"Эх,Россия" Антон Голик

ЭХ, РОССИЯ!..

Громову А.В.

Проснувшись утром, Иван торопливо вскочил с кровати, но тут же повалился со стоном на постель. Боль напомнила, что нога-то сломана... Он поискал глазами костыли и, встав на них, заковылял в туалет в направлении кухни...

«Вроде, уж и дом новый, и конец ХХ века, а в нашей стране продолжают ставить «сортиры» чуть ли не в кухне. Эх, Россия!» – с горечью подумал Иван... На кухне, за тонкой стенкой, кто-то гремел посудой.

«Люся, - догадался он. – Наверное, опять на дачу собирается. Каждый день туда мотается. Не отпуск у жены, а - сплошная «пахота».

Иван ненавидел дачу. Он был заядлый рыбак и охотник. Но, три года назад по глупости согласился на уговоры жены купить ее, мол, ягоды для детей, витамины, овощи... Не думал тогда, что перечеркнет ему дача напрочь и рыбалку, и охоту, и все выходные, и даже отпуска. С ранней весны до поздней осени, все свободное время, приходилось вкалывать на участке. Дел там, он понял, никогда не переделать. А потому работал на даче с прохладцей, спустя рукава, только по командам жены. И мечтал в глубине души, что настанет счастливый день, когда они ее продадут...

Люське же, наоборот, очень нравилось работать на своих шести сотках. Она с удовольствием копалась в земле. Любила и сажать, и прививать, и поливать. По сравнению с соседскими, их участок выглядел очень даже ухоженным. Так, вообще-то, и должно бы быть. Люська – деревенская, да и по натуре - бойкая, хваткая. Любая работа горела у нее в руках, что дома, что на даче, что на производстве. Но где уж действительно было ее место, так это на рынке. Уметь торговать не каждому дано. Когда наставал ягодный сезон, а ягоды у них всегда было много – и клубники, и малины, и вишни, - домой ее не несла. Только детям поесть, остальное всегда распродавала. Умела и товар похвалить, и нужное словцо найти для покупателя, и с соседями на рынке отношения наладить. Денежки быстро в уме считала. В удачный сезон они выходили немалые. А какая женщина не любит деньги?!

В нынешнем году бедной Люсе все приходилось делать одной, Ивану Бог дал своеобразную передышку. Глядя сейчас на свою ногу в гипсе, он думал: «Нога сломана – это плохо. Не могу ездить на дачу – это хорошо».

- Ваня, я ушла! – услышал он голос жены, а затем поворот ключа в замке... И все... Опять убежала. Не взглянули даже друг на друга, ни словом не перекинулись.

Выйдя из туалета, Иван протиснулся в такую же тесную ванную, помыв руки и слегка умыв лицо, стал рассматривать себя в зеркало. А нос между тем уловил запах духов из коридора.

«Сильно как надушилась? И зачем на дачу так душиться? – подумал Иван. – Когда со мной ездит, не душится... А, может, и душится? Че-то не помню».

Внимания давно уже не обращал: ни чем душится жена, ни во что одевается. Да и на многое другое. Устанешь обращать. Женаты давно. Да и до брака они уже близко знали друг друга. Еще до армейской службы. А в армии она заваливала его письмами. Благодаря ее посланиям, он постоянно чувствовал рядом ее присутствие. По два-три письма в день! Ребята завидовали. И в каждом письме: «Люблю, целую, жду...»

Эти слова тогда здорово поддерживали и согревали. Не то, что письма родной сестрицы, у которой весь мир вечно в темных красках: «Иван, не верь Люське, крутит она тут, пока ты служишь». Прямо не писала, как крутит, с кем крутит, а только, что чувствует, мол, она эту вертихвостку, и видит ее насквозь... Уж такая чувствительная, уж такая всевидящая, а что под носом собственный муж гуляет всю жизнь, это вот она не разглядит все никак...

