макара.). Ну-ка глянь, про кого дед лопочет.

Макар. (Подходит к окну и тоже радостно сообщает.). Артистка наша, с новым мужиком, на красной иномарке подкатили... О! Это – «Опель»!

Баба Вера. Ну вот, и еще одних дождались!

Евгения. (Подбежав к окну.) Счастливая, все-таки, сестренка! И где таких богатых мужиков находит только?

Женщины торопливо поправляют одежду. Дверь раскрывается, и входят: первой, Зина с цветами для мамы, а за ней Эрнст с сумкой с гостинцами. Зина радостно, и с взаимными приветствиями, целуется с мамой, с Евгеньей, с Макаром и, чуть-чуть не расцеловалась по инерции с Акопом, вставшим в очередь, завидев симпатичную женщину. Но Зина вовремя заметила незнакомца и вопросительно посмотрела на него.

Акоп. (Ничуть не смутившись.). Позвольте представиться. Постоялец у ваших папы и мамы, Акоп Закапович Откопян. (Целует ей руку.). Ученый почвовед в отпуску. Бегаю, знаете ли, со щупом по вашим замечательным местам, в поисках замечательных находок.

Зина. Очень приятно, Зинаида. Но... Я ничего не поняла, извините. Бегаете... Со щупом? Щуп, что это? Господин?.. Э-э... Закапян?

Акоп. (Ничуть не обижаясь.). Зовите меня просто Акоп. Акоп все знают, что такое. А щуп, это профессиональный инструмент. (Идет к умывальнику и достает из-за шторки толстую заостренную проволоку, с себя ростом, на конце которой ручка буквой «Т».). Вот это основной инструмент почвоведа. Я вгоняю его в землю. Если легко залазит, значит, почва легкая. Если не лезет, тяжелая. Если лезет, и во что-то упирается ценное – самая замечательная земля! Именно им, Зинаида, я и нащупал на огороде ваших родителей клад.

Зина. (Удивленно.) Клад?

Баба Вера. Да ты что, телеграммы, что ль, не читала?

Зина. Я запомнила ее наизусть. У меня профессиональная актерская память на тексты: «Зинка, приезжай срочно. Нашли клад, выходные будем делить. С приветом мама».

Баба Вера. Все слово в слово! Как просила на почте. Ничего не приврали.

Зина. Да... Но мы думали с Эрнстом... Ах, да. Знакомьтесь, мой новый ухажёр и страстный почитатель моего актерского таланта – Эрнст...

Эрнст. Эрнст. Просто Эрнст. Известный... адвокат.

Эрнст целует руку Бабы Веры. Затем обменивается рукопожатиями с мужчинами. Последним ему пожимает руку Дед Демьян. От чего Эрнст стонет и даже приседает. Еле освободившись от деда Демьяна трясет сдавленной рукой и вопросительно смотрит на Зину.

Зина. (Спешит с объяснениями.). Это тот самый больной дедушка, о котором я рассказывала в дороге.

Эрнст. Ничего себе больной.

Зина. Он в этом плане. (Крутит пальцем у виска.). Лучше с ним сразу подружиться. Достаньте, Эрнст, конфету в сумке и сами ему отдайте.

Дед Демьян. (Завидев, как Эрнст роется в сумке, жалобно и вопросительно.). Нака? Нака?

Эрнст подает Деду Демьяну «Чупа-чупс», тот выхватывает его и сразу отправляет в рот, взирая на всех теперь с гордостью победителя.

Эрнст. (Заинтересованно.) Вкусно?

Дед Демьян. (С детским настырством и топая ногой). Дерьмо!

Бежит к печке на свое излюбленное место.

Баба Вера. Дитя несмышленое. Не обижайтесь на больного. Сами не знай, какие еще будем. Проходите, рассаживайтесь.

Зина. Мама, а все-таки? Что, клад на самом деле существует?

Баба Вера. Истинная правда, дочка. Существует. (Кивает на Акопа.) Мил человек правду говорит. Он вот и откопал у нас на задах целый сундук барских сокровищ.

Зина. И что теперь? (Смотрит на Эрнста.). По закону ведь надо все сдать государству.

Все кричат одновременно:

Баба Вера. Господь с тобой!

Эрнст. Не разумно.

Макар. Конечно, государству.

Еевгения. Сдурела, что ль, совсем?!

Дед Демьян. Дерьмо!

Акоп. С ума сошла, женщина, слушай!!

(Кукушка, после всех.) На фига?!

Макар. О! Четыре часа, значит.

Баба Вера. Отец так постановил. Делить поровну между вас, сестер, и Жоркой! (Кивает в сторону постояльца.). И вот с ним, наверное.

Акоп. (Взрывается.). Что значит, наверное, бабушка?! Это слово звучит для меня сейчас как нецензурное! Это слово мене сейчас очень даже обидно! Если по справедливости, не то, что, наверное, а вообще Акопу Закаповичу бóльшая доля сокровищ должна принадлежать! (Стучит себя в грудь). Акоп нашел! Акоп откопал! Акоп вчера весь день сидел один, этот сундук чистил! Акопу никто не помог! А как делить сокровища, говорят: «наверное».

Раздается стук в окно, выходящее на огороды. Все смотрят на него.

Баба Вера. (Машет в сторону окна рукой.). Да соседка это – Лукерья. Любительница подслушивать, да подсматривать. Тем более, меж нас с ней и забора нет.

Евгения. А что ж вы не сделаете, мам?

Баба Вера. А зачем? До этого ведь клада у нас и тайн никаких ни от кого не было.

В дом врывается красная от возбуждения Лукерья и, не здороваясь, подбоченясь сразу наступает на Акопа. На шее у нее болтаются выброшенные Евдокией бусы.

Громко и гневно:

Лукерья. Вы посмотрите на него! Акоп нащупал! Акоп откопал! Акоп почистил! Акопу больше всех!.. Ты вот расскажи лучше всем, почему ты ночью клад откапывать решил?! И почему, когда откопал, не в дом этот сундук потащил, а на плечо и за кладбище, в лесок подался! А за леском недалече и новая шоссейка в город! Так и упер бы клад, если б не Лукерья! Я ведь не такая, как эти порядочные старики! Как только это лицо кавказской национальности объявилось в нашей деревне, я спать перестала. Я сразу подумала: «А чевой-то у нас ему надо?! Ведь рынка-то у нас нет...» И я затеяла за ним слежку! Круглыми сутками. А в ту роковую ночь я вела наблюдение из свово нужника! Видать было плохо – луны нет. Комары кусают! Живого места на мне не оставили, до сих пор чешусь, как шелудивая! Однако высидела! Как в лес он подался, я выскочила, догнала и за руку его хвать! Так у него с испугу истерика даже случилась, он сундук бросил и на четвереньках по кладбищу меж крестов от меня улепетывать стал, и по-армянски что-то орал! Кое-как поверил, что я не приведенье, а соседка бабы Веры.

Акоп. (Возмущенно.) Зачем врешь, женщина?! Все не так было. Во-первых, я лицо не кавказской, а закавказской национальности. Карта посмотри, да! Во-вторых, когда ящик с золотом откопал, сильно разволновался. А у нас в Армении, когда сильно разволнуются, всегда сначала где лес бегут. Потом немножко успокоился бы и сюда пришел. А тебя увидел, обрадовался, что не один я ночью на кладбище есть. И можно, значит, с кем радостью о кладе поделиться, и песню запел нашу веселую, ее всегда у нас поют, когда клад находят.

Лукерья. На волчий вой твоя песня веселая похожа была! Если б моя воля, я бы тебе никакой доли не дала!.. А вот со мной поделиться придется! Кабы не я, не видать бы вам сундука, как своих ушей!

Акоп. Еще одна с ума сошла. Акопу ничего не дать?!

Евгения. Смотрите-ка на нее! Соседка-нахлебница! Как вы все любите! На эту... как ее? Дед?!

Дед Демьян. Дерьмовщинку!

Евгения. Во-во, на дармовщинку! Никто не просил тебя в туалете сидеть! Да и сидела ты там всю ночь может по своей нужде! Может у тебя запор?

Лукерья. Чего-чего?! Ты что думаешь, Женька?! Что если ты конторская, так тебе можно оскорблять и кладом общим распоряжаться?! Думаешь, если я одинокая, незамужняя и бездетная, так меня и обделить можно! Да у меня брат - лесник! А если я ему про клад расскажу, и про то, как ты нас с ним обделила! Он!.. Он!.. Да ты знаешь, какой он дурак! Не хуже твоего мужа! Только твой тихий, а он буйный и вооруженный!

Евгения. Твой брат, может, и дурак, и дикий! И самое место ему в лесу, а про Макара моего не смей так говорить!

Макар. Это вы о ком, Евгеш?

Лукерья. Конечно дурак, раз верит, что ты с председателем каждый август на повышение квалификации в Сочи вдвоем ездишь! А младшенький твой - вылитый Агдам Мафусаилович! Об этом всё село судачит!

Евгения. Дура! (Бежит к мужу, обнимает и целует его в голову). Макарчик мой! Знай! Что бы о тебе не говорили, я все равно тебя только любила, и буду любить!

Баба Вера. (Осуждающе.) Ну и длинный же язык у тебя, Лукерья.

Лукерья. Обыкновенный, бабский, среднестатистический! Пусть не задается!

Дед Демьян. (Подходит к Лукерье и, как и у всех гостей, жалобно просит.). Наку. Наку.

Лукерья. Наку? Счас. (Роется в фартуке и достает кукиш.). На-ка вот, выкуси! Получишь ты теперь наку от меня! После того, что с огородом моим сделал!

Баба Вера. Так не его это грех, Лукерья. (Оборачивается к дочерям.). Это мы виноваты. Поставили его по весне огород вскопать. К вечеру он уж заканчивал, хотели ужинать звать его, да тут, как на зло, коровке нашей телиться приспичило. А роды-то сложные были, провозились до утра. О нем-то тогда только и вспомнили. Не остановил же его никто. Ну, он, как с нашим огородом покончил, на Лукерьин перекинулся. И перекопал все! Начисто!

Лукерья. Под нуль все сработал! Мотоблок хренов! Редиску. Только посадила. Чеснок, укроп, петрушку, клубнику! (Слезно). Все цветы. Луковицы по почте выписывала. Все уничтожил, злодей! За один только этот урон обязаны мне от клада долю отстегнуть!

Зина. А что? Я считаю, это справедливо. Акоп откопал. Лукерья... м-м-м... как бы инкассировала.

Евгения. (Перебивая.) Какая ты добренькая, я посмотрю. Я на твоем месте вообще бы в это дело не совалась и, даже, от собственной доли отказалась. Зачем тебе-то наше золото?! Ну, скажи? На тебе его и так больше, чем в сундуке. Тебе первый муж оставил прекрасную квартиру, второй, разводясь, подарил «Джип». От третьего ты, уходя, забрала все шубы и драгоценности, коими он, сдуру, успел тебя осыпать. И бездетная, к тому же!

Эрнст. (К Евгении, вставая.) Извините, ваша честь. Просто не могу не сказать в защиту обвиняемой. В том, что бывшие мужья оставляли вашей сестре перечисленные выше ценности и недвижимое имущество, вовсе не является противозаконным. Ведь они делали это по своей воле. Зинаида даже не прибегала в этом вопросе к суду. Ведь так я понимаю, обвиняемая?

Зина. Совершенно верно, ваша честь. Я ни о чем их не просила.

Эрнст. Скажу даже больше. Я и сам был тоже трижды женат, и мои жены, уходя от меня навсегда, не взяли с собой ни копейки, и ни единой безделушки. Более того, они оставили мне все до единой своей личной вещи, вплоть до зубной щетки. И, тем не менее, я чист перед совестью и законом.

Все слушали с раскрытыми ртами, а женщины переглядывались от столь странных вещей, услышанных от Эрнста.

Евгения. Что-то мне не очень верится в такую патологическую женскую благотворительность.

Зина. А мне кажется, они очень любили Эрнста. А такую возвышенную любовь, которая неизмеримо выше материальных благ, такой провинциалке как ты, Евгения, никогда не понять!

Эрнст. Зинаида права! Все три жены обожали меня. Но... Все-таки покидали навсегда.

Лукерья. (Всплескивая руками, умиленно.) Как романтично! Будто в бразильском сериале!..

Евгения. Что-то тут не чисто. Я сама женщина. И тебя, Зинка, знаю как облупленную. Вот ты! Сколько не болтай тут о любви. Но наперед знаю, от своей доли, этих сокровищ, ты ведь не откажешься.

Зина. Мне жаль тебя, Евгения. Тебе трудно понять сложную, тонкую, артистическую душу. И уж тем более не понять никогда, почему я... не отказываюсь от своей доли.

Баба Вера. А ты объясни нам, милок. Как такое может быть? Я век прожила, а такого не видала, чтобы бабы все мужу оставляли добровольно.

Эрнст. Дело в том (Потупив взгляд.), дело в том, (Со слезой в голосе), что я трижды вдовец...

Баба Вера. (Испуганно, как и все женщины, кроме Зины, и крестясь.). Ах!.. Ой!.. (И, пятясь от него, садится на табурет и, держась за сердце, испуганно смотрит на Эрнста.)

Эрнст. Да-да, дорогие мои. (Прохаживаясь по комнате.) Волей безжалостного рока и стеченьем странных обстоятельств я лишился трех любимых мною и любящих меня жен. Моя первая жена умерла от неизвестной и скоротечной простуды. Вторая погибла, непонятно чем отравившись... Их почему-то даже не вскрывали... Третья утонула в бассейне, при загадочных обстоятельствах. Ибо была тренером по плаванью. Но, самое страшное в том, что во всех трех случаях я находился рядом... Рядом, господа! И не смог им помочь! В последнем случае, к великому несчастью, я читал газету и не видел, как бедняжка пошла ко дну. Наверное, молча, раз я не слышал крика о помощи. И никто не слышал. Хотя и не мог слышать, в тот раз в бассейне, кроме нас двоих, никого не было.

Баба Вера. (Опять хватаясь за сердце, кричит в сторону Зины.). Дочка! (Та бежит к ней. Баба Вера – уже тихо.). Ты давно вдовца знаешь?

В это время Эрнст продолжает прохаживаться в волнении по горнице, заламывая руки, а другие женщины шарахаются от него в испуге. Затем он идет к ведру с водой и пьет из ковша воду так же, как Дед Демьян, полоская сначала шумно горло.

Зина. (Отвечая матери.) Три дня.

Баба Вера. И что ты о нем знаешь?

Зина. Его зовут Эрнст, он большой поклонник моего таланта. Известный адвокат. И, кажется, любит меня.

Баба Вера. Ты хоть фамилию этого известного Эрнста знаешь?

Зина. Нет пока. Распишемся, и узнаю.

Баба Вера молча, раскрыв рот, замирает, испуганно глядя на дочь.

Юля. (Вбегает в горницу запыхавшись. Громко.) Здрасте всем! (Удивленно.) Ой, теть Зина приехала?!

Зина. Какая я тебе тетя, Юлечка? Просто Зина. Мой возраст вполне это позволяет.

Юля. Баб Вер, а Жорка не приехал еще?

Баба Вера. Да нет пока, дочка дорогая. Приехал бы, наверное, к тебе, в первую очередь бы, забежал? Ждем вот, с минуты на минуту.

Юля. (Разочарованно.) Нет уж, баб Вер, если до сих пор не приехал, так теперь только завтра, наверное, заявится. Я че прибежала-то еще? Там быки чью-то красную машину к пруду потолкали.

Все: Как?! Где?!

Эрнст, кинув ковш, бросается вон. Акоп за ним. Макар порывается броситься им на помощь, но Евгения с силой усаживает его на место.

Евгения. (Тихо.) Куда ты, тореро, в чистом-то?! Без тебя справятся, скотник ты наш неугомонный!

Юля. Ну, я побегу? Грузину с дядькой помогу быков отогнать!

Зина. (Кричит ей вслед.). Этого дядьку зовут Эрнст. (Тихо.) Вот деревня! Буквально создана для нашего Жоры.

Макар. Бычары-то, наверное, к нижнему пруду машину покатили. Они ж не дураки, этот ближе гораздо. Зато мелкий. Помнишь, Евгеш, сколько раз они наш «Запорожец» угоняли. Пока я его не перекрасил из красного цвета в зеленый. Теперь только почешутся если иногда, да на капот навалят, но это уже мелочи.

Евгения. Лучше бы ты молчал всегда.

Макар. Так я дома и так всегда молчу... А в нижнем пруду, и правда, мелко. В нем бы жена адвокатова не утонула б никак. Мы, с нашим участковым Мекиным, вдоль и поперек его излазили. Да. Каждую субботу ведь с ним бреднем браконьерим. Карасей мне, а раков ему. Он их начальству своему отвозит. Начальство в бане с его раками мыться любит. Если б не раки, давно б его из участковых поперли. Да. Он и сам говорил.

Евгения. Послушать нечего. Вот муженьком Господь наградил.

Макар. А людям, может, интересно, Евгеш, что я рассказываю.

Баба Вера. Дай мужику хоть в компании-то выговориться.

Евгения. Вам хорошо рассуждать, а я уже предчувствую неладное от его болтовни.

Макар. Ну так вот. Милиционер Мекин меня завсегда вглубь брести ставит, а сам по мели шлепает, даже трусов не мочит. Правда, он все равно без них рыбачит. Простуженный он местами. Боится, как бы больше не застудить свои эти... Как их, Евгеш?

Евгения. Ты закончил?

Макар. Нет еще. Ну, так вот, только на середке пруда яма, мне по шейку будет. Изредка где по грудь, а так, в основном, по пояс и даже по эти... Как их, Евгеш?

Евгения. Слушай, ну может, ты прекратишь свои бредни про бредни!

Макар. (Обидчиво.) Ну, Евгеш?.. Я же тебе помогаю кроссворды разгадывать. А ты мне не хочешь подсказать.

Евгения. (Возмущенно.) Ты, мне?! Какая наглость?!

Макар. Ну, когда ты позабудешь че. И с тобой ведь бывает... Короче по эти... Круглые такие... Они у каждого есть... И у быков тоже. Только у них покрупнее и попродолговатей!

(Все начинают смеяться).

Евгения. Смотри, чудо, над тобой уже люди смеются!

Макар. Надо мной? Так они, эти штуки, и у тебя, Евгеш, есть. И тоже две, как у меня.

Все перестают смеяться и испуганно смотрят на Евгению.

Лукерья. (Тихо.) Я всегда это подозревала. Уж больно считает она хорошо в уме, как мужик, и пиво любит. Трисвистит, наверно.

Евгения. (Раскрыв рот, смотрит на всех, потом на мужа.). Ты... Ты... Ты... Что мелешь, дурень!

Макар. Ты че обиделась-то, Евгеш? Я правду ведь говорю. Я ж все-таки муж твой, я их и вижу часто и даже трогаю, когда ты разрешаешь. А когда ты сидишь, их даже видать иногда.

Евгения. (Срывающимся на взрыд голосом.). Это бред! Бред сумасшедшего! Не верьте вы ему! Он меня в гроб загонит! (Выбегает из избы.).

Зина. (Заинтересованно.) Продолжайте, Макар, продолжайте. Это интересно. Я об этом кое-что читала. Никогда бы не подумала, что это может быть так рядом.

Лукерья. Давай-давай! Шпарь про нее всю правду, а то строит тут из себя фифу, а сама, оказывается, гомофродит! Я тож просвещенная– «Спид-Инфо» почитываю.

Макар. Это вы о чем?

Баба Вера. (Возмущенно.) Это они о жене твоей, Макар! Что ты тут наплел, сам, наверное, теперь не разберешь?

Макар. Так я уж забыл, о чем рассказывал.

Баба Вера машет безнадежно на него рукой и выходит решительно из избы.

Лукерья. Да ты говорил, что у Евгешки твоей болтаются две кругленькие штучки и называются они...

Макар. (Стукнув себя по лбу.). Да не болтаются они. Они на ногах растут посредине!.. Коленки! Вот как они называются! Коленки! Они же у всех есть! По коленки в пруду! Во!..

Зина. (Смеется.) Ну, и юморист ты, Макарушка! Ну, и насмешил...

Лукерья. (Бьет разочарованно кулаком в ладонь.). Эх! Все испортил! А ведь была почти сенсация на весь район...

Входят Эрнст и Акоп, запыхавшиеся. Вытирают пот со лба. Эрнст умывается, а Акоп рассказывает.

Акоп. Еле отбили! Хорошо, Юля помогла. Радиатор , скоты, раскурочили, и, два колеса проткнули. Еле к дому допихали втроем. Самое страшное, они могут вернуться.

Входят Баба Вера и успокоившаяся Евгения, но с платком у глаз.

Зина. Успокойся, сестра, он, оказывается, имел в виду твои красивые, круглые коленки.

Макар. Она ими еще больно пинается, по ночам.

Евгения. Испробуешь теперь и днем! Отныне будет наоборот! Дома разрешу болтать, а на людях будешь нем, как рыба!

Акоп. (Удивленно цокает языком.). Что эмансипация на селе делает, а?!

Зина. Мама, надо срочно чем-то накрыть машину.

Баба Вера. А у меня этот есть в сенях... как его? Дед?

Дед Демьян. Дерьмонтин.

Баба Вера. Дермонтином накрыть пойдет?

Эрнст. Пойдет.

Баба Вера. (Эрнсту.). Вы отдыхайте. Мы с дедом сами справимся. Дед, пошли.

Выходят вдвоем.

Акоп. Пока я машину толкал, мне вот какая умная мысль пришла. Чтобы не было раздору и все по справедливости, надо делить клад именно в его денежном эквиваленте на равные доли.

Эрнст. Верное решение.

Акоп. Вот, давайте и посчитаем сначала, сколько у нас долей. А оценщик-специалист у меня есть. Мой земляк. (Загибает пальцы.). Итак: Я – раз.

Евгения. Я - два.

Зина. Я – три и Феня, младшая сестра, - четыре.

Евгения. (Со вздохом.) Жорик – пять.

Лукерья. Меня, голубчики, не забудьте. Я с братом - шестая.

Акоп. О вас, женщина, речь вообще не идет.

Лукерья. (Грозно.) Чего ты там бормочешь, басурманин?! Понаехали, понимаешь! И командуют у нас!

Акоп. Попрошу без оскорблений! Я ведь – и гражданин России, а не только Армении... скоро буду...

Евгения. Правильно он сказал, Лукерья. Вот все соберемся, тогда подумаем, стоит ли чего тебе давать.

Зина. Такой вопрос без папы мы не решим.

Акоп. Но, пока папы нет, кое-что мы все-таки решить должны.

Входят Дед Демьян и Баба Вера. Дед Демьян лезет сразу на свою печку.

Баба Вера. Все, Эрнст. Накрыли ее по самые колеса, теперь она в безопасности.

Эрнст. Спасибо. Завтра займусь ремонтом.

Акоп. Ну, так вот. Что я имею ввиду? Так как в истории с кладом именно я являюсь альфой и омегой. С этим даже и эта (показывает на Лукерью.) странная женщина, я думаю, согласится. И, так как я буду иметь такую же долю, как и все, то в качестве премиальных, так сказать, я согласен на тару. То есть на сам сундук... Старый, гнилой... Забираю себе. Довожу просто до сведения, чтобы не было потом недоразумений.

Лукерья. (Ехидно улыбаясь и качая головой. Тихо.) Вот, хитрозадый. А?! Ну, прям, наш председатель. От южного солнца, что ль, все они такие?!

Зина. А давайте, глянем хоть на него! Страсть, как любопытство разбирает!

Евгения. И я об этом давно толкую. Что мы, сглазим его, что ли?

Акоп. И я по нему уже соскучился! (Командным голосом.). Макар, за мной!

Скрываются за печкой и, вскоре, кряхтя, ставят сундук, завернутый в тряпку, на стол.

Макар. Кил двадцать будет.

Акоп. (Удивленно глядя на него.). Двадцать я одной рукой поднимаю. А в нём не меньше полтора пуда! (Уже улыбаясь.). Всем хватит. (Поймав взгляд Лукерьи, посерьезнев, добавляет). Я имею в виду, пятерым.

Евгения. Я слышала даже, как позвякивают монеты.

Акоп. Царские червонцы, наверное? (Развязывает узел, и перед всеми предстает довольно красивый, с украшениями, старинный кованый сундук примерно 1м х 0,5м х 0,5м. Гладит и целует его.)

Макар. А может, это не золото гремит, а железо?

Дед Демьян. (Слезает с печки и тоже внимательно рассматривает сундук.).

Евгения. (К Макару.) Ты уже всех стал раздражать своей глупостью, плебей чертов! Ну скажи, зачем прятать в сундуке железо? (Тоже гладит и целует сундук. Ласково.). Так звенеть может только золото.

Зина. И я ничуть не сомневаюсь. Ведь выигрывают же люди в лотерею, в казино. А почему же не может повезти нам? Только я думаю, а вернее, даже чувствую, что кроме золота там, в сундучке, еще и драгоценные украшения.

Евгения. Правда, Зин? Ты тоже это чувствуешь? И я, Зин, почему-то это сразу почуяла.

Дед Демьян. (Осмотрев, и даже обнюхав этот сундук, громко делает вывод.). Дерьмовочка!

Евгения. О! Еще один не умный проснулся!

Акоп. Какое тебе дерьмо, дедушка? Выбирай выражения, слушай?!

Зина. (Разворачивая деда за плечи.) Идите, дедушка, поспите, не мешайте нам мечтать, в предвкушенье сладостного мига. Говорят, ожидание близкого счастья приятней его самого.

Дед Демьян. (С печки, настырно.). Дерьмовочка! Дерьмовочка!

Баба Вера. (Показывая ему кулак.) Я те, старый! (Дед Демьян замолкает.).

Акоп. (Достает свою огромную лупу.). Вот и доказательство.

Все склоняются над сундуком и не замечают, как входит Юля, которая, подойдя на цыпочках, тоже склоняется со всеми над ящиком с сокровищами.

Акоп. Скажите, пожалуйста, что может прятать граф в земле, как не золото? Вот она, видите? Графская печать.

Юля (С восторгом.) У-у-у?! Ка-ка-я?!

Все недовольно прекращают осмотр и устремляют взоры на Юлю.

Юля. Дядя Акопчик, а можно ее у вас потрогать?

Акоп. (Волнуясь.) Чего, Юлечка?

Юля. Вашу лупу!

Акоп. (Краснея.) Всегда пожалуйста. (Дает ей лупу.). Я всегда даю девушкам, если попросят. Потрогать... И посмотреть...

Юля. Она у вас такая большая! И толстая! Я таких еще не видела! (Склоняется с ней над сундуком.).

Акоп. Ну, какие ваши годы, Юлечка? Еще всяких насмотритесь, и больших, и маленьких. Кому что нравится, да?

Юля. (Читает вслух.) Граф Жи-во-е-дов. 1777 год. (Отдавая лупу хозяину.). Это фамилия рода помещиков, в вотчину которых входило и наше село Житоедово. Это нам в школе рассказывали.

Акоп. Молодец, Юля! Пять тебе с плюсом! Ну, что я говорил?!

Все: Ура! Ура!

Юля. (Поддаваясь общему веселью, тоже кричит со всеми.). Ура!

Дед Демьян. (Единственный, как всегда, кричит.). Дерьмовочка! Дерьмовочка!

Акоп. (Когда все успокоились.). Теперь опять насчет тары. Сами видите, сундук дрянь, и я его забираю.

Евгения. Согласна, забирай!

Зина. Я тоже!

Лукерья. А я нет. Он вполне еще крепкий. Я, пожалуй, его себе заберу. (Похлопав по сундуку.). Я в нем рассаду посажу.

Акоп. Ты сдурела, тетка! Тебе сказали же, когда все соберутся, может что-то и тебе подадим. Иди домой пока!

Юля. Этот сундук, по справедливости, надо отдать в наш школьный музей.

Акоп. Еще одна советчица нашлась! Вы смотрите на нее! Я думал о тебе лучше, Юля! Я думал, ты скромная девушка. А ты?! Дайте это посмотреть. Дайте то потрогать. И вообще? А не рановато ли, слушай?.. Советы взрослым давать. Особенно, когда не просят. А ведь все с этого начинается, да. Сначала девушка советы дает. Потом все остальное... дает... Слушай... Подумай над этим... Дома... Одна... Иди... пока...

Зина. (К Юле.) Действительно, Жора не приехал, так что давай, до завтра.

Юля. Ну и ладно! Ну и пойду! (Выходит. Но, тут же открывает дверь.). А про сундук графский все равно всем расскажу! (И на прощанье показывает язык.). Э-э!..

Лукерья. А я вот отсюда никуда не пойду! И если мне не обрыбится доля, как и всем, то и вам ничего не достанется! Уж я позабочусь об этом! (И отходит на край сцены.).

Акоп. (Машет вслед Лукерье., призывая не обращать на нее внимания.). И еще... Только не пугайтесь, пожалуйста. Кроме сундука, на память о вас, хочу взять еще вот эти сломанные часы. (Показывает на ходики. Из часов тут же вылетает кукушка и, истерично проорав: «Ку – ку - кукишь!», скрывается опять в домике.).

Баба Вера. Это она пять часов кукует.

Акоп. А в качестве доброй воли я подарю хозяевам дорогие, новые, китайские часы с боем, вместо этой сумасшедшей птицы.

Баба Вера. А вот тут, гражданин хороший, ничего у тебя не выйдет. Жорка не отдаст тебе кукушку. Любят они друг-дружку, с моряком нашим.

Акоп. Не понял?! Кто, кого?! Как любят?!

Баба Вера. Еще увидишь.

Эрнст. Кукушка любит моряка за то, что любит он кукушку.

Зина. Браво, Эрнст! (Хлопает в ладоши.). Великолепный экспромт!

Акоп. (В зал, мистическим голосом.) Нет на свете такой любви, с которой Акоп не смог бы справиться.

Входят Феня с Василием, но никто не замечает их.

Акоп. (Громко.) Тогда, по крайней мере, с сундуком вопрос закрываем. Отныне он принадлежит мне.

Василий. (Строго.) Че блатуешь в чужой камере, кацо?

феня. Здравствуйте всем! (Идет целоваться к матери и, поочередно, к сестрам.)

Акоп. (Растерянно.) Я не Кацо, я Акоп.

Василий. Тем более не баклань, и отойди от моего ящика!

Акоп. (Чуть не плача, отходит от сундука, беспомощно обводя всех взглядом.).

Лукерья. Ага! Вот чей клад, оказывается!

Зина. Еще чего?!

Василий. (Подходит к сундуку и по-хозяйски осматривает. Пробует на вес и, закрыта ли крышка.). Так... вроде не открывали?! Надеюсь, все в целости и сохранности?!

Зина. С каких это пор сундук его?!

Евгения. Сам не блатуй, обалдуй! А скажи-ка, если твой. Где мы его взяли?

феня. (Ласково.) Да не слушайте вы его, сестренки. Как будто не знаете, с кем дело имеете.

Эрнст. Пусть свидетель ответит на вопрос, чтобы не было кривотолков.

Василий. (В сторону Эрнста.) А это что за фраер?

Зина. Это - Эрнст... Прокурор, к твоему сведенью!

Василий. (Уже примирительно.) Так сразу предупреждать надо.

Евгения. Ну, так отвечай на вопрос-то! Где мы его нашли?

Лукерья. (Показывает Василию жестами, как копают лопатой.).

Василий. (Радостно.) Закопал я его! (Грозно.). Кто разрешил откапывать?!

Зина. А где? Где мы его откопали?

Лукерья выпятив зад, стучит по нему рукой. Василий не понимает ее и молчит.

Евгения. Чего замолк-то? Говори, где закопал?

Василий. (Неуверенно.) В туалете, что ли? (Все радостно хлопают в ладоши и смеются.): А вот и не угадал! На задах! На задах!

Василий. А че? Перезакопал, что ль, кто?

феня. (Подходит к Василию и бьет слегка ему подзатыльник.). Не можешь по-людски ведь, да? Ну, никак не можешь...

Макар. А врать нехорошо.

Василий. Зачахни, скотник, я не врал. Я пошутил.

Евгения. Посмотрите на него! Макар, значит, скотник! А ты, не скотник? А за что же ты сидел тогда? (Загибает пальцы.) Первый раз, по-малолетству, за кроликов! Потом, козу украл! Затем, за свинью! И последний раз, за теленка! Ну, и за какую скотину не сидел еще?! Урка-скотокрад!

Василий. Попрошу фильтровать базар.

Макар. (Радостно.) За лошадь еще не сидел!

феня. Типун тебе на язык, Макар! У нас двое детей. Василий завязал.

Баба Вера. Хватит вам ругаться! Кои-то веки собрались. Давайте за стол садиться. Жора, наверное, завтра приедет. Сядем без него.

феня. А папка где?

Евгения. Дорогу все делает.

феня. Второй год?

Баба Вера. Так один ведь, никто не помогает. Каждый день затемно приходит. А то и ночует там.

Василий. Чудак ваш батя. Два года за бесплатно батрачит на этой дороге.

Баба Вера. Россия и держалась на чудаках завсегда.

Акоп. А если разобраться, вся страна почти за бесплатно работает. Разве в России зарплата? Милостыня!

Эрнст. Согласен.

Евгения. Хэ?! Он согласен?! Вам ли, адвокатам, жаловаться. Вам воры платят прилично и стабильно.

Зина. Что с тобой, Евгения? Ты сегодня на всех кидаешься.