А Люська всегда любила только его! Иван был в этом уверен. И в любви первая ему призналась, он за язык ее не тянул. А их первая близость? Сама его затащила в постель. И гордился он этим до сих пор. У него она была первой женщиной. Он в тот раз немного выпил, но она-то трезвая. Сейчас-то не пьет совсем, а уж тогда – тем более. Даже под хмельком, когда обычно смелеют, он не решался пойти дальше обниманий и поцелуев. Хотя и очень хотелось, ведь все друзья уже пробовали и считали себя мужчинами. Но Люська, видно, уже тогда видела его насквозь, понимала, что инициативу надо брать в свои руки, что на Ивана надеяться нечего. И рискнула. Тогда, в постели, она в первый раз и назвала его Пиней, видя, что не знает Иван, с чего даже начать. Зато сама она, как показалось Ивану, будто всю жизнь только этим и занималась. Все так ловко и быстро у них получилось, что он ничего толком и не понял. Люся вскрикнула, впилась ему в плечо зубами (видно, от боли). Выползла быстренько из-под него и стала целовать всего и страстно шептать в самое ухо. Что у нее он первый, что он сделал ее женщиной, что она не забудет этот день! И будет помнить и любить его всю жизнь, даже если он и не женится на ней. Было ему восемнадцать, а ей семнадцать. Были они в ту пору юные и глупые...

А сейчас из зеркала смотрел зрелый мужик, крупный, тяжеловесный, с усталым лицом. На вид лет сорока. «Да нет, нет. Моложе. Это просто я небритый, - подумал Иван. - Всего-то тридцать семь. Волос густой, черный как смоль. Ни лысиной, ни сединой пока не пахнет».

Отец его так тот и помер с густой шевелюрой и без единого седого волоска. Это у них в роду. Глаза черные - продолжал рассматривать себя Иван, - нос большой, лоб узкий, губы толстые. Не красавец, конечно. Но запомнил он слова своей первой учительницы Альбины Ивановны, что лицо у него хотя и обыкновенное, но мужественное и волевое. Это в восемь-то лет! И тогда, и до сих пор эти слова ему очень нравились. И, благодаря им, каждое утро глядя в зеркало, он вспоминал Альбину Ивановну. Ни раньше, ни после о его лице почему-то никто и ничего больше не говорил. Иван, наконец, оторвал взгляд от зеркала и подошел к кухонному окну. На стекле повисли капли дождя. Он нагнулся, чтобы разглядеть получше небо. Серая, однотонная поверхность его обещала тоскливый, дождливый день. Но не это удивило Ивана. Ведь осень уже была на пороге. Удивило то, что в такую погоду жена помчалась на дачу. Что можно делать там в дождь? Грязь месить?.. Ягоды – это бы понятно. Но они прошли. А яблок путных у них сроду никогда не было. А это, смотри! Вчера приволокла два ведра. Позавчера... Откуда столько? Куда их девать? Он взял яблоко из таза на полу и откусил. Сладкое, сочное, однотонное желтое – будто и не их яблоки. Никогда таких вкусных у них не рождалось. А этот год, Люся говорит, урожайный, и жалко будет, если они пропадут.

«А может, вино на них поставить? – вдруг пришла мысль Ивану. – Жаль, Люська не пьет совсем. Она, конечно, против будет, тем более, скажет, не собирал, так и не командуй. Да, не собирал ни яблок, ни ягоды в этом году. Два месяца дома безвылазно с ногой. И, слава Богу! Не надо мне ни вина, ни дачи вашей».

По натуре Иван был флегматик, ленив, медлителен и пассивен. Прямая противоположность жене. Может быть, потому, что разные такие, и гляделись они хорошей парой, гармонично дополняя друг друга? Иван не любил много думать, особенно о чем-нибудь серьезном, принимать какие-то решения, командовать. Люсе же всё это нравилось, особенно чувствовать себя главой семьи. Брак их казался счастливым и им самим. Особенно Ивану. Никогда, ни разу в жизни он не жалел, что женился на Люсе.

Когда он пришел из армии в красивой форме десантника, замечал на себе томные взгляды многих девчонок. Но природная застенчивость и совестливость не давали смотреть на других. Ведь Люся ждала... Уже через три дня она заявила: «Ну, расписываться ты думаешь со мной или нет?» Как только получил паспорт, они подали заявление в ЗАГС.

Были, конечно, и противники их свадьбы. Сестра, например, сумела настроить и мать против Люси. Та, правда, ничего не говорила Ивану, но часто с горечью вздыхала, глядя куда-то вниз, и повторяла как будто про себя: - Куда спешат? Куда?

Были и девчонки, были и ребята, которые тоже ничего не говорили прямо, но улыбались ехидно и по плечу похлопывали сочувственно. «От зависти», - думал Иван.

Не обращал он ни на кого и ни на что внимания. Потому что Люся заранее предупредила, что злопыхателей будет много. Не любят, мол, люди, когда кому-то хорошо. А им было вместе хорошо и тогда, и сейчас. Сумели построить свое семейное счастье. У них вот, новая квартира с телефоном теперь. В престижном микрорайоне. И хоть и противная, но дорогая, рядом с городом дача. В доме все есть. Единственное, чего, может, не хватает пока, так автомашины...

Автомобиль – мечта и страсть Люси с самой юности. Она всегда, еще когда жила в общежитии, считала, что выйдет только за городского, и что обязательно у них будет свой автомобиль, и, почему-то, обязательно белого цвета. Люся все могла простить Ивану, даже то, что он обыкновенный работяга, простой шлифовщик на заводе. Но то, что он не в состоянии исполнить заветную мечту ее... с этим смириться не могла. Тем более, что почти все друзья разъезжали на своих авто. Что за мужик без колес? Она, правда, и себя винила, когда все деньги ухлопали на дачу. А потом грянули перемены, и как пошли на все подниматься цены почти ежемесячно, что копить на нее стало делом бесполезным. Да и с чего?

Не повезло с машиной. Зато повезло с самым главным в жизни. Повезло с детьми. Люся родила, как по заказу, мальчика и девочку. Старшему сейчас двенадцать, младшей – шесть. А как любил Иван детей?! Даже не ожидал, что способен будет на такую любовь. Он оказался и хорошим отцом, и прекрасной няней. Возился с детьми больше Люси.

Неожиданно зазвонивший телефон, заставил Ивана вздрогнуть.

«Заработал, наконец-то, - подумал он, - вчера весь день молчал, никак связь не наладят. Эх, Россия!.. Хотя... Дело понятное вообще-то, дом-то новый».

- Здравствуй, Ваня, - услышал он в трубке голос сестры.

- Здравствуй, - неохотно ответил Иван. Появлялась она в его жизни редко и всегда с дурными вестями. «Хлебом не корми, дай настроение испортить! Если не умер кто, так заболел – точно...»

- Где твоя?! – огорошила сестренка.

- Кто? – как будто не поняв, спросил Иван.

- Супруга твоя любимая, кто же еще?

- На даче.

- А вчера? Вернее, позавчера, где была днем?

- А что?

- Скажи где, и узнаешь - что?!

- Тоже на даче. - Иван уже почувствовал прилив адреналина.

- А в чем позавчера она была одета?

- Не знаю. А что?

- Вспомни, это важно. Очень!

- Да зачем тебе? – выспрашивал Иван, а сердце тревожно и учащенно застучало в груди. Он напряженно наморщил лоб, но никак не мог вспомнить. Когда нужно, сроду на ум не придет... Сестра молчала.

- Никак не могу вспомнить, - пожаловался как-то по-детски Иван.

- Не помнишь, так и не надо...

Иван понял, что она сейчас положит трубку, и закричал второпях, что на ум пришло:

- В зеленом плаще!

- В зеленом? – удивилась сестра. – Так ведь дождя-то позавчера не было, да и плаща зеленого у нее нет.

- Купили, - не моргнув глазом, соврал Иван.

Через некоторую паузу сестра принялась ворчать:

- Балуешь ты ее, Ваня. Для кого наряжаешь-то? Вспомни, тебе в последний раз что покупали? Как тебе, так на машину копите, а как ей, так...

- Да брось ты... – зло прервал Иван. – Ты спросила, я ответил, говори, что хотела!

- Да... Что теперь говорить-то. Ошиблась, значит.

- В чем ошиблась?! Давай яснее, может, и не ошиблась. Ты редко ошибаешься, - слегка сподхалимничал Иван.

- Да видела я позавчера из трамвая очень на твою похожую. Садилась в машину с каким-то нерусским. Но та не в плаще была, а в серой кофте и черной юбке. Обозналась, видать. И, слава Богу.

- Какая еще машина?! – уже орал Иван. – Какой еще нерусский?!

- Машина белая, на «Волгу» похожа, но, вроде, не «Волга». За рулем кавказец какой-то, с усами, красивый, но молодой больно. Я еще подумала, наша старуха ему зачем? Но нет. Ошиблась. Ну, и ладно. Смотри, ей не скажи. Сейчас-то че? Раньше надо было за ней внимательней приглядывать.