Василий. Так адвокат, или прокурор?

Зина. А какая тебе разница?

Василий. Большая. Прокурор, в последний раз, просил мне пять лет дать, а адвокат – год.

Эрнст. И сколько дали?

Василий. Шесть.

Макар. (Загибая пальцы.). Пять плюс один – все правильно – шесть.

Эрнст. К сожалению, в наших судах такое случается.

Василий. Через два года я по амнистии вышел. Но, адвокатов зауважал все равно. Дай, Эрнст, пожму лапу. Кстати, кореш, а что в этом сундуке?

Эрнст. Еще не смотрели.

Василий. Почему такое равнодушие?

Евгения. Во-первых, все не собрались еще, а, во-вторых, ключа нет.

Василий. (Достает связку отмычек.). Это мы мигом.

феня. (Испуганно.) Откуда это у тебя?! Ты ведь никогда домушником не был!

Василий. У корешей, по случаю такому, одолжил.

Баба Вера. А ну, прекращай, Васька, народ баламутить! Аль не русский?!

Василий. Это почему?

Баба Вера. Потому что у нас примета такая есть. Деньги вечером не отдают, не считают и не делят. Садимся есть. Я уже сама проголодалась, не знай как.

Василий. Согласен. Потому, как счас вмажем. А если б золото на кону лежало, могла бы и резня произойти при дележке... (Подходит к Акопу и, достав ножик-«выкидушку», играет у того на глазах.) Я, парень горячий, когда напьюсь.

Акоп. (Расстегивает пиджак, и за поясом у него виден кинжал, который он достает и тоже играет им перед опешившим Василием.) А я не то, что горячий, кипяток, как у вас говорят. Крутой кипяток!

Василий. Да ладно, Кацо. (Убирает ножик в карман и отводит Акопа в сторону.). А ты, похоже, не фраер, братан. Может, тиснем сундук на пару ночью?

Акоп в замешательстве теребит ус, посматривая воровски по сторонам. Но, через мгновение, Василий уже бьет его приятельски по плечу.

Василий. (Улыбаясь.) Не бери в голову, братан, мы ж не крысы с тобой.

Акоп. (В зал.) А жаль. Я чуть, было, не согласился.

В это время женщины накрывают на стол, выставляя продукты из сумок и печи. К Фени подходит дед Демьян., со своим обычным «Нака. Нака».

феня. Есть «Нака», дедушка, но пока не дам. Вы же слышали, кушать счас будем. А то аппетитик себе перебьете.

Начинают рассаживаться за стол. Мужчины разливают спиртное.

Макар. Евгеш? Сколько можно?

Евгения. Три рюмки.

Макар. (Просительно.) Ну, Евгеш?

Евгения. Ладно, четыре, в честь драгоценной находки. (Кивает на сундук, остающийся на краю стола.). Ребятки, ко мне пиво, пожалуйста, поближе. Я, страсть, как его обожаю.

Василий. Пиво без водки – деньги на ветер! (Встает, в руках стакан с пивом и стакан с водкой.).

феня. Да сел бы, не позорился. Ты ж только по фене и можешь ботать.

Василий. Даю слово, что буду, как всякий порядочный вор, говорить только на «будьте любезны». (Смотрит, как дед Демьян с аппетитом уплетает из своей тарелки.) Дедуля, мечите пореже, наступает исторический момент!

феня. Вот ты бы так ел, я бы спокойна была, а то знаешь только пить да курить, а потом валяешься под столом.

Василий. Буду считать это просто репликой из зала. Господа, предлагаю выпить. (В это время заходит Квакер, но его не замечают.) За масть, которая так неожиданно нам поперла! За клад, господа! Прошу выпить стоя!

Все встают, чокаются и выпивают.

Квакер кашляет в кулак, так, чтобы его заметили.

Евгения. Вам кого, господин хороший? (Встает и идет к нему, сложив на груди руки, подозрительно осматриваеи с ног до головы.)

Квакер. Я, Квакер. Журналист районной газеты.

Василий. (Грозно.) Ну и?! (Выкидывает лезвие из своего ножа.).

Зина. Терпеть не могу журналистов. Никогда ни разу обо мне не написали. Как будто и нет на свете такой актрисы.

Акоп. И я их не люблю. Особенно Квакеров-Макеров...

Лукерья. (Радостно.) А я, так первый раз вижу живого! (С восхищением.). Так вот ты какой! Районный журналист!

Баба Вера. Просим за стол. Раз зашли, не обижайте, отужинайте с нами, чем Бог послал.

Дед Демьян. (Подходя к Квакеру, и просит.) Наку!

Квакер. Яхве подаст, дедушка. А я бедный журналист сам бы от «Наки» не отказался.

Василий. (Разочарованно цепляет огурец на нож и садится).

Квакер. (Идет к столу с Евгенией.) Мне девушка Юля подсказала зайти в этот дом. А, вообще-то, мы с утра намечали начать работу.

Евгения. Вот, вертихвостка!

Квакер. (Держа уже полную рюмку в руке.) Сначала я хотел писать о единственном в нашем районе мужчине-дояре. Макаре Рогове.

Василий. Ты выпей сначала, Крекер.

Квакер. Я, Квакер. Вообще-то у меня правило: сначала дело.

Василий. Вообще-то, дела у прокурора. Я так ведь говорю, Эрнст?

Эрнст. Совершенно верно.

Василий. А правила здесь диктую я!

Квакер. Да я вовсе не против. (Послушно выпивает и просит.) Мне, пожалуйста, кусочек курочки.

Лукерья. (Услужливо подает ему тарелку.) Только это гусь.

Квакер. (Машет рукой.) Ну и ладно, гусь так гусь. Мы, народ непривередливый.

феня. (Василию.) Оставь журналиста в покое. Он такое может про тебя прописать.

Василий. Кто?! Этот Крюгер! Да если он про меня пропишет, я его... попишу!

Евгения. (К Квакеру.) Кушайте спокойно, на Ваську внимания не обращайте. Этот человек пьян с рожденья, и уже никогда не проспится. Хочу открыться вам, я – жена Макара Рогова.

Макар же, в то время пока жена его занята журналистом, пьет рюмку за рюмкой. Но и закусывать не забывает.

Квакер. Очень приятно. А муж ваш здесь?

Евгения. Сначала сами ответьте. Вы что, хотите взять у него эксклюзивное интервью? А сколько газета заплатит?

Квакер. Вообще-то, я веду колонку «Аномалии нашего района». На интервьюеров газета денег не выделяет. Наш редактор, Гадсман, такой скупердяй.

Евгения. Даже если б и не скупердяй был, за бредни моего дурака вряд бы кто хоть копейку заплатит. И, все-таки, вы считаете, что под какую-то аномалию он подходит?

Квакер. (Сморщившись.) С большой натяжкой, конечно. Ну, какие в нашем районе аномалии? Только то, что он единственный дояр-мужчина во всей губернии.

Макар. (Толкает Акопа.) Слыхал, Акоп? Меня уже в губернии знают. Вот только неизвестно, ругаться будет Евгеша, за то, что я аномалия, или хвалить.

Акоп. По-моему, ни одна жена хвалить мужа не станет. Чужого – еще куда ни шло. Так что пей, пока не видит. Ведь с твоей супругой каждая рюмка может быть последней. Как в прямом, так и в переносном смысле.

Чокнувшись, выпивают.

Квакер. Но, речь хочу я повести сегодня не о вашем муже, а о вашем отце. Ведь, Тимофей Иванович Коровин, ваш отец?

Евгения. Коровин, только. Ударение на последнем слоге.

Василий. Эй, Кокер! Обо мне лучше пиши. О знаменитом на всю Россию воре. По кличке... Э-э-э... Лом! Нет, лучше Ножик или Режик. У меня много погонял в зоне было.

феня. (Подает Деду Демьяну «Чупа-чупс», и толкает Василия.) Вон смотри, как хорошо поел дедушка. И конфетку заработал. Давай и ты, закусывай. Будешь хорошо себя вести, и ты дома что-нибудь получишь.

Ласково гладит мужа по голове.

Василий. Давно бы точки над «и» поставила, я бы уже все тут смёл! А по правде, Фенюш, я отвык на таежных курортах есть. Как свободные люди.

Квакер. (Обращаясь к Евгении.) Юля рассказывала, что ваш папа в одиночку строит дорогу от новой шоссейки.

Евгения. Да, это наш отец, только «строит», звучит слишком громко. Он сделал пока просеку. Теперь пни выжигает. Никто не помогает, ни людьми, ни техникой. Да? А почему вы ничего не записываете?

Квакер. (Косится на сундук.) Да у меня память хорошая. Значит, ведет от ближней шоссейки дорогу к селу?

Евгения. Прямо к его центру, к храму.

Квакер. Разве ваш храм в центре? А у почты что тогда за дворец?

Баба Вера. (Услышав.) Это дом нашего председателя. Он чуток повыше церковки-то будет. Да и побогаче.

Квакер. (Опять глядя на сундук.) Классный домик отгрохал слуга народа. А вы знаете, что еще я слышал? Когда-то, не так давно, в вашем селе нашли клад.

Евгения. Десять лет назад. Да и какой это клад? Медные зеленые пятаки в сгнившем сапоге... Что? На третью тему перекинулись? О кладе теперь решили писать?

Квакер. Понимаете, в чем дело? Альтруисты на Руси никогда не были аномалией. Вот, свалившееся с неба богатство – это да!.. Мне что-то захотелось выпить именно с вами, Евгенья.

Евгения. Я не против. (Берет рюмку и чокается с Квакером.)

Макар. (Тоже тянется к ним своею и, плещет водку на корреспондента.) Я тоже с вами хочу. За анамалию!

Квакер. Потише, гражданин.

Евгения. Это и есть тот аномальный дояр. Уже наклюкался, пока я отвлеклась. Я ж сказала, - только четыре!

Макар. Ты ж знаешь, Евгеш, я считаю плохо.

Евгения. Где не надо, ты очень ушлый!

Феня включает переносный магнитофон. Звучит «Вальс».

Квакер. А давайте, Евгения, потанцуем. Тут нам не дадут поговорить.

Евгения. С удовольствием. Сто лет не танцевала.

Квакер. (Кружась в танце с Евгенией перед сценой.) У меня к вам, если хотите знать, деловой разговор. Но, начать бы его хотел... Ну, скажем, с притчи. Один человек нашел кошелек. Другой это увидел. Он предложил счастливчику поделиться, ибо знал, чей это кошелек. Но жадность не дала принять правильное решение первому, и второй рассказал хозяину кошелька, у кого он находится.

Евгения. (Перестает кружиться.) Ближе к теме, господин хороший!

Квакер. Потише, пожалуйста, Евгения, я ведь выбрал именно вас, видя в вашем лице практичную, современную женщину. Ведь в банальной истории с кошельком вечная мораль: Лучше потерять меньшее, чем все. Реалии нашей жизни...

Евгения. (Перебивая.) Это Юля рассказала вам про клад?

Квакер. Если честно, то я узнал о нем еще на вашей почте. И не очень в это поверил, но, войдя сюда, услышал тост от того (Кивает на Василия.) деградата, и...

Евгения. Решил отщипнуть кусочек?! (Решительно идет к магнитофону и выключает его. Хлопает в ладоши.) Ребятки! Попрошу внимания!

Квакер быстренько собирает свои корреспондентские манатки, предчувствуя «грозу».

Евгения. Этот господин (Показывает на Квакера.) пришел к нам не как шпион, как я предполагала вначале, а как шантажист и вымогатель. Он требует себе долю от нашего клада!

Квакер пятится к двери.

Акоп. (Уже пьяно.) Как?! Еще один нахлебник?! Мне проще зарезать его, как барана!

Василий. Нет, братан, лучше оставь его мне! (Опять достает нож.) Пошинкую крысу!

Василия удерживают Баба Вера и Феня, Акопа – Эрнст и Зина, Евгения пытается схватить Квакера, но тот вырывается и выбегает в дверь. В нее тут же попадает запущенная Василием железная чашка. Евгения поднимает ее. В это время дверь опять открывается и показывается Квакер.

Квакер. (Орёт в злобе.) Ну, я вам еще покажу, чей это клад!

Евгения замахивается чашкой, Квакер скрывается опять.

В доме царят гам и суета. Слышны возгласы: Василий. - «Заколебали, шакалы!» Евгения. – «Нахлебники чертовы!» Дед Демьян. – «Дерьмоеды! Дерьмоеды!» Одни, только Макар и Лукерья не участвуют в этом переполохе.

Лукерья. (Тихо, к Макару.) Этот картавый им покажет еще! Так им и надо, жадинам-говядинам! Правильно, Макар?

Макар. Правильно. (Они чокаются, под шумок, и пьют по очередной рюмке. Затем Макар наливает еще, подцепляет грибок на вилку и идет к краю сцены. Подмигивает в зал.) Ну че, господа? А не пора ли и вам, остограммиться в нашем буфете и закусить?! За антракт, господа! (Выпивает и закусывает.)

ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ…

Конец первого акта.

АКТ ВТОРОЙ

ЗАНАВЕС ПОДНИМАЕТСЯ

В той же горнице. На диване лежат Макар и Акоп, оба храпят. Дед Демьян постанывает на печке. Женщины: Баба Вера, Зина, Евгения, Феня и Лукерья сидят кружочком на скамейке и табуретах и поют хором «Ромашки спрятались, поникли лютики...»

На столе так и продолжает находиться сундук, но уже опять завязанный в тряпку. За прибранным столом сидит один Василий и, покачиваясь, мучается с единственной рюмкой и единственной бутылкой на столе.

Василий. (Грозит бутылке пальцем и ворчит.) Врешь, не возьмешь!

феня. Да брось ты пить. Все мужики, смотри, уж угомонились. Эрнст раньше всех в машину отдыхать ушел. Что значит – образованный!

Василий. (Пьяно.) Они отдыхают, а я за них один, значит, должен отдуваться? Это же бардак! Спать, когда в доме еще есть водка. Не русские, что ли?

феня встает и заменяет его бутылку на пустую. Василий даже не замечает.

Василий. Русские не сдаются! (Выпивает последнюю рюмку, трясет перевернутую пустую тару и, убедившись, что она пуста, валится на пол.)

Евгения. А зачем им сдаваться? Когда всегда у водки в плену.

Женщины встают, поднимают Василия, ведут к скамье у окна и укладывают.

Василий. (Приподнимаясь.) А где Фéнюшка?

феня. Да здесь я, Васечка. Ты, как всегда, в своем репертуаре. Горе мое луковое.

Василий. Меня Кацо уговаривал сундук ночью умыкнуть. Но я не согласился, Феня. Я не из отряда грызунов. Я... Я... Из 6-го отряда... 6-го барака... 6-й зоны... Я вам... Ни кто-нибудь... Я Васька-Навоз... (Раздается и его храп.)

Лукерья. (Зло.) Слыхали, что Васька-Навоз сказал? (Оборачиваясь в сторону Акопа.) Думаете, спит? Притворяется! Так люди храпеть не могут.

Баба Вера. Да намаялся он, две ночи человек не спал.

феня. (Машет рукой.) Мало че мой сбрешет? Фантазер он большой.

Баба Вера. Ну, что? Мужиков уложили, пора бы и нам на боковую? Скоро двенадцать. Отец на дороге своей заночевал: обещали щебенку, видать, сторожить остался.

Лукерья. Храп, как в казарме, я здесь не усну. Когда у меня брат ночует, так я, как часовой, по двору брожу всю ночь.

Баба Вера. Счас-то его нет. Иди домой, не волнуйся, без Жорки и отца открывать сундук не станут. А до них ты и выспишься, и сто раз прибежишь.

Лукерья. И то, правда. Спокойной ночи, девчата. (Уходит, Феня закрывает за ней дверь.)

Евгения. Ну вот, мы и одни остались, сестренки. И наша мама с нами, как когда-то в детстве.

феня. Я так соскучилась, по всем по вам. Дорога дорогая стала, а то бы почаще приезжала.

Баба Вера. (Кивая на ящик.) Ну, теперь-то разбогатеете, наверное, будем чаще видаться.

Евгения. Конечно, мам. Мы с Макаром, первым делом, выбросим свой опостылевший «Запор» на свалку, купим «Джип» и будем возить тебя, мам, по всей нашей родне.

Баба Вера. (Вытирая платком глаза.) Хорошо бы. Я бы в театр, первым делом, поехала, поглядеть, как Зиночка играет роли свои. Ни разу ведь не видала.

феня. А мы, наконец, купим мебель настоящую, а то живем в поселке городского типа. Квартира с удобствами, а мебель вся, что Васек своими руками сработал.

Евгения. А не боишься, что с дармовых денег твой столяр вообще бросит работать и сопьется.

Баба Вера. Да, от безделья весь грех.

феня. А я тебе, мама, все деньги отдам, и мы будем брать их только на необходимое.

Зина. (Мечтательно.) А мы с Эрнстом решили махнуть в тур по Америке.

Баба Вера. За шмотками, чай?

Зина. (Со вздохом.) Шмотки, мама, теперь не актуально. За впечатлениями. Голливуд, например, посмотреть... Себя... показать...

Баба Вера. (Машет рукой.) Ну, это уж, как хотите.

Вдруг, на улице громко завыла собака и страшно закричала ночная птица. Сверкнула молния в темном окне и ударил за ней раскат грома. Погасла лампочка. Когда она зажглась вновь, то все женщины вдруг видят, что, неизвестно откуда, появилась в горнице в гордой позе, с рукой на сундуке, Акулина. Посохом, в другой руке, она ударяет в пол, и говорит громко и распевно непонятное: «Обманулио! Жулио! Обдулио!» Снова гремит гром.

Женщины кричат в испуге. Просыпается Акоп. и, спросонок, тоже кричит.

Акоп. Что?! Грабят?! Эй, тетка, ты кто?! А ну, отпусти сундук! Это наша вещь!

Дед Демьян проснулся и слетел с печки.

Баба Вера. Ба?! Акулина, ты на метле, что ль, прилетела?!

Акулина. Угадала, бабка Вера. Лучшего транспорта еще не придумали. Через...

Дед Демьян. (Перебивая и показывая на печь.) Дерьмоход! Дерьмоход!

Акулина. Правильно, дедушка, через дымоход. Ибо дело спешное. Неотложное. И страшное. Третья ночь, как этот гроб от земли отнят!

феня и баба Вера хором: (Крестясь.) Гроб?!

Акоп. Ты что, тетка, сдурела?!

Акулина. Тебе, носастый, и неведомо, куда ты вляпался!

Дед Демьян. В дерьмо?

Акулина. Мало того! Ты и людей за собой потащил. А вы хоть знаете. Что в нем?!

Акоп. Золото, брильянты!

Акулина. Как бы не так! Кости там человеческие, потому и гроб это!

Снова молния в окне, гром, и мигает лампочка. Женщины охают и ахают

в испуге.

Акулина. Бабка Вера, а ну, скажи, как наше Житоедово называлось раньше?

Баба Вера. Вроде, как, Жидоедово? А потом, говорили, комиссарам названье это не показалось, и стали звать нашу деревню Житоедово. Хотя жито у нас не растет.

Акулина. А до Жидоедово?

Баба Вера. Не знай. Запамятовала.

Акулина. Зато я знай. Живоедово! Вот как наше село звалось!

Баба Вера. Точно. По фамилии помещиков.

Акулина. Только фамилией это стало позже. А началась эта история в XVIII веке. Купил нашу деревню румынский граф по фамилии Дракулеску. Отгрохал дом себе на берегу пруда и выезжал из него только на охоту. Ни один крестьянин его в глаза не видал. Говорили только, кто видел его, пропадал потом без вести. И стали замечать люди, как уйдут бабы в лес по ягоды, пропадает девка молодая. Как уйдут парни в ночное... Опять девки одной в деревне недочет!

Евгения. Так ты ж говоришь, парни в ночное, а причем девка?

Акулина. Так кто ж к ним ночью побежит? Старуха, что ли? И обратились тогда они к моей пра-пра-пра-пра- и еще много раз «пра» прабабке-деревенской ворожее. Она карты раскинула и говорит им: «Ваших девок, да деток, воруют в барский дом, там убивает их жестокий румын, и готовят ему слуги из ихней крови любимый его коктейль – «Кровавая Мери». В честь его маленькой дочери Мери. Отсюда и пошло это название для знаменитого теперь на весь мир коктейля...

Евгения. К черту коктейль! Дальше-то что?

Акулина. А дальше, сами понимаете. Наш народ только разозли. Разобрали имение по кирпичику! Имущество поделили. Всех слуг перевешали. Дочку малолетнюю, правда, пожалели. А самого, по совету моей бабки, на части разрубили и в разной таре захоронили. Но, непременно, чтоб под осиной.

Баба Вера. (Садится в испуге на табурет.) А у нас ведь на задах старинная осина росла в три обхвата. Года три, как молния ее сожгла, и дед спилил ее.

Зина. Ну, а что же с девочкой?

Акулина. От дочки его и пошел род Живоедовых, наших помещиков. Никто уж их Дракулеску больше не звал. Ее пра-пра-пра-праправнучки все теперь в городе, на станции переливания крови работают. Сама Мери новую фамилию приняла с большим удовольствием. Потому что у нас, в России, отец ее скрывался от Интерпола. Он, оказывается, и в Европе насиловал и убивал. И еще это... Как его? С наркобизнесом был замешан, с отмыванием денег и тому подобное... Ну, так вот, один из этих гробов с костями Дракулеску вы, дураки, и выкопали.

Евгения. И что ж теперь делать?

Акулина. Отдать его мне. И я, по всем нашим колдовским понятиям, закопаю его в дальнем болоте, в осиновой роще.

Наступает тишина, которую вскоре прерывает Зина.

Зина. Стоп, стоп, стоп! Я поняла, господа! Нас посетила еще одна авантюристка! Во-первых, на печати выбито не Дракулеску, а Живоедовы. Фамилия не виновника событий, а его потомков. Потом, какой еще Интерпол? Отмывание денег в XVIII веке?! Я пойду сейчас, разбужу Эрнста, и мы накатаем профессионально телегу в милицию, на эту расфуфыренную обманщицу!

Акоп. Воровка на доверии! Вот кто она!

Акулина. Ну, как хотите! Я умываю руки! Знайте одно, этот сундук принесет вам огромное разочарование!

Она ударяет посохом в пол и снова произносит заклинание: «Обманулио! Жулио! Обдулио!» Сверкает молния, ударяет гром, потухает лампочка, потом загорается, но Акулины и след простыл.

Евгения. Как ты ее, Зинка, вовремя раскусила, а я-то чуть не поверила.

Зина. Я ж с ней в одном классе училась. Двоечница и врушка была, а теперь, смотрите на нее, - экстрасенша!

Акоп. Да, я заметил. Все двоечники в экстрасенсы подались. Там образования не надо.

Евгения. Чем меньше знаешь, тем легче врать.

Акоп. Но, талант есть, я, стреляный воробей, и то чуть со своим счастьем (Кивает на сундук.) не расстался.

Зина. Мы вот тут помечтали немного, пока вы спали, Акоп Закапович... Интересно, а что вы будете делать со своей долей?

Акоп. (Мечтательно закатив глаза.) Во-первых, построю дом больше, чем у Флегматикяна. Куплю машину дороже, чем у Меланхоликяна. Посажу дерево, выше, чем у Сангвиникяна, и заведу змею, длиннее, чем Холерикян. На всем востоке высшее счастье, это когда тебе сосед завидует. И не беда, что ты живешь беднее всех в мире. Главное, что ты богаче соседа.

Зина. Вы, наверное, забыли еще один восточный пункт. О сыне.

Акоп. Их у меня и так больше, чем у всех соседей вместе взятых, по России бегает. Только теперь я смогу им алименты платить. А не скрываться от них по всей необъятной страна.

Баба Вера. Давайте спать, вон, светает уже.

Зина. В этой атмосфере перегара я спать не смогу. Я пойду к Эрнсту.

феня. (Закрывая за Зиной дверь.) И, все-таки, как Акулина проникла в дом? Ведь я сама закрывала дверь на крючок.

Баба Вера. Этот Эрнст, мне кажется, недалеко от того румына ушел (Зевая.). Ну что, девчонки? Айдате в спаленку, троим там места хватит.

Дед Демьян. (Перед тем, как идти к печке, подходит к сундуку, очень внимательно осматривает и опять обнюхивает его. Чешет в задумчивости голову и бороду, и спрашивает себя вслух.) Дерьмолеску? (И тут же уверенно сам и отвечает.) Не-а. Дерьмовочка!

Дед Демьян лезет на печку, а Баба Вера выключает свет. В горнице темнота и тишина, слышны только сопенье и храп. Но вдруг... под тревожно-шпионскую музыку... громко звякает крючок на двери, она со страшным скрипом открывается... И снова тишина... Но, ненадолго. На весь дом раздается душераздирающий крик: «Дерьмо! Дерьмо!»

Женщины Зина и Евгения вбегают в ночных сорочках в горницу. Баба Вера включает свет и кричит на Деда Демьяна.

Баба Вера. Ты что, дед, окончательно сдурел?! (Через мгновение, в недоумении.) А где ж он? Деда на печи нет.

феня. Может он из туалета орёт?

Василий. (Громко и в ужасе.) Тону! Спасите! Дерьмо! (Вскакивает и садится, протирая в недоумении глаза.)

Женщины уже около него, остальные мужики продолжают спать, только переворачиваются на другой бок.

феня. Ты че, Васек? Привиделось что?

Василий. (С ужасом, глядя на руки и, зачем-то, обнюхивая их. Немного успокоившись, глотая слюну.) Ага, приснилось, слава Богу... Тонул во сне. В нашем туалете, что во дворе. В дерьме прям!

Баба Вера. Ну, это к прибыли.

Евгения. Смотри, как испугался, протрезвел даже.

Василий. Сначала сундук туда уронил, а потом и сам.

Евгения. А как ты туда с ним попал?

Василий. Да, вроде как, перепрятать хотел, что ли...

Евгения. Ну, и гад же ты, после этого, Васька!

феня. Это почему?

Евгения. Так он ведь от нас его стырить же хотел! Ты че, не поняла? А нам про носатого еще че-то вякал!

Василий. (Оправдываясь) Да я точно не помню, мне кажется, я его в дом нес, просто приспичило во сне, вот и завернул...

Баба Вера. Да ладно вам, еще из-за сна-то ругаться. Мне тоже порой такое грезилось, что рада не знай как, что снов моих Тимофей не может увидать, а то бы головы не сносить! Человек за сны не в ответе.

феня. Сон не сон, Вась, а ты душик-то, все-таки, прими.

Василий. Обязательно, Фень, но тока утром спать больно охота.

Входит Дед Демьян, Баба Вера. встречает его строгим взглядом, скрестив руки, и, поняв ее по своему, тот идет к умывальнику мыть руки. Феня закрывает дверь за ним опять на крючок и уходит с Евгенией в другую комнату. Дед Демьян залезает на печь и Баба Вера снова гасит свет. Снова темнота и тишина, лишь храп и сопенье. Но, уже через мгновение, опять слышна тревожно-шпионская музыка, звяканье дверного крючка и скрип двери. Кто-то вышел, но, вскоре, зашел обратно. Немного погодя, кукарекают петухи, сообщая об утре. В окнах появляется свет, который все ярче, и скоро в горнице становится совсем светло. Акоп просыпается первым, он брезгливо сбрасывает с себя ногу и руку Макара, ворча что-то по-своему, садится на диване. Трогает, с оханьем, виски, вдруг слышится отчетливый звук жужжащей мухи. По движениям головы О. угадывается, что она летает вокруг него. Он улавливает момент и, громко и прицельно, выдыхает на нее перегаром. Жужжанье прекращается, слышно падение несчастной на пол. Он с удивлением смотрит на пол, трогает носком ступни, потом идет к ведру с водой и пьет из ковша, как и все, сначала громко полоща горло, потом уже проглатывая воду. Затем открывает крючок и выходит во двор. Появляется из-за печки и Баба Вера, умывшись, начинает греметь чугунками и ухватами. Из часов вылетает кукушка и, надрывным и пронзительным голосом, орёт свое «ку-ку» (под мотив: «Вставай! Вставай! Штанишки одевай!») так, что все просыпаются. Садится на скамье помятый Василий. Садится, напротив него, на диване, и Макар. Из-за печи выходят Евдокия и Феня и, сказав «Доброе утро» по очереди умываются.

Василий. (Показывая Макару на свою голову.) Бо-бо! А у тебя?

Макар. (Весело) А у меня во! (Показывает большой палец.) Никогда голова не болит.

Василий. Повезло тебе с головой... А, может, и нет...

Макар. Почему?

Василий. Потому что там у тебя нечему болеть. А это значит, что хотя и инсульт тебе не грозит. И с ума ты не сойдешь и это конечно хорошо. Но... С утра тебе жена никогда зато не нальет... Нет ведь причины. Учись, вымящуп. (Он обхватывает голову и, с жуткой гримасой, раскачиваясь, начинает стонать.)

феня. Ты че, Васек?

Василий. Голова.

феня. Зачем же ты не послушал вчера. Выпил больше всех опять. (Поглаживая мужа по голове.) А че у тебя волос мокрый?

Василий. Ночью душ принимал.

феня. Ну, ничего, сейчас что-нибудь придумаем. (Отходит от него.)

Василий. (Довольно.) Вот так-то, вымямассажер.

Макар тоже обхватывает голову и начинает, недуром, орать, неважно подражая Василию.

Евгения. (Оборачиваясь от умывальника.) Ты че, дурень?!

Макар. Голова.

Евгения. У кого?

Макар. У меня.

Евгения. Не паясничай, клоун. У тебя ее никогда не было.

Макар. (Бьет разочарованно кулаком в ладонь.) Сорвалось...

феня. (Посматривая с участием на мужиков.) Мам, у тебя ничего нет, мужичков подлечить?

Баба Вера. Перед завтраком по 100 грамм налью. Остальное, когда Жорка приедет.

Макар. (Потирая руки, весело.) Скорей бы завтрак.

Василий. Я выпивку заработал! Так что, 50 грамм своих мне отольешь.

Стучат в дверь, но, так как она открыта, входят сами Зина с Эрнстом, а следом и Лукерья. У нее в руках большая, накрытая салфеткой, миска.

Зина. Ох, и замерзли мы в машине.

Лукерья. (Громко, обращая на себя внимание.) Здрасьте всем! Как спалось? (Но ей не рады, и никто с ней не здоровается... Она ставит миску на стол, снимает с нее салфетку со словами.) Вот, отведайте лесной землянички, брат с утра на лошади прискакал, сам вчерась насбирал.

Все женщины сразу здороваются хором и идут пробовать землянику.

Лукерья. (Достает из фартука еще и бутылку, и ставит на стол.) А вот, мужичкам к завтраку.

Тут уже и мужчины все с удовольствием здороваются с ней и благодарят.

Василий. Мамань, скоро завтракать-то?

феня. А кто не умывался, за стол не посадим.

Василий и Макар спешно идут умываться.

Баба Вера. Убирайте, кто свободен, сундучище со стола. Че он будет мешаться-то?

Эрнст берется за сундук. К нему спешит Лукерья.

Лукерья. Дайте подержаться хоть, гражданин адвокат.

Но Эрнст, только коснувшись сундука, в волнении потерял дар речи и, не оглядываясь, стал колотить по заду Бабы Веры, думая, что это Зина, которая только что стояла там. Лукерья, глянув на Эрнст., сбрасывает тряпку с сундука и ахает.

Лукерья. Увели! Ну, прям, как в детективе!

Баба Вера. (Оглядываясь.) Чегой-то вы?

И тоже всплескивает руками, потому как на столе, накрытая до сих пор тряпкой, лежала на боку табуретка. К столу, в бешенстве, подбегает Василий и, окинув горницу взглядом, орёт.

Василий. Где Кацо?! Где, эта черная крыса?!

Все, хором: А действительно?! Его нет! Ноги сделал! Удрал, смуглозадый!

Василий. Ну, гад! Далеко не уйдешь!

Выбегает из дома. Вскоре слышно лошадиное ржание и топот копыт.

Лукерья. Ба?! Не братову ли лошадь он угнал?! (Выбегает за ним.)

Макар. Ну, я же говорил? Теперь ему и за лошадь сидеть придется!

феня. Типун тебе еще один на язык, Макар!

И тоже выбегает на улицу. Подумав немного, и Макар за ней.

Буквально тут же в дом заходит очень счастливый и довольный Акоп.

Акоп. Здравствуйте все! Какой сегодня чудесный день! Куда поскакал Вася? А зачем вы такие все невеселые, молчаливые?

С улицы слышны два ружейных выстрела дуплетом.

Акоп. О?! Кто-то прямо в селе охота открыл?

С улицы слышен душераздирающий крик Феня.

Баба Вера. (Испуганно.) Неужто лесник Ваську застрелил?!

Брякается на стул, держась за сердце. Евгения забегала с возгласами, ищет валерьянку. Эрнст тоже выбегает на улицу. Дед Демьян плещет в лицо Бабы Веры воду из ковша, и она потихоньку приходит в себя.

Зина. (К Акопу.) Из-за вас, быть может, сейчас человека убили?!

Акоп. (Горячась) Как из-за меня?! Я туалет ходил.

Зина. Кстати... А почему вас так долго?..

Акоп. Я так долго... Как это по-русски? У нас это называют просто пробка. А у вас на реке это называется затор. Вот это у меня было с кишками.

Евгения. По-нашему, у него - запор, значит.

Зина. Фу!