- За своим Семеном лучше приглядывай! – заорал Иван, перебивая сестру. – И брось за нами следить. Обозналась! – передразнил он ее. – Я тебе обознаюсь в следующий раз! – и бросил трубку.

Через пару секунд - опять звонок. Опять сестра.

- Во-первых, Ваня, я для тебя стараюсь. Мне неприятно, когда она при всех моего родного брата Пиней называет. Смеется прямо нам в глаза! Но, Бог все видит. Он выведет ее когда-нибудь на чистую воду. И откроет тебе глаза.. А теперь, Ванечка, ну скажи... пожалуйста... Что ты там насчет Семена говорил, что ты имел в виду? Если что-то знаешь, скажи. Ваня, я ж тебе все рассказываю... – В ее голосе слышны были слезы.

«Вот, дурак-то! – пожалел Иван о своей горячности. – Надо же было ляпнуть про Семена. Теперь обоих замучает. – Он тихонечко вынул вилку телефона из розетки. – Так-то лучше будет, потом как-нибудь выкручусь».

Иван услышал голоса из маленькой комнаты. Наверное, разбудил детей своим криком. В детской, как всегда, сначала был слышен смех, а потом плач.

- Сергей! – крикнул строго сыну. – Не трогай Ленку!

Фраза эта была дежурной. Повторял он ее изо дня в день по тысяче раз. Прежде, чем зайти к детям, снова заковылял в ванную. Ребят скоро загонять умываться, а сам еще не брит. Отец должен быть примером. Вода, вместо положенной горячей (за которую они исправно платили), была чуть теплой. И хотя так было все лето, сегодня почему-то раздражало особенно.

- Эх, Россия, - ворчал Иван, когда в очередной раз порезался бритвой. Всегда он резался новым лезвием, а тут вода холодная да костыли все время падают... И этот звонок сестры...

Отправив детей умываться, поковылял в кухню готовить завтрак. Дети были все лето на нем, но от них он никогда не уставал. Даже готовка завтраков была ему не в тягость, самое лучшее, что у него получалось, - это омлет. По привычке включил приемник.

По нему рассказывали что-то смешное, но он не слушал, было не до смеха. Машинально готовил, машинально время от времени кричал в сторону ванной свою дежурную фразу, а сам впервые в жизни, наверное, так серьезно и сосредоточенно думал.

Наконец, умытые, веселые и беззаботные дети сидели за столом и с аппетитом уплетали приготовленный папкой омлет. Они выстроились, были бодры и веселы, а потому не заметили, что сегодня омлет не получился. Ели, баловались, смеялись. И, конечно, пропускали мимо ушей всякие там дежурные фразы...

«Такие симпатичные, здоровые, прекрасные дети... и ни одной моей черточки, ни граммульки не похожи на меня», - впервые подумал об этом и вздохнул глубоко Иван. Он уже хотел снова проворчать «Эх, Россия!», но не стал, потому что Россия на этот раз явно не при чем.

- Пап, мы к Ваське! – услышал он крик, затем, шум захлопнувшейся двери. Ни «спасибо» тебе, ни «разреши, папа». Сами с усами. Впервые наверное, рассердился он на детей.

«К Ваське» – это на первый этаж. Там трое таких же, и на всех - одна глухая, древняя бабуля. Опять будут весь день ходить на головах. Ну, ладно, может, и к лучшему. Ивану хотелось побыть одному. Но только они ушли, вспомнил о ведре с мусором, оно полное-преполное. Надо было Сережку заставить вынести, но вылетело из головы. Теперь самому пришлось корячиться с ведром на костылях. Он вроде уж и приспособился за два месяца, но задвижка в мусоропроводе неудобная, и отверстие такое маленькое, что попасть в него и не просыпать мимо было просто невозможно. И пришлось-таки Ивану снова вспомнить любимое: «Эх, Россия!..»

Помыв руки, он опустился, наконец, в кресло. Дела сделаны, он один и может спокойно подумать.

- Дура сестра! – проговорил вслух Иван. – «Она, видите ли, ошиблась, а тут психуй и весь день сиди теперь, как на иголках!»

«А почему ошиблась? – поймал себя Иван. – Ведь я наврал ей, что Люська была в зеленом плаще, а значит, она, возможно, и не ошиблась вовсе?!»

Он схватил костыли и бросился в маленькую комнату к шифоньеру. Открыл дверцу... и чуть не упал. Прямо на него с одной вешалки глядели серая кофта и черная юбка.