Акоп. Не согласен. «Фу» – это когда из тебя постоянно речка бежит. А пробка, пусть туго, но выскочит, когда-никогда... И такое удовлетворенье сразу у человека...

Евгения. (Строго.) Ты нам зубы не заговаривай. Где сундук, говори!

Акоп. (Переменившись в лице, бежит к столу.) Что, украли уже?!

Зина. А не ваших ли это рук дело, гражданин Откопян!

Акоп. Что?! Я сам у себя украл, что ли, женщина?! (Тихо.) Вот тебе и дом, и машина. (Совсем тихо, сникшим голосом.) Радуйтесь теперь, соседи-армянины. (Падает за стол в обморок.)

Все женщины бросаются ему на помощь. Евгеня, ругаясь, ищет теперь нашатырь. Дед Демьян несет воду в ковше и выливает ему на лицо. Акоп приходит в себя и садится прямо на полу. Входят Эрнст и Феня, которые ведут под руки хромающего Василия. У него еще и оцарапан до крови нос. Лукерья семенит за ним с пучком травы. Василия усаживают на скамью, он пока не видит Акопа.

Василий. (Удивленно и напуганно.) Лошади прострелил ухо. А мне... Что у меня с носом, Фень? Он еще у меня есть?

феня. Успокойся, он чуть поцарапан.

Лукерья. Ну, прям как в вестерне!

Василий. И это 12-м калибром! Мне кажется, я даже успел заметить эту пулю. Дернулся от нее назад, и упал с лошади... А лошадь упала позже. После второго выстрела. Скорее, от шока... Конечно! Не ожидала, бедная, что хозяин и по ней палить будет, скотина! Одно из двух. Этот лесник – дурак. Или самоуверенный, до... обалдения, снайпер.

Лукерья. Не! Дурак он, Вася! Дурак! Особенно, когда пьяный. А пьяный он почти что всегда. На-ка, крапивку к носу приложи.

Василий. Себе приложи! Мне обезболивающего надо!.. Налить!

феня. Пластырю тебе надо, вот чего.

Евгения. (Забегала опять по дому.) Ну, а пластырь? Есть в этом доме?!

Акоп. (Плачущим голосом.) Вася, скажи мене честно. Куда сундук дел?

Василий. (Не видя его) Тише все! Мне голос Кацо почудился! После паденья такое бывает! (Смотрит в потолок, ласково просит.) Скажи еще что-нибудь, друг... Где ты?

Акоп. Ты говорил, вместе сундук украдем, а решил один, да?

Василий. (Оглядываясь на всех.) А вы его слышите?

Все хором: Слышим, слышим.

Василий. Ну, это не интересно тогда! А я думал, во мне что-то паранормальное, пси-факторное или энелошное открылось.

Акоп. (Встает из-под стола.) Все тайное когда-нибудь открывается. Ты куда сундук дел, лучше говори!

Василий. (Вскакивает в возбуждении и, тут же, садится со стоном.) Я?! Это ты куда его дел?!

Евгения подходит к Василию и клеит ему на нос пластырь, с которым он ходит до конца спектакля.

Акоп. Я дел?! Я туалет ходил!

Василий. Врешь!

Акоп. Иди, посмотри!

Евгения. А ты ночью в душ ходил.

Василий. Да, ходил! Иди, тоже посмотри! Но сундук-то я не трогал!

Входят в обнимку Мекин и Макар, оба веселые, довольные.

Мекин. Что за шум, а драки нет?

Евгения. Два неразлучных друга.

Зина. Рыбак-рыбака?

Евгения. Как два сапога.

Мекин. (Снимая и размахивая милицейской фуражкой.) Здрасьте всем.

Баба Вера. Здравствуй, Мекин. Ты, как раз, кстати.

Мекин. Знаю, Баб Вер. Мекин всегда, кстати, особенно при кражах в особо крупных размерах.

Евгения. А откуда ты?.. А-а-а! Господи, ясно ж все, как день! У моего суженого, к сожаленью, во рту пробки не бывает. Как говорит Акоп, всегда река бежит...

Макар. Ты о чем, Евгеш?

Мекин. У моего другана тайн от меня нет, как и у меня от него. Кроме служебных, конечно. (Замечает бутылку на столе.) А вы че, завтракать собрались? Так давайте. Завтрак следствию не помешает. Тем более, после вчерашнего оперативного задания, (хватается за виски) виски стучат и во рту так сушит.

Баба Вера. Дествительно, девки, давайте накрывать. Мекин, все-таки, какой ни какой, а милиционер. Тем более, он у нас единственный. Обратиться больше не к кому.

Мекин. (Потирая ладони.) Преступленья-преступленьями, а выпить хочется всегда. (Женщины накрывают на стол, мужики рассаживаются.) Я это дело с пол-пинка раскрою. Кражи, это мой конёк. (Глядя на Макара.) Помнишь, братан, корова с фермы пропала?

Евгения. Это в прошлом году, что ль? Так она сама и пришла.

Мекин. Хэ?! Сама... У меня рука легкая. Я это дело вел, вот она и пришла. И, если б не моя счастливая рука, разве б она привела с собой еще и ничейного быка. Мясом которого меня сам председатель потом премировал. Целых 5 кг!

Эрнст. Ничейного? Сейчас ничейного ничего нет. А тут – особь крупнорогатого скота!

Лукерья. Так, Агдам Мафусаилович его тут же зарезать распорядился, а по мясу, поди распознай, как эту говядину звали.

Баба Вера. Председатель у нас мудрый, своего не упустит.

Лукерья. (Глядя на Евгению.) И чужого тоже.

Дед Демьян. (Подходит к Мекину.) Наку. Наку.

Мекин. Извини, старина. Забыл сладкое.

Баба Вера. Да ты все, забываешь. Еще ведь в позапрошлый год обещал деду, свисток свой подарить, он помнит, у него, ведь, память а-яй!

Дед Демьян. (Залезая на печку, обиженно и громко.) Дерьмошлёп!

Мекин. Ну вот, обиделся. Говорю, забыл. Органам, все-таки, надо верить.

Зина. Может, хватит о свистках и коровах! У нас пропал сундук с драгоценностями! Дорога каждая минута!

Мекин. (К Макару.) Наливай, братан. Торопят начинать.

Макар наливает всем мужчинам водку. Мекин встает и произносит короткий тост.

Мекин. Предлагаю выпить за успех зачатого... Тьфу! Начатого мною дела.

Василий. (Тихо.) Никогда не приходилось пить с ментом.

Все выпивают, Мекин достает из планшета протокол и ручку. А Зина, глядя на пьющих мужчин, безнадежно машет на них рукой, и начинает нервно ходить по комнате.

Баба Вера. Хоть и старая я, и то кумекаю так, раз все люди со вчерашнего в наличности, то и сундук где-то рядом.

Лукерья. (Вставая из-за стола, тихо в сторону зала.) А старуха-то права. (Выходит из дома.)

Мекин. Сундук и дурак найти может. В нашем деле, не это главное.

Баба Вера. (Удивленно.) А что ж тогда?

Мекин. Главное, чтоб все было по форме. Например: очень важно грамотно составить протокол, они ведь все пронумерованы, испортишь, не выкинешь.

Эрнст. Что верно, то верно. И потом, действительно, нужно не только отыскать пропажу, но найти и злоумышленника, выявить сообщников, мотивы преступления, а затем и суд объявит свой вердикт. Каждый преступник, совершая противозаконное действие, должен помнить, какую огромную машину правосудия он запускает. А ведь лучше бы ее не трогать. Ведь сколько времени и людей понадобится задействовать, чтобы найти его и разъяснить потом ему, в какой степени он виноват перед обществом, и какое он обязан теперь понести наказание. А в местах лишения свободы, сограждане должны будут преступника кормить, одевать, оберегать и перевоспитывать. Всё очень и очень серьезно, господа.

Мекин. (К Эрнсту.) Бьюсь об заклад, братан, что ты тоже из органов.

Эрнст. Я, адвокат. Следовательно, как бы представляю в данный момент нашу юстицию.

Мекин. (Встает с рюмкой.) Предлагаю выпить за все российские органы.

Евгения. (Ехидно.) Прям-таки, за все?

Мекин. (Уже глотая, кивает ей, что именно так.) Угу.

Акоп. (Нервничая.) Сколько можно пить с утра? А ящик когда искать будем?

Мекин. (Подозрительно глядя на него и занюхивая рукавом.) Чтоб найти ящик, надо найти сначала вора. Вот вы, гражданин, не могли бы повернуться ко мне в профиль.

Акоп жалко и растерянно оглядываясь на всех, поворачивается.

Мекин. Угу. Вот с вас, пожалуй, и начнем. Фамилия, имя, отчество, место прописки, пол?

Евгения. (Довольно.) Во, нюх у мента!

Акоп. (Опять жалко озираясь.) Акоп Закапович Откопян.

Мекин. (Нервно бьет по столу.) Я вас серьезно спрашиваю, гражданин!

Акоп. Не кричите на меня, пожалуйста, гражданин... Из органов! Я не виноват, что у меня мужской пол, и что у нас в Армении так называют мальчиков... Я не мальчик, в конце концов! Обидно, понимаешь, да?! Как что случится где, сразу с меня везде начинают! Это дискриминация, да?! Так, кажется, по-русски?!

Мекин. Пора бы привыкнуть уже. Органы же привыкли, что как где появляется лицо кавказской национальности, обязательно за вами тянется и криминал.

Акоп. А я уже объяснял тут товарищам, что я, не лицо кавказской национальности, а лицо закавказской национальности.

Мекин. Разве? Ну-ка, повернитесь-ка еще раз.

Акоп послушно поворачивается.

Мекин. Странно. А очень даже похож на лицо кавказской национальности. И акцент, и клюв соответствующий.

Раздается стук в окно, выходящее на огороды. И голос Лукерьи.

Лукерья. Нашла! Нашла сундук! Мужики, идите, тащите!

Все, кроме Мекина, выбегают на улицу.

Мекин. (Наливая в рюмку.) Ну, что я говорил? Если Мекин взялся, он доведет дело до логического конца. (Выпивает, брякается на стул и тут же засыпает пьяным.)

С веселым шумом и гамом вся честная компания заносит сундук в дом и ставит на стол перед Мекиным.

Евгения. (Глядя на Мекина.) Наши органы в полном… Удовлетворении.

Зина. А что? Может, у него действительно рука легкая? Ведь нашелся сундук в целости и сохранности, вон. И так же закрыт.

Эрнст. И такой же тяжелый.

Евгения. И какой только дурак бросил его в ту же яму? (Смотрит на Макара.)

Макар. Это не я, Евгеш.

Зина. Да и какая теперь разница, кто? Главное, он снова с нами, вожделенный наш сундучок! (Гладит и нежно целует его.)

Лукерья. Именно наш. Это ты верно сказала. Так как, господа хорошие, я уже во второй раз вам его возвращаю, я теперь с вас, с живых, не слезу, пока своей доли не получу. И, так как брат знает обо всем, и он, моя крыша в этом деле. Ему тоже, что-нибудь, теперь отстегнёте.

Акоп. Какой еще брат, слушай?! Я, лучше, тогда вообще отдам его государству, и получу свои верные двадцать пять процентов. Уж законы насчет кладов я все наизусть знаю.

Эрнст. В нашей стране мало знать законы. Надо еще знать специфику делопроизводства. Простой пример об одном кладе, найденном в этой же деревне.

Зина. Это о сапоге с медью, что ль?

Эрнст. Да, именно. Скажи, Зинаида, гражданин, нашедший клад, сдал его государству?

Зина. Да.

Эрнст. И что же получил этот гражданин от государства?

Зина. Два года условно.

Акоп. (Брякаясь, сраженный, на стул.) Почему?!

Эрнст. Гражданин несколько замешкался, то есть сдал его лишь на третий день, после того как нашел. Видите ли, были майские праздники. Но наши органы, как известно, самые серьезные в мире, такое объяснение не устроило. Органы заподозрили, что, кроме левого сапога с медью, должен быть еще и правый, предположительно, с золотом. Эти-то три дня, посчитали они, гражданин и потратил на то, чтобы пристроить золотишко налево.

Евгения. Да, таскали его с год. Из партии, конечно, выгнали. А жена сама ушла.

Акоп. Так был правый сапог?!

Эрнст. Не было доказано. Но, не было доказано и обратное. Кстати, завтра будет тоже три дня, как вы откопали этот сундук.

Акоп. Но почему?! Почему в России, даже клад найти не в радость?!

Эрнст. Да, найди вы его в другой стране, пожалуй, было бы все проще.

Акоп. (Истерично.) Но, в том-то и дело, что Россия, единственное на земле место, где можно еще что-то найти ценное!

Тут слышится захлебывающийся лай всех деревенских собак. Из часов вылетает кукушка, с очень громким: «Гав-гав-гав!» От этого даже Мекин вскочил и заорал спросонок.

Мекин. Не бейте, дядя! Я больше не буду!

Макар. (Глядя в окно, выходящее во двор.) Батюшка Протопоп к нам идет.

Баба Вера. Это и ежу ясно, так собаки только на него лают.

Мекин. Мне с дядей у вас не с руки встречаться. Счас начнет приставать: «Почему на службе не был? Почему на службе не был?» (Прихватывает недопитую бутылку и вылезает в окно, выходящее на огороды.)

Евгения. Сундук-то спрячьте, мужики.

Акоп с Макаром хватают сундук и относят его в сторону зрителей, ставят на пол перед столом на спец. подставочку, на которой он может слегка двигаться (отъезжать) в сторону. Открывается дверь, и в нее, пятясь задом, входит поп.

Поп. (Дрыгая ногой и ругаясь на невидимую зрителю собаку.) Пошла! Отстань! Отстань, бесовское отродье! (Закрывает дверь и, приняв солидный вид, крестясь на икону в красном углу, зычно здоровается.) Мир дому сему! С праздником! С Воскресеньем Господним!

Все вразнобой отвечают на приветствие. И идут к нему за благословением. Первыми Баба Вера и Феня, а за ними уже и другие. В том числе и Дед Демьян.

Поп. (Благословляет, дает целовать руку.) Почему на службе не были? Племяш мой здесь, часом, не появлялся? Хотя, Бог с ним, по воскресеньям я добрый.

Дед Демьян только открыл рот, чтобы просить «наку» у попа, как тот тут же достал из рясы «Чупа-чупс», и сам, крестя, сунул ему в рот.

Поп. Христос с тобой, дедка.

Зина. (К Эрнсту.) Эрнст, пойдемте и мы. (Кивает головой в сторону батюшки.) Сейчас это модно.

Эрнст. Мне это претит. Я еще не нашел своего Бога. (Отворачивается к окну, выходящему на огороды).

Зина, пожав плечами, идет одна, а за ней пристраивается и Акоп.

Поп. (Благословляя Зину, кивает в сторону Эрнста.) А этот, что ж?

Зина. Он еще ищет своего Бога, батюшка.

Поп. (Показывая спине Эрнста кулак.) Жил бы у нас, я бы ему быстро помог отыскать!

Акоп подходит к попу, сняв в клетку с умиленной улыбкой, смиренно скрестив руки на груди.

Поп. (Внимательно присматриваясь к нему.) А ты, сыне?.. Часом, не иудей?

Акоп. (Возмущенно.) Что вы, что вы, батя?! Как можно? Я, армянин.

Поп. (Крестя его уже на ходу.) Ну, это еще куда ни шло. (Подойдя к столу, с благостной улыбкой и, скрестя руки на животе, изучает его некоторое время. Потом оборачивается к Бабе Вере.) А грибки, хозяюшка, сами солили?

Баба Вера. (Подбегая к нему.) Сами, батюшка, сами. И собирали сами, и солили. Ох, и ядреные грибочки вышли. А вы садитесь с нами, батюшка, и отведайте, что Бог послал.

Поп. А что? Не откажусь, пожалуй. (Усаживаясь за стол с торца, лицом к зрителям.) Хотя, и завтракал недавно. Англичане, вон, два раза каждый божий день, завтракают, и ничего.

Женщины, по знаку Бабы Веры, начинают суетливо накрывать на стол, выставляя яства и бутылки.

Баба Вера. И воскресенье сегодня, и собрались всей родней. Двойной праздничек у нас. Жорки, да отца вот, только...

Поп. Видал я Тимофея вчерась. На богоугодное дело его, архиерей ему где-то две машины щебенки раздобыл, он ее охранять и остался.

Баба Вера. (Заминаясь.) Мы так и подумали. Так вот, я и говорю... может, по этому случаю и по рюмочке не грех?

Поп. (С готовностью.) Не, не грех, по рюмочке никогда не... Гм-гм... Особенно, когда нет строгого поста и компания хорошая... и повод подходящий... и трапеза соответственная.

Баба Вера. А вы что будете, батюшка? Водочку или самогоночку?

Поп. (Крестя трапезу.) И пиво! Если можно?

Баба Вера. Евгенья, грибки с огурчиками поближе к батюшке.

Поп. И капустку! Я ее тоже, очень уважаю.

Баба Вера. (Ставя тарелку с мясом перед попом.) А вот и гусятинка. После вчерашнего осталась ножка. Не побрезгуйте, батюшка.

Поп. (Подозрительно и нахмурясь, смотрит на большой гусиный окорочек. Осторожно тычет в него вилкой.) Что это, ты говоришь?

Баба Вера. (Волнуясь.) Нога... гусиная... Гусь это...

Поп. Гусь?! А я думал - жаворонок это. Так, на один зубок мне. Ха-ха-ха! Да шучу это я, хозяйка, шучу я так! Вы еще не знаете, как я дома над матушкой шучу. Такую хохму порой устрою, она аж плачет. Да, ха-ха-ха!

В это время Василий наполняет рюмки.

Поп. (к Бабе Вере, тихо.) А что, кружечки в этом доме нет? Из рюмочки у нас дома матушка только корвалол пьет.

Василий. (Тихо) Это ж надо? С попом пью. Ну, чудеса!

Баба Вера. (Приносит попу пивную кружку.) Такая пойдет?

Поп. В самый раз, хозяйка, угодила. (Громко. Ко всем.) О вкусах не спорят. Так ведь, братья? Французы винцом себя тешат, англичане виски потягивают, немцы пиво. А вот я люблю по «мерзавцу» вдарить!

(Все недоуменно переглядываются.)

Баба Вера. (Растерянно.) А у нас такого, вроде, и нет.

Поп. Это коктейль я такой делаю, очень простой. При желании, на любой гулянке приготовить можно. Чем больше составляющих, тем он мерзавистей. Подайте-ка водочку. (Наливает треть своей кружки.) Самогоночку. Вот так. (Наливает еще треть.) И, в заключение, пивка. (Доливает свою посудину пивом.) Господь наградил таким здоровьем, что по раздельности хмель меня не берет. А тратить угощенье попусту, жаль.

феня. А зачем, батюшка, люди вообще пьют? Ведь столько горя от этой водки.

Поп. Все от неумения... и слабости человеческой. Дай молоток дитю. Он себя им зашибет. Хотя молоток, вещь полезная. А вино дано человеку и в радость, и в утешенье. Сколько лет русского человека отучали от церкви? А ведь старушки, и мы, священнослужители, продолжали детей крестить. Душе крещеной очень тесно и душно в безбожном мирке. Ей любви, ей исповедаться хочется. Вот, выпьют наши мужики, и исповедуются друг перед дружкой на кухне, и целуются, и обнимаются, и, как и положено христианам, братьями друг друга зовут. Но, враг человеческий не дремлет, ему это не нравится, он и шепчет: «Выпейте еще». А они, по слабости человеческой, уступают ему, и пьют чересчур, и начинают уже обличать друг-друга, и, в лицо даже, брата своего, бить! Мера во всем, братья, нужна. Мера и сила духа. (Встает с кружкой в руке.) Предлагаю выпить...

Тут вбегает Юля.

Юля. Здрасьте всем! Там! (Показывает на улицу.)

Все машут на нее, чтоб замолчала и не мешала.

Баба Вера. Садись, Юленька, за стол. Потом все. Потом.

Поп. Предлагаю выпить за великую благодать. Чувство меры! Воистину, кто сим обладает, тот счастлив!

Все встают и выпивают. Затем садятся.

Поп. (Закусив, продолжает.) Раз в храм не пришли, слушайте проповедь здесь... Взять меня. В рясе я и в сане, а, думаете, не подвержен искушениям противника Божия? Ошибаетесь, дети мои, денно и нощно идет у меня с ним брань. А он, нечестивый, все наши слабости знает. Вот, почему я такой упитанный? (Протягивает, упреждая, руку вперед.) Знаю-знаю, что вы скажете. Конституция, мол, у меня такая. Всё тоньше и глубже гораздо. Всё - бесовские козни и наша слабость. Вот, пост, к примеру. Необходимый, очищающий душу христианина, период. И его искуситель использует против нас. Ведь именно в пост, на меня, как из ушата, обрушивается информация о колбасе. Именно о ней! Я слышу ее по радио. О ней сообщают в рекламе по телевизору, будь он проклят! Мне слышится разговор прихожан о колбасе даже в церкви! Она снится мне по ночам! Бывает, проснусь в холодном поту, и к холодильнику! Съем огурчик, запью кваском и, помолясь, с превеликим трудом удается уснуть снова. И я! Стыдно признаться! Вроде бы, служитель церкви! Обуреваюсь яростью не к лукавому, а к колбасе! И говорю про себя ей: «Ну, погоди!» Пост проходит. И я, будто с цепи сорвавшись, начинаю мстить ей! Только треск стоит! Луплю ее, бедную, и вареную, и копченую, и жареную! И так дня три. Бросаю уж, когда глаза на нее смотреть не могут, и желудок не приемлет! И, что же за этим? Мне бы успокоиться и остепениться, а я, оставив колбасу в покое, как бы с досады, что больше ей досадить не могу, набрасываюсь на ни в чем не повинные котлеты... пельмени... сало... и прочие калорийные искушения... Уж, сколько раз, и архиерею на исповеди плакался о сем грехе чревоугодия. Да воз и ныне там... И что, архиерей?.. Он еще толще меня... Слаб человек, дети мои, но нам есть на кого равняться в «Житии наших святых»! Выпьем, дети мои, за силу Духа! Чтобы стяжать его подобно им!

Выпивает, и принимается с аппетитом за гуся. Все, тоже выпив, закусывают.

Юля. Батюшка. А можно мне вам вопрос задать?

Баба Вера. (Недовольно машет на нее.)

Поп. Задавай, задавай, дочь моя.

Юля. А почему вас собаки так не любят?

Поп. (Закашлял, слегка поперхнувшись.) Спасибо, как говорится, за вопрос. Ответ прост. Эти твари шерстяные меня не любят за то, что я их не шибко люблю. Еще и в «Ветхом завете» сказано, что животное это не чистое. Хотя, лет 20 назад, и у меня была собака. И я ее... любил. Но она съела кусок мяса...

Макар. И он ее убил! (Тут же получает подзатыльник от жены.)

Поп. Вот, деревня! Ну, ни потянуть, ни дернуть! Все знают! Это, самая настоящая деза! Не на мне сей грех. Матушка хотела хорька отравить, что кур наших душил, раскидала мясо. А собачонка-дура кусок один, видно, и съела. Я деда Демьяна, тогда еще бывшего в здравии, «Кагором» угостил, и попросил зарыть ее. А народ уже целую легенду насочинял, что я сам ее и закопал, и на камне что-то написал. Чистой воды лжесвидетельство!.. Но, выпить я хочу на этот раз, конечно, не за собаку. (Встает, уже пошатываясь. Глядя на кружку.) Ну, и «мерзавчик» у тебя, хозяйка. Прям таки...

Дед Демьян. Дерьмоядерный!

Поп. Именно, дедка!.. Ну, так вот, братья, выпить хочу я за бескорыстие душ ваших и за высокую любовь вашу к матери церкви нашей. (Все переглянулись.) Согрела душу мою новость о том, что выпала удача вам найти ценный клад. И, что вы его весь жертвуете нашему сельскому храму. (Пьет один.)

Слышится кашель подавившихся, падение вилок и, воцаряется тишина, которую нарушает Акоп.

Акоп. Похоже, мне кроме сундука больше ничего скоро не достанется.

Поп. О чем ты, сыне армянине?

Евгения. (Холодно.) Он о том, дорогой наш батюшка Протопоп, что мы сами еще не видали, что в сундуке. А, если не видали сами, как мы можем кому-то, что-то, завещать и обещать. Вот, когда друг с дружкой, промеж себя, разберемся, вот тогда и видно будет, что пожертвовать.

Поп. Хорошо. Церковь сама спешки не любит. Посмотрите, разберетесь, а там и... кинете на наш счет. А пока... Страсть, как хочется посмотреть на клад. Хоть одним глазком, хоть снаружи...

Евгения. (Обведя всех взглядом.) Ну, хорошо. Посмотреть, тем более снаружи, можно. Сундук там, за столом.

Поп. (Встает и, слегка покачиваясь, идет к сундуку. Смотрит на него некоторое время и тихо произносит.) До боли знакомый предмет. (Подходит к сундуку ближе, а тот тихонько отъезжант от него. В недоумении, ко всем, со страхом в голосе.) Видали?!

Все: Нет. Ничего. А что было-то?

Поп. (Вытягивает вперед руку и, крадучись и волнуясь, пытается дотянуться до сундука. А тот, неожиданно, рычит на руку и даже издает громкое: «Гав!» Поп отскакивает в сторону, в испуге крестясь, кричит.) Чур! Чур меня! (Потом, снова обращается к свидетелям.) Слыхали?!

Все, опять: Да нет, ничего. А чего?

Поп. (Уже спокойно.) Ну, тогда это просто мерзавец чудит. (И довольно хохочет.) Ха-ха-ха.

Раздается стук в дверь. И появляется Мекин. Как нашкодивший школьник, потупив взор, обращается к попу.

Мекин. Дядя Протопоп. Вас тетя Пропелена обедать зовет.

Поп. (Строго.) Что-что-что?! (Нахмурив брови, руки в боки, подходит к Мекину.) Сколько раз тебе, племянничек, говорить?! Ко мне надо обращаться, Отец Протопоп! И тетя, тебе не тетя, а матушка Пропелена... (Указывая на пол.) Упал, отжался, десять раз!

Мекин. (Плаксиво.) Может, не надо при людях?

Поп. (Брезгливо.) Это, люди?! (Назидательно.) Это, братья твои. Не стесняйся. Постой! Да от тебя, никак, спиртным разит, а ты при форме!

Мекин. Так и от вас разит, и вы при форме!

Поп. (Подняв палец вверх, назидательно.) Что можно Валааму, нельзя его ослице. Сегодня будешь наказан.

Мекин. (Чуть не плача.) Так, что ж я, ослица, что ли?

Баба Вера. Может, не надо его наказывать, батюшка.

Поп. (Опять назидательно.) Сказано. Наказывай дитя, пока есть надежда. (Резко лезет в рясу и достает секундомер. От его движения МЕ. пригибается, закрывая голову.) Кросс бегал сегодня?

Мекин. Так, ведь, воскресенье.

Поп. Ах, да, я и забыл. Ну, тогда амнистия. (Оборачивается и крестит всех размашистым крестом.) Спаси Бог! (Все хором прощаются, кто как. Поп разворачивает Мекина за плечи и, уже выходя.) Как ты вовремя, с обедом-то, а то чувствую, под ложечкой уже сосет.

(На улице снова лают собаки.)

Баба Вера. (К Юле.) Ну, ты че, сообщить-то хотела?

Юля. Машину ихнюю (Показывает пальцем на Эрнста.) быки опять потолкали к пруду. Но теперь уж, наверно, затолкали.

Зина. Как?!

Эрнст. Так она же накрыта… Этим. Как его?

Дед Демьян. Дерьмонтином!

Зина. Да.

Юля. Так он ведь, тоже красный.

Баба Вера. А у нас другого и не было.

Эрнст. (Бьет расстроенно кулаком в ладонь.) И я, вчера, внимания на это не обратил. Надо глянуть хоть, что от нее осталось. (Выбегает из дома. За ним: Зина, Юля, Макар и Василий.)

Баба Вера. Девчата, давайте, посуду грязную со стола приберем. Чую сердцем, Жорка уже где-то рядом.

Вскоре дверь открывается и появляется Жора с авоськой в руках, в черной морской форме и бескозырке. Слышны женские «Охи» и «Ахи». Строевым шагом он направляется прямо к Бабе Вере и четко докладывает.

Жора. Рядовой запаса Коровин, демобилизованный из рядов Российской Армии, по месту постоянной прописки прибыл!

Баба Вера, протягивая вперед руки, пытается обнять его, но он уворачивается и спешит к столу. Благоговейно кладет на стол свою авоську.

Жора. Осторожно, это дембельский альбом. (Потом отскакивает от стола и дико орет во всю глотку.) Свершилось!.. Дембель! (Бежит на край сцены и орет в зал.) Дембель! Дембель!

(Снимает бескозырку и запускает ее в передние ряды. Бежит в глубь сцены и орет.) Дембе... (Замерев на полуслове и на полушаге, через паузу, спокойно уже идет опять к краю сцены. И обращается к зрителям.) Слушай. Шапчонку-то верни. Погорячился это я. Верни, а?! (Вернули или нет, он бежит, наконец, к матери - Бабе Вере.) Они обнимаются и целуются. Потом и с Евгенией, и с Феней, и с Дедом Демьяном, которому он сразу дает из кармана «Чупа-чупс»).

Акоп. (Подходит к Жоре, протягивает руку и проникновенно произносит.) В каких войсках служил, брат?

Жора. (С улыбкой и готовностью пожать руку Акопу.) В морской пехоте. (Но, тут же отдергивает в испуге руку.) А… Ты мне не брат.

Акоп. (Все еще держа протянутую руку.) Почему, слушай?

Жора. (Глядя на Бабу Веру.) А у меня нет братьев. Правда, мам?

Лукерья. (Ехидно улыбаясь.) А, может, брат? Может, как в индийских фильмах. (Баба Вера, глядя на нее, крутит пальцем у виска.)

Акоп. (Опуская руку.) Ну, тогда, небрат, продай птицу! А?!

Тут же вылетает кукушка и, после возмущенного «Ку-ку, кукишь!», почти успевает скрыться в часах, но останавливается, на нежный возглас хозяина.

Жора. (Оборачиваясь.) Кука.

Кукушка выдвигается полностью и трепещет радостно крыльями. Жора подбегает к кукушке и нежно гладит ее, целуя, а та нежно воркует. Все умиленно наблюдают за этой сценой. Акоп же, с крайним удивлением.

Жора. Ты скучала по мне, кукочка?.. И я... Ты совсем охрипла, бедненькая. А я тебе маслица привез. Танкового.

Вынимает из-за пазухи огромную масленку и льет из нее себе в рот, а потом дает изо рта пить кукушке, как это проделывают с голубями. Та снова, от удовольствия, трепещет крыльями.

Жора. (Напоив птицу.) Кука! Голос!

(Кукушка тут же, бодро, громко и звонко: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!»)

Жора. Кука! Чужой!

(Кукушка лает на Акопа: «Гав! Гав!» Акоп отскакивает от неожиданности.)

Жора. Кука, место!

(Кукушка скрывается в домике.)

Акоп. (С восхищением, тихо.) Да... Против такой любви мамона бессилен. О часиках придется забыть, Акоп.

Баба Вера. Ты Юлю-то видел, сынок?

Жора. Да видел, издаля. Она на пруду с мужиками пихается.

Баба Вера. (Испуганно.) Что делает с мужиками?

Жора. Машину с ними какую-то пихает.

Баба Вера. А ты, че ж не помог?

Жора. (Рукой проводя по горлу.) Я, вот как, за два года напихался. (Задумчиво.) Чего только и куда не пихал...

Акоп. Скажи, Жора, а море, или океан, где ты служил, больше Севана?

Жора. (Возмущенно.) Чего-чего?! (Долго и с презрением смотрит на Акопа.) Да знаешь ли ты, что такое океан?! Да что может сравниться с Тихим океаном?! Кто видел океан, тот не забудет. Его нельзя позабыть и нельзя не полюбить. (Подходит к краю сцены и обращается к публике.) А вы, господа? Любите ли вы океан?.. Нет. Я хочу спросить вас, любите ли вы океан так, как люблю его я?..

Мечтательно глядя вдаль, лирично, сопровождая чтение стихотворения жестами, читает:

Люблю я Тихий океан.

Он редко так бывает тих,

Когда прибой не заглушает птичий гам,

И веет бриз, и выдавляет стих…

Когда он тих, он не кичлив,

И стаи чаек гадят вниз

Ему на голову седую,

Субординацию забыв,

в своей пернатой шумной суе… (Уже тревожнее.)

Как правило, недолго птичее глумленье,

На дне его уж зреет раздраженье!

Беды, из туч, ползет знаменье!

А вот и первый гром взрывает старика терпенье! (Очень тревожно.)

Он забывает, наконец,

Что тихий он, обезумéц!

Сжимая крепко свой... трезубец,

Водý бурлит, как полоýмец!

Гоняя пó морю волны!

Тряся пучин морских бразды!

Старик не знает счёта толком,

А лишь всего до девяти.

Сначала катит малый первый!

А, под конец, девятый вал!!

(Вставая на цыпочки и поднимая руки вверх.)

Играя так на слабонервных,

Салаг! Из тех,

кто в море раньше не бывал...

В такую жуткую годину!

В такую гадь и непогодь!

С морпехами выводят корабли… кретины!