«Но у какой женщины в городе нет такого комплекта? – успокаивал себя Иван. – Вопрос в том, в нем ли она позавчера была?» Ему уже казалось, что в нем. Но, хоть убей, точно не помнил. Все вдруг вылетело из головы. Но раз есть у нее такая кофта и такая юбка, и висят вместе, значит, вполне возможно, что позавчера сестра видела именно ее! А сестра, и впрямь, редко ошибается.

«Нет! Не может этого быть! Нет и все! Кто угодно, только не моя жена! Ведь мы так хорошо, так спокойно жили, - наивно размышлял Иван. – И возраст уже, и, в конце-концов, у нас двое детей... Да просто убью ее - дуру! Пристрелю, как собаку! И Люська знает меня! Знает же, что я смирный и наиспокойнейший тюлень. Но если меня достать!»

Хоть он и слыл тюленем, но если уж достать. В гневе он ничего не соображал, становился бешеным и неукротимым. Она видела его в драке, когда он не разбирал, кто перед ним и сколько их?! Когда бил, чем попало и куда попало! Иван сам боялся себя в таком состоянии, поэтому старался не пить, если было плохое настроение или компания его не очень устраивала. Стремился уходить от ссор и конфликтов...

«На что рассчитывала Люська, когда решила наставить рога?! Просто выбрала момент, что сижу беспомощный дома с загипсованной ногой, нос никуда не хожу. Думает, ничего не увижу и ничего не узнаю?! Вот, дуры бабы!» – подумал Иван но на этот раз с сожалением.

«Никогда женщинам не верь, сынок! – вспомнил он слова покойного отца. – Если баба захочет, ты ее не остановишь, не отговоришь, не запугаешь. Да и не узнаешь никогда, разве что случайно... И никогда ты бабу не поймешь, и не пытайся. Потому что они сами не знают, чего хотят и зачем... И не ищи причин в себе... Не ломай напрасно голову. Причины все в них самих. Они всегда будут недовольны. Я жизнь прожил... Я это понял... И мать твоя - такая же... И слезы, сынок, у баб ненастоящие!»

Последнюю фразу Иван особенно хорошо запомнил, потому что отец говорил ее почти шепотом, подняв палец вверх, и глаза его были удивленными и, как бы, слегка испуганными. Тогда он не придал значения словам отца, а теперь вот пришлось вспомнить... Вспомнил он, и как жили отец с матерью. Отец пил, а мать молчала. Никогда не ругала его, несла свой крест молча, как будто чувствовала за собой какую-то вину. Отец и умер-то от вина, не дожив и до пятидесяти. Не выдержало сердце. А почему он так пил?..

У Ивана вдруг кольнуло собственное сердце. Еще сорока нет. А уже сердце шалит. «Мрут мужики нынче, как мухи, и все из-за женщин! Эх, Россия! – с горечью подумал Иван. – Распустили мы своих баб, дальше некуда! Дали полную им волю!»

Его Люся свободой пользовалась сполна и всегда. Никогда он за ней не присматривал. Во-первых потому, что, честно говоря, считал ее далеко не красавицей. Хоть и привык к ней, но все равно видел кучу недостатков в ее внешности. И в лице, и в фигуре, даже в интимных местах. Он вообще не допускал мысли, что она сможет раздеться еще перед кем-то. Тем более, сейчас, в тридцать пять. А выглядела она, как ему казалось, так вообще на все сорок. Кому спонадобилась? А если у этого нерусского иномарка, да молодой, да при деньгах. Так девки к нему в очередь должны встать... «А он, взрослую бабу, мать двоих детей зацепил?!. Да нет! Здесь что-то не то, - уговаривал опять себя Иван. – Ну, а ей этот черный-то зачем?»