Что им до нас? Им утони все хоть!

Мы ищем-рыщем по приказу,

Того, кто посягнул на наши острова!

Мы их найдем. И истребим заразу!

Ну, а пока... Блюем с борта. (Лирично.)

У наших мичманов… такие ласковые руки,

Такие нежные слова…

Они так ловко, и без душевной муки,

Нас отдирают от борта,

Кидая в море словно тюки,

На штурм чужого нам фортá.

Всех, чей жилет сумеет плавать,

На берег выбросит волна,

Из глотки вытряхнув ракушки! (Дико кричит.)

На штурм, морпехи!!! Гип-гип. Ура! Гип-гип. Ура!..

Напуганный, без боя враг сдается!

И чё им не сдаваться? Наша же братва!

Отбили у своих свои же,

Как будто те, что надо, острова?!

В кораблики играют командиры,

А пацанам морока и беда...

Пересчитают после всех старшины,

Нальют живым по кружке... киселя.

Контрадмиралам-адмиралам

Подарят джипы, ордена.

А нам?.. Жди шторм, и снова в бой за славой!

В поход на нового врага!..

И, все равно, люблю я Тихий,

На свете самый русский океан!

Когда он будто пьяный-дикий!

Когда он мирно дремлет, словно в стельку пьян!..

Жора. (Прочитав, сей стих, отходит от сцены, но вдруг, будто что-то вспомнив, возвращается к ее краю и тихо вопрошает, обращаясь опять к зрителям.) А интересно, все-таки, каков же он, этот Тихий океан?.. На ученье меня так ни разу и не взяли. То солярки не было, то места на корабле всем не хватило. А из моей хлеборезки моря не видать. Так, за два года, его увидеть и не пришлось. Даже издали... (Вздыхает.) А так хотелось. Хоть одним глазком. Хотя все, может, и к лучшему?.. Говорят, он глубокий, океан-то... А я... Плавать не умею...

Акоп. (Наливая в стакан водки.) Давай, воин, выпьем за тех, кто в море!

Жора принимает из его рук стакан и, чокнувшись, залпом выпивает.

Баба Вера. (Утирая глаза.) Да… Натерпелся ты, видать, сынок.

Жора. (Закусывая.) И не говорите, маманя. Комбат, буйный алкоголик-хроник! Старшина, маньяк-садист! Деды – лютые звери!.. Вот, какой размер головы у меня, маманя, до армии был?

Баба Вера. Пятьдесят четвертый.

Жора. А сейчас, пятьдесят седьмой.

Евгения. (Ехидно.) Поумнел, что ль?

Жора. (Простодушно.) Ну, прям? Набили. Деды чуть что, по башке... Сначала, на первом году, распухала. А на втором, уже закостенела.

Акоп. Три размера, Жора, это норма. У меня то же самое было.

Евгения. Хватит о шишках. Давайте о приятном. Жорик, мы нашли клад, там и твоя доля, и теперь все болячки твои в прошлом. А в будущем – беззаботная жизнь.

Жора. (Перестав жевать и глядя на Бабу Веру.) Правда, мам?

Баба Вера. Правда, сыночек. (Опять утирая глаза краем платка.) Вон он, за столом.

Жора. И мне хватит на велосипед?

Акоп. На хорошую иномарку, солдат. Какой еще велосипед-мелосипед?

Жора. (Радостно.) Ура!

Входят все, кто толкал машину, кроме Юли. Сестры подбегают к брату, обнимаются и целуются, потом и Макар, и Зина, и Эрнст. Входит, наконец, и Юля.

Звучит лирическая музыка, все устремляют взоры на молодых, а они, друг на друга. Но Юля, в отличие от Жоры, смотрит несколько странно, ее взгляд больше походит на гипнотический взгляд змеи, устремленный на лягушонка. Тело ее подалось вперед, шея вытянулась, руки несколько сзади и согнуты в локтях, ноги потихоньку подкрадываются к «жертве». Когда до Жоры остается метра три, он вдруг срывается с места и убегает с криком: «Не поймаешь, не поймаешь!» Делает несколько кругов вокруг стола, но оказывается, все-таки, в объятьях Юли. Она железной хваткой сжимает его шею и увлекает в долгий поцелуй. Когда же чуть выпускает его, перевести дыхание, он кричит в ужасе: «Мама!» Но Юля повторяет с ним опять предыдущий опыт. Он машет руками, но не может вырваться, и тогда сестры, видя, что скоро ему, пожалуй, и конец, растаскивают их по разным углам. Зина оттаскивает и усаживает на отдельный табурет Юлю, а Евгения – Жору. Молодые, оба, никак не могут отдышаться, а женщины обмахивают их, как боксеров, полотенцами.

Жора. (Обретает, наконец, дар речи, и плаксиво спрашивает Евгению.) Чё ей надо от меня?

Евгения. Ты уже большой мальчик. Сам должен понимать.

Юля. (Услышав.) Как что, Жорик?! Ты писал почти в каждом письме, что, как дембельнешься, сразу поженимся.

Евгения. Понял, теперь, что ей надо?

Жора. Я, может, и дембельнулся, но еще не настолько... В каких еще письмах?

Юля. В своих!

Жора. Я никому не писал писем. Мне в армии не до писем было.

Баба Вера. Ну, нам-то точно не писал, это факт. Но ей-то, кажный день почтальонша письма таскала от тебя. Это вся деревня знает.

Юля. Вот же, твои последние письма. (Вынимает из-за пазухи несколько конвертов.) Вспомни, как ты называл меня в них?

Жора. (Морщит лоб, потом беспомощно выдыхает.) Не помню. Потому что не писал, а, значит, не называл!

Юля. (Нервно достает письмо из конверта.) Вот: «Милая нерпочка моя! Скорей бы дембель. Скорей бы наша свадьба. Как хочу расцеловать все твои плавнички, начиная с хвостового, и кончая брюшными».

Зина. Как сексуально, черт возьми.

феня. Как трогательно.

Евгения. Наш «Кузьма» на такое не способен.

феня. А вы дайте посмотреть ему почерк, пусть удостоверится.

(Зина несет письмо Жоре.)

Жора. Да я свой почерк могу и не узнать. Я его плохо помню. Вы посмотрите адреса.

Зина. (Читает.) Чукотка, в/ч 384858, Коровúну Г. А.

Жора. Ну, вот, я так и знал. В этой части, - она учебная, я только первые два месяца провел. Это учебка железнодорожных войск. Там из меня туннельщика хотели сделать. Не вышло у них меня выучить. Говорят: «Таких твердолобых еще не видали. Только, - сказали, – на пушечное мясо и пригоден». И отправили в в/ч 394959. Отдельный батальон морской пехоты. А там, как посадили в хлеборезку, так я там и просидел в ней все два года. Уж лучше хлеб резать, чем туннель в Америку секретный копать. Там можно и в плен угодить. Правда, мам?

Баба Вера. Не знаю, сынок. В этих делах я не смыслю. Но смыслю, что я виновата, что дала этот первый адрес ей. Ты ж не писал, что потом перевели тебя.

Юля. Но кто ж писал мне тогда из той части? Все два года? Может, Жорочка, ты из-за клада передумал жениться на мне, и теперь вот путаешь всех?

Жора. Клянусь хлебом!.. Всем, который я перерезал за два года, я никогда не хотел жениться. Я хочу скорее купить машину и кататься на ней, кататься, как дядя Макар на своем «Запоре».

Баба Вера. Жорка, я думала, ты хоть в армии повзрослеешь, да поумнеешь, а ты…

Евгения. Я же говорила вам, мама.

феня. Не созрел он, видно, еще семью заводить, Юленька.

Юля. А что ж мне-то теперь делать?

Зина. Ждать, когда созреет. А, если честно. (На ухо.) Найди себе другого жениха.

Входит Тимофей и бодро здоровается.

Тимофей. Здравствуйте, мои дорогие!

Дочки бросаются отцу на шею, целуются. Зятья здороваются. Тимофей со всеми приветлив, но не сводит, все-таки, восхищенных глаз с Жоры. Наконец, подходит и к нему. Тот встает, застенчиво улыбаясь.

Тимофей. Ну, хорош! А ну-ка, повернись!

Жора. (Поворачивается, довольный, из стороны в сторону.)

Тимофей. Хорош, хорош... на тебе мундирчик... Не то, что сам! Ты почему не писал, негодник?! Мать тут с ума сходила, вся информация только от Юли и шла... Ну, да ладно! Прощаем... Всё теперь в прошлом!.. А сейчас, давай, поцелуемся.

Жора. (Косясь на Юлю.) Только один раз, ладно, пап?

Тимофей. Долго с Юлей будете целоваться, а мы трижды, по-русски. (Целуются.) Смотрю, погоны чистые, а Юле писал, что сержант.

Евгения. В хлеборезке не дают сержантов.

Тимофей. (Оборачиваясь к Евгении.) Эх, женщины. Чистые погоны – чистая совесть. А армия – это огромное хозяйство. Там и кочегары, и хлеборезы, и повара, и шофера, и свинари даже. Я – асфальтчиком - служил, например. А в нашей, такой славной российской армии, при любой должности состоять почетно.

Баба Вера. Раз уж мы, наконец, собрались вместе все, давайте за стол. Солдатик наш проголодался не знай как, наверное.

Тимофей. Уж по домашнему-то соскучился, точно.

Акоп. Нет! Раз уж мы все в сборе, давайте, наконец...

Василий. (Перебивая.) Чур, ларец вскрою я!

Все, хором, хлопая в ладоши: «Давай, вскрывай! Давай, вскрывай!» Жора тоже подхватывает этот клич, как и все. Глядя на него, Тимофей с хитрой усмешкой, соглашается.

Тимофей. Ну, что ж? Раз вы так желаете, то и я не против. Так сказать. Для аппетиту.

Жора и Макар хватают сундук, ставят его на стол.

Василий. (Достает отмычки.) Папрашу! (Он уже хотел было приступить, но... Дверь открываетсяи входит сержант (Корóвин), в общевойсковой форме, и браво здоровается.)

Корóвин. Здравия всем желаю! Сержант запаса Корóвин Геннадий Алексеевич.

Все: Вот это да?! Ничего себе?! Вот кто писал Юльке-то. Наш Коровúн, а этот – Корóвин. Точно, и инициалы такие же. Жора прячется за спинами родных.

Корóвин. (Уверенно подходит к замеревшей Юли, и ласково произносит.) Ну, здравствуй, моя милая нерпочка. Ты извини. Я, конечно, не тот неизвестный мне Жорик, которому ты писала. Мне приносили, просто по ошибке, твои письма. Он, видимо, не жаловал тебя ответами, и я решил сам ответить тебе. Вот так завязалась наша переписка. А потом... Потом я полюбил тебя... Просто по письмам... Я хорошо работал на туннеле...

Евгения. (Перебивая.) Это, что в Америку рыли?

Корóвин. А откуда вы знаете? Ведь это, военная тайна.

Зина. Не все умеют их хранить.

Коровин. Хотя, ничего с ним не получилось. Ошиблись в расчетах, и мы вышли в Сахалине… Ну, так вот, я кое-что заработал. (Волнуясь, бежит к чемодану, открывает его и достает пальто с песцовым воротником и такую же шапку, оленьи пимы.) Разреши сделать тебе вот этот подарок. (Накидывает ей на плечи пальто и надевает шапку. Юля обезумевшая от счастья, бежит к зеркалу. Все расступаются и с умилением смотрят на них. В том числе и Дед Демьян. Даже Баба Вера с восхищением произносит.)

Баба Вера. Вот это жених!

Дед Демьян. (Пощупав пальто, с интересом.) Дерьмо сезонное?

Юля. (Мчится к Коровину и целует его в щечку.) Спасибо, родной! Я тоже полюбила тебя за твои письма.

Коровин. Тогда я прошу твоей руки, раз наши сердца уже отданы друг-другу.

Зина. Боже?! В деревне, и такая романтика?

Юля. Я согласна! С тобой, хоть на край света!

Коровин. (Предлагает ей руку, она берет его под руку.) Ну... Тогда поехали на Сахалин...

Не оглянувшись, они выходят из избы молча, не сводя друг с друга влюбленных глаз.

Лукерья. (Утирая фартуком глаза.) Ну, как в мелодраме.

Когда дверь за ними закрывается, Жора радостно хлопает в ладоши.

Жора. Ура! Теперь она ко мне не будет приставать!

Василий. (Вновь доставая отмычки.) Приступим к делу, наконец.

Тимофей. Никак, и без ключа обойдетесь?

Василий. Не подкалывайте, батя. Не с сейфом «Бэнк оф Нью-Йорк» дело имеем.

Дед Демьян. (Кивая Тимофею на сундук.) Дерьмовочка.

Тимофей. (Ему, тихо) Скорее всего.

Василий поворачивает отмычку, слышится щелчок. В полной тишине Василий. осторожно откидывает крышку сундука.

Эрнст. Предлагаю, для исключения недоразумений, составить тут же перепись извлекаемых из сундука предметов.

Все: Согласны. Правильно. (Эрнст достает записную книжку и ручку.)

Василий. (Глядя на него) Ну? Поехали? (Достает, дрожащими руками, алюминиевую миску.)

Эрнст. (Записывая, вслух.) Миска из белого металла, одна штука.

Евгения. Писал бы сразу, серебро.

Зина. А вдруг, платина? Эрнст знает, что делает.

Василий достает осторожно еще одну миску такого же качества, но поменьше. Эрнст, мельком глянув, делает запись: «Миска № 2».

Зина. Василий, побыстрее. Ну, что там еще?

Василий. Цепь. Толстая и тяжелая.

Евгения. (К Эрнсту.) Желтовато-золотистая.

Макар. Вроде как ржавая.

Зина. Золото, к твоему сведению, не ржавеет, Макар!

Макар. Да я и не спорю про золото.

Василий. Фу! (Вытирает пот со лба.) Наконец-то она кончилась, метров 15 будет.

Акоп. (С улыбкой.) Чем длиньше, тем для нас лучше, я так понимаю, да? (Радостно и самодовольно.) Я нашел... Я!..

Василий. (Достает кожаный ошейник.) Что-то эта вещь мне напоминает. (Задумчиво.) И уж ее к драг. металлам никак не отнесешь.

Эрнст. Как ее квалифицировать?

Зина и Евгения оттесняют Василия от сундука. Василий продолжает, с интересом, разглядывать последнюю вещицу, отходит ближе к сцене.

Зина. Давай, Жень, сама, а то эти мужики любят вечно резину тянуть.

Евгения. (Потирая руки.) Так, кажется, меха пошли. (Осторожно достает какую-то страшную шкуру.) Интересно, соболь это, или бобер?

Зина. А, по-моему, шиншилла. (Передает ее Фене.)

феня. (Со вздохом.) Чья бы ни была, она лезет уже.

Эрнст. Тогда, я ее в реестр не вношу.

Зина. Драгоценности доставай, хватит с мелочью-то возиться!

Евгения заглядывает в сундук почти с головой, потом вынимает голову и обводит всех безумным взглядом, снова смотрит в сундук и, с возгласом не то испуга, не то удивления, падает на руки родственников.

Зина. Нашатырю ей, и отойдет! Такое бывает с непривычки. Алмазы в жизни не видала, в деревне-то своей. (Запускает руку в ящик и извлекает, под испуганные крики родни... кость. Тут же падает в обморок сама, со словами.) Скелет Дракулеску!

За ней падают Жора и Баба Вера.

Тимофей. (Командует Деду Демьяну.) Тащи воды! Все ведро!

Макар играет с цепью, а Василий, прохаживающийся вдоль сцены, прикладывает ошейник к своей шее и бьет себя по лбу.

Василий. Эврика! Вспомнил, что это!

В это время Дед Демьян отливает из ковша от обморока женщин.

Василий. (Кричит всем.) Это, ошейник собачий! Ошейник!

Макар. А это цепь, на которой собаки сидят. Она железная. Не золотая. Золотая у кота была, который на дубе жил...

Евгения. Дуба я чуть не дала. (Встает.)

Зина. (Тоже поднимаясь, плаксиво.) Значит, не клад это?

Баба Вера. (Вставая и отряхиваясь.) Гроб это. Акулина не наврала.

Зина. Как же не наврала? Кости-то похоже собачьи, а не Дракулеску?! Я, из-за нее, чуть концы не отдала.

Жора. (Вставая.) Я тоже из-за вас чуть не помер. И вы хороши! Обнадежили: «Клад! Клад!»

Феня. (Разочарованно.) А это всего лишь ящик с останками бедной собаки.

Акоп. (Заглянув в ящик, беспомощно.) Все! Клад-фикция! Я пропал! Соседи закатят теперь пир! Ведь я маме послал телеграмму домой, что еду на «Мерседесе» строить новый дом… Какой позор?! А теперь меня еще и посадят, за неуплату алиментов. (Падает тоже в обморок.)

Дед Демьян. (Спешит отливать Акоп.)

Лукерья. Я так и знала! Где такие усы и носы (Показывает на Акопа.), там один обман и неприятности! (Уходит, хлопая дверью.)

Евгения. Так мои лучшие бусы и прикарманила! Теперь клещами ведь не выдерешь!

Эрнст. Пойду, с машиной пАкопаюсь.

Василий. (Разочарованно, чуть не плача.) Какой может быть клад, когда Вася рядом. Вечный неудачник!.. Люди миллионы воруют, да еще в Думе какой-нибудь после сидят, а я за каждую скотину честно в тюрьме отсидел. А тут, вдруг, клад задаром?! (Зло, показывая дулю.) Шиш тебе, Вася! Шиш! Вечный шиш! Родился колхозником, и помрешь в навозе!

феня. (Бежит успокаивать мужа.) Успокойся, Василек! Ну, ведь жили же и без клада… Детки наши – вот самый дорогой клад!

Евгения. А нам с Макаром опять возить навоз на «Запоре» и смешить земляков...

Зина. (Напевает: «Прощай Америка, в которой не был никогда...» (Со вздохом.) Всего сутки я и была-то богатой... И то – виртуально... В мечтах...

Жора. И я без колес остался...

Тимофей. Заработаешь! Какие твои годы?! Может, хватит ныть?! Хлюпики! (Подходит к сундуку, быстро все складывает в него и, достав ключ из кармана, закрывает его на замок.)

Евгения. (Удивленно.) Папа?! У вас есть ключ от сундука?

Тимофей. Да. Поп Протопоп сегодня дал. Он вспомнил, что сундук тот самый, в котором он велел похоронить свою почившую суку-Дюймовочку. Со всеми ее пожитками. Чтоб матушку не расстраивать. А отец не придумал лучшего, как на нашем огороде ее закопать.

Зина. А к попу, как графский сундук попал?

Тимофей. Графья Живоедовы были людьми набожными, и многие вещицы свои храму жертвовали. А в церкви все долго хранится, вот и он, лет двести, со слов попа, в подвале пылился. После революции наши мужики, по темноте своей, усадьбу ихнюю по камешку разнесли. Графья, из обиды, навсегда за границу и подались.

Евгения. А румын Дракулеску? Они, его потомки?

Тимофей. Да не было на нашей земле никаких Дракулеску! Живоедовы – старинный русский род.

Зина. (Зло, показывая кулак.) Ну, Акула! Погоди! Я тебе космы-то повыдеру!

Евгения. Вместе это проделаем!

Тимофей. (Хлопая по сундуку и обращаясь к Деду Демьяну.) Все, дед! Уноси на место эту бяку, где она и была.

Баба Вера. Да он уж, видно, ночью пробовал ее уносить.

Акоп. Нет-нет. Я виноват! Я! Хотя, виноват сначала, конечно, один проклятый пионер. Еще в юности прочел я в газете, что один пионер приехал на каникулы к своей бабушке и, сразу взялся за лопату. Перерыл всю деревню и лес. Оказывается, начитался книжек про клады, и сам решил отыскать хоть один. Все над ним смеялись. А он, под конец каникул, возьми, да найди клад! Правда, вскоре он исчез бесследно, вместе со своим кладом. Ну, а я? Я заразился кладоискательством на всю жизнь. Я стал профессиональным кладоискателем, а для посторонних был почвовед. Я уговорил всю родню, вбухать свои деньги в мои поиски будущих кладов. А клада - как нет, так и нет. А родня теперь ищет меня по всей России. А на кости мне всегда везло... То, бивни моржа. То, позвоночник ящера вырою. Недавно, на Магадане, половину мамонта откопал. И вот теперь... собака. Опять ничего стоящего… Я всех в заблуждение ввел. Я и верну эту Дюймовочку на место. Зарою, как и было. (Берет ящик и выходит с ним из избы.)

Тимофей. (Подходит к краю сцены и, встав лицом к зрителям, зычно командует.) А ну, рро-д-ня! Слушай команду деда! В одну шеренгу ста-но-вись!

Первым, у правого плеча Тимофея, встает Жора с ворчанием: «И здесь дедовщина». Уже к нему, пристраиваются и все остальные. В том числе и Дед Демьян.

Тимофей. На первый-второй рас-счи-тай-сь! (Когда рассчет заканчивается, отходит от шеренги и встает к ней лицом.) Ну, раз все в сборе, повторяй теперь за мной. (Стучит себя по голове.) Делай все! (Все стучат, и раздается громкая, разных тонов, дробь барабана.) О чем это говорит? (к Жоре.) Скажи вот ты, сынок.

Жора. Как будто на бубнах играют шаманы.

Макар. Так негры дубасят в пустые тамтамы.

Тимофей. Все проще. Это значит. Что головы у вас есть. Идем дальше. (Вытягивает вперед руки и шевелит пальцами. Все повторяют.) А это, что означает? Теперь ты первый, Макар.

Макар. Так я делаю корове массаж.

Тимофей. А значит?

Макар. Значит, у нее мастит.

Тимофей. А если еще подумать?

Макар. Значит, у коровы есть вымя.

Тимофей. Вот ду... Это значит, есть чем делать. Руки, значит, у тебя есть. Поехали дальше. (Начинает топать поочередно ногами. Все повторяют. Но, с бóльшим рвением, Жора и Макар.)

Макар. (Радостно.) Так месят кизяки.

Тимофей. А значит?

Макар. Значит, ноги после мыть.

Тимофей. Молодец, раз произнес слово «ноги». Значит, они тоже есть. (Начинает прыгать. Все повторяют. Жора и Макар, выше всех, с глупыми смешками. Тимофей переходит на приседания, а за ним и другие. Он останавливается, останавливаются и все.) Ну, а раз вы способны прыгать и приседать, то и здоровья у вас предостаточно.

Макар. И что это значит?

Тимофей. Это значит, что, обладая всем этим, уже невозможно быть несчастливым. Вы уже богачи! Все это бесценно! И досталось вам от Бога задаром, а вы не цените. Ведь многие не имеют и этого. Вся страна мечтает найти чемодан с деньгами, или в лотерейку выиграть! Задаром рай на земле заполучить. Богу сверху все видно, он знает, кому что дать. А излишества еще никому на пользу не пошли. Ты дышишь? Вот, и радуйся! А появилась мечта? Трудись – и достигнешь ее. А забивать башку химерами, глупо и неблагодарно. Если только ныть, и не ценить то, чем обладаешь, то, как говорит отец Протопоп: «У того и это заберется, и другому отдастся». (Все замерли, опустив головы, будто провинившиеся, и, на некоторое время, установилась полная тишина.)

Но вот, послышалось гудение мощного мотора и скрип тормозов на улице. Какие-то отрывистые команды. Дед Демьян подбежал к окну и тут же, обернувшись, с округленными от страха глазами, сообщает.

Дед Демьян. Дерьмовоз! Дерьмовоз! (И в ужасе побежал за печку прятаться.)

За ним в окно выглянул и Василий. Он тоже, в страхе, сообщает.

Василий. Автобус с омоновцами!

Никто ничего не успел сообразить, как дверь распахивается, вбегают три омоновца в масках. Сержант, прапорщик и майор, толкая на пол приведенного за шиворот Эрнста, орёт во всю мощь своей глотки.

Майор. Все на пол, живо, а то гранату брошу! И руки за голову! Все падают, кто, где стоял.

Майор. (К прапорщику.) Командуй, прапор, чтоб оцепили дом, и проверили все постройки и помещения во дворе!

Прапорщик. Есть, товарищ майор. (Выбегает во двор, и слышится уже его вопль.) Окружай! Проверяй!

Майор. Где сундук с бриллиантами?! Куда дели?!

Тимофей. Так ведь он...

Майор. (Перебивая) Молчать! Все равно выбью из вас признания!

Дед Демьян. (Выходит из-за печки и, подойдя к майору, просит.) Наку. Наку.

Майор. (Хватаясь за кобуру, грозно.) Чего-чего?!

Дед Демьян. Наку.

Майор. (Расстегивая кобуру, грозно.) Счас, я тебе дам наку! (Достает, вдруг, из нее «Чупа-чупс» и, с сожалением, протягивает Деду Демьяну.) На бери, пацан. Свою отдаю. Солдат ребенка не обидит. (И, повернувшись к Деду Демьяну спиной, протирает вдруг зачесавшийся глаз.)

Дед Демьян. (Залезая на печку с конфетой за щекой, как всегда, от восторга, сообщает.) Дерьмо!

Майор. (Резко оборачиваясь.) Кто?!

Сержант. (Испуганно.) Кому это он, товарищ майор?

Майор. (Внимательно посмотрев на сержанта. и, отходя в сторону, уже равнодушно.) Ну, не мне же.

Вдруг раздается стук в окно, выходящее на огороды.

Сержант. (Громко.) Берегитесь, товарищ майор! (И открывает стрельбу из автомата по окну. А затем бросает туда же и гранату. Слышится взрыв, потом страшный крик Лукерьи.)

Лукерья. Сдаюсь! Сдаюсь!

Майор. (К Сержанту.) Взять живой!

Сержант. Есть! (Делает кувырок вперед и щучкой выскакивает в окно.)

Раздаются ружейные выстрелы, а в ответ, автоматные очереди. Потом, снова ружейные.

Майор. (Стоя рядом с часами, спиной к ним, к Тимофею.) Эй, пахан! Это твои бандюки стреляют по моим парням?!

Тимофей. Так ведь...

Майор. (Перебивая.) Молчать! Все равно ты у меня расколешься. (Достает пистолет и взводит курок.)

Тут слышится подобное же клацанье, выскакивает кукушка из часов и, впившись майору между лопаток, глухо кукует мужским басом: «Ханде-хох»

Майор. Понял. Не баран. (Бросает пистолет на пол и поднимает руки вверх.)

Кукушка скрывается и, в это время, открывается окно, выходящее на улицу, в него пытается втиснуться и что-то сообщить прапорщик, но майор делает молниеносную «вертушку» и бьет ногой того в голову. Прапорщик рухнул на улицу. Майор поднимает пистолет и засовывает его в кобуру.

Входит в дверь сержант, заводя за бусы чумазую и в лохмотьях, от взрыва, напуганную досмерти Лукерью.

Лукерья. (Увидев грозного майора.) У меня до вас важное сообщение!

Сержант. Сдалась без сопротивления. Какой-то бородатый террорист ведет по ребятам стрельбу из ружья, из соседнего дома. Мы его уже окружили… Товарищ майор (Кивая на окно, выходящее на улицу.), а за что это вы товарища прапорщика?

Майор. За дурацкие шутки. (Подходя к Лукерье и строго глядя на нее.) А вы, мадам, не собираетесь случайно со мною пошутить?

Лукерья. Нет-нет. Я, серьезная женщина.

Майор. Мне нравится работать с серьезными женщинами. Кстати, вы напоминаете мне моего отца. Хотя я его никогда не видел. Мама говорила, он тоже не любил умываться. М-да. Ну, что ж, пройдем к столу?

Майор и Лукерья садятся за стол друг против друга, а сержант становится у нее за спиной в позе эсэсовца, широко расставив ноги, рубашка с закатанными рукавами.

Майор. Слушаю сообщение, мадам.

Лукерья. Сынок, нельзя ли без маски? А то так боязно. Еще стреляют, как в боевике. Я вся трясусь, прям.

Майор. Думаете, без маски будет лучше?

Лукерья. Ага.

Майор. Ну, как хотите, мадам. (Снимает маску, а под ней... Лицо негра! Лукерья визжит от неожиданности и падает в обморок.) Вот она, реакция махрового апартеида. Сержант, воды расистке! (Поворачивается к залу.) Спасибо папочке за фейс. (Проводит пальцем овал вокруг лица.) Подарок из Африки. Мать его! Только на работе и чувствуешь себя человеком. (Наливает водки в стакан и выпивает, не закусывая и надевает маску.)

В это время, уже приведенная сержантом в чувство, с помощью воды, Лукерья вновь садится напротив майора, с еще большим страхом глядя на него.

Майор. (Стуча по столу.) Где сундук?!

Лукерья. (Кричит, в тон ему.) Кавказец спер!

Майор. А бриллианты где?!

Лукерья. Их не было там! Там дохлая собака была!

Майор. Стоп-стоп. Кавказец, говоришь?

Лукерья. (Тоже уже спокойно.) Ага. Лицо кавказской национальности.

Майор. Плевать на бриллианты. (Радостно.) Недочерный, значит? Ну, теперь-то я отведу душу!

Является прапор, держась за больную голову.

Прапорщик. Товарищ майор, террорист взят в плен. Местным лесником оказался. Пьяный. Говорит: «Думал, немцы вошли в деревню и насилуют сестру».

Майор. Патриота в автобус пока, а там в наш подвал! Этого, губастого, как его?

Квакера?

Майор. Да. Тоже вези в подвал, за дезинформацию. За ложный вызов штраф сдерем с газеты. И свяжись с вертолетом.

Прапорщик. Есть! (Выходит.)

Майор. (К Лукерье.) Так, куда его понесло-то?

Лукерья. (Машет на окно, выходящее на огороды.) Туды, на новую шоссейку.

Майор. От нас не уйдет. (Ко всем, вежливо.) Ну а вы, граждане, что разлеглись? Преступник выявлен. И скоро будет обезврежен. Имущество ваше вернем. Вставайте. (Все начинают подниматься, некоторые, продолжая держать руки за головой.) И руки опускайте. Не при коммунистическом режиме живете. А при…

Дед Демьян. (Перебивая.) Дерьмократах.

Майор. Нехорошо, пацан, старших перебивать! Хотя, попал в яблочко. Молодой, а ранний. Толк будет.

Входит прапорщик и подает рацию майору.

Прапорщик. Связались с вертолетом, товарищ майор.

Майор. (Взяв рацию.) Черный тюльпан! Черный тюльпан! Ответь Белой розе! Ответь Белой розе! Где ты?

Из рации слышится, под шум винтов: «На связи Черный тюльпан. Я над новой шоссейкой»

Майор. Видишь ли, кавказца с ящиком?

Черный тюльпан: «Вижу мужиков с носилками. Воруют щебенку».

Тимофей. Е-мое! Надо бежать спасать! (Выбегает из избы.)

Черный тюльпан: «Объект с ящиком появился. Голосует машинам. Пока не останавливаются».

Майор. Веди его до конца! Мы уже выдвигаемся. (Отдает рацию прапорщику.) Командуй хлопцам «по коням». (Обращается уже ко всем.) Он не уйдет от нас. И ответит по всей строгости нашего понимания закона. И плевать, что он украл дохлую собаку! Зло надо пресекать еще в зародыше! Сегодня он украл дохлую собаку... А завтра?! А завтра он украдет живую!.. Или я не прав? (Все молчат. После паузы.) В таком случае... Честь имею, господа. (Отдает честь и выходит из избы.)

Баба Вера. Жалко все-таки квартиранта.

Эрнст. (Отряхиваясь своим париком.) Закон суров. Но, это закон.

Зина. Хорошо, еще так обошлось.

Василий. Все этот стукач, Чвакер! Я уж, думал, меня опять загребут. Еще за собаку я не сидел!

Евгения. Но, слава Богу. Они нашли другого крайнего.

Лукерья. Кавказцу чё? Он откупится. Они все так делают. А вот с брательником моим теперь чё станет?

Василий. Приемы боевые поотрабатывают на нем, с недельку. Да, и пинка под зад. И хватит теперь о грустном. Давайте, лучше, к столу. Да посидим по-человечески. Омон-омоном, а выпить хочется всегда.

Макар. Правда, Вась. Выпьем. Закусим. Попоем.

Жора. Я так думаю, теперь. Ни к чему русскому человеку богатство. Не успеет он его еще, и получить, а уже одни неприятности ему. Лучше я бате помогу дорогу строить.

Василий. (Наливая в стакан.) Согласен с тобой, Жорка. Если честно, я давно заметил, что заработанная водка куда слаще краденой. Всё незаработанное, оно и уходит – как приходит.

Баба Вера. Вот именно. Жили и без сундуков неплохо. Как отец говорит? От излишеств человеку только вред. Особливо нашему. Ведь он к ним, не привыкший...

Все чокаются рюмками. Из-за стола выходит Евгения и, приплясывая, запевает веселую частушку:

Нас пугали, в нас стреляли,

А мы устояли!

Нас травили, нас дурили,

А мы всё живые!

Все подхватывают:

Припев: Опа-опа! Америка-Европа!

Опа-опа! Америка-Европа!

Пьем, поем и слез не льём.

Русские мы люди!

А кто хочет нас изжить...

Хрен ему на блюде!!!

Припев: Опа-опа! Америка-Европа!

Опа-опа! Америка-Европа!

КОНЕЦ

ВОЖДЕЛЕННЫЙ СУНДУЧОК

АКТ ПЕРВЫЙ