Иван, по внешности, сам кавказец. Они его порой за своего принимали. Часто на ихнем языке с ним балакать начинали. Такой же черный, волосатый, носастый. Что ей не хватало? Все у него на месте. Да еще, дай Бог, каждому! Ведь Люська же «балдела» от него. «Неужели притворялась? Да нет! Не может быть! – думал Иван. – Не может человек притворяться всю жизнь! Хотя?!. То человек, а то баба... В их шкуру не влезешь. Страшно подумать и стыдно признаться, за всю жизнь он имел только одну женщину – свою жену Люсю. Бывает ли такое в наши дни? Ведь даже друзья, прекрасно зная это, наверное за дурака его считали, а может, и еще хуже. Но, - оправдывался сам перед собой, - виноват ли он в том? Во первых: случай просто не представился, а во вторых: он и сам никогда ничего не искал на стороне. Работа, рыбалка, дом. Охота, дом, работа. Люськи ему хватало. Насчет этого дела она была баба охочая, с понятием. Никогда не отказывала ему и сама частенько предлагала первой, не дожидалась, пока Ивану взбрендит. Как после этого изменять жене?! Нет, если уж сам веришь, то и обманывать не хочется. А потом, дети... Узнай Люська об измене, сразу бы его выгнала! И тогда – прощай детишки! А вырастут, скажут: «Ты на кого, папа, променял нас или на что?» Нет! Этого он боялся, и на это не пошел бы никогда!.. А вот дуры-бабы идут на все! И ни о чем не думают! И ничего не боятся! А чего им бояться? В случае развода, дети с ними остаются всегда. И квартира тоже. И обстановка... Жизнь их круто не меняется. Просто одно существо мужского пола заменит в постели другое... «Эх, Россия!» –сквозь зубы процедил Иван...

Жаль! Ох, жаль, что парочка не ему попалась на глаза!!! Он законопатил бы навсегда этих голубчиков в их же машине.

«Машина! – вдруг больно резануло от виска к виску. – Вот, оказывается-то, в чем соль и суть! Вот где зарыта поганая собака!» Иван зло ухмыльнулся и брезгливо скривил губы. Машина! Вот на что клюнула Люся! До чего бабы – продажный народ! Кто за что, а его жена - за прогулки на машине! Да, может, прямо в машине ее, замужнюю женщину, мать двоих детей, и трахал по всякому этот, этот...»

Иван не мог подобрать нужного слова. От жутких мыслей у Ивана волосы на теле зашевелились. Если бы его увидел кто сейчас, то уж точно бы рассмеялся. Сидел Иван в кресле с выпрямленной загипсованной ногой, подавшись вперед и вытянув вперед еще и шею... Раскрыв рот, всматривался напряженно куда-то перед собой, в невидимое никому пространство. И с удивлением, страхом, злостью, любопытством и сладострастием. Потому что видел не полки с посудой в серванте, а белую иномарку кавказца! Люську свою – в неудобной позе, с неимоверно далеко заброшенными куда-то ногами, и молодого любовника, делавшего с ней всё, что приходило в его косматую, кучерявую башку! И ей всё нравилось! И кавказец был доволен, сладко лыбился во весь усатый рот и показывал Ивану большой палец. Мол, баба твоя – во! У Ивана чуть сердце не выскочило из груди и не упрыгало прочь от жестоких и беспощадных этих фантазий.

- Конец! Убью! – благим матом вскричал Иван и ударил что есть мочи кулаком в ладонь, ставя как бы на этом решении необратимую точку. Он в конце-концов не мальчик! И хотя доверял он Люське всю жизнь в этом вопросе, все равно время от времени спрашивал себя: «А что все-таки... если?..» И всегда ответ был у него один: «Убью!»

Он открыл металлический сейф, достал ружье и два патрона с картечью. Патроны положил в задний карман трико. Собрал старое, но такое любимое двуствольное ружье. Благодаря уходу оно было как новое, почти без царапин, с тугими курками и всегда блестело от смазки. Оружие тяжелое - под стать хозяину - двенадцатого калибра. Холодная сталь стволов... Послушный и исполнительный механизм убийства. Иван, сидя в кресле, вскинул ружье к плечу, прицелился. Опустил и снова вскинул. Так охотники проверяют сноровку и реакцию перед охотой.

Но игру со вскидкой ружья, к сожалению, пришлось прекратить, а то не ровен час что-нибудь зацепишь.

Мужики-то ведь, в сущности своей, если их не злить, - дети. До самой смерти. Потому и любят рыбалку и охоту, и быструю езду, и азартные игры (а игры все – азартные), и спорт, и вообще состязания. Но в каждом из них дремлет и зверь, который выковывался тысячелетиями в борьбе за выживание. Обычно он дремлет, и может, даже, так ни разу и не проснуться, но если его все-таки разбудить... Мужчина, с разбуженным зверем внутри и с оружием в руках - это очень опасно!

«Ну, кого-то там убить, ладно – убьем! – подумал Иван. – А если бы себя? Интересно, смог бы?»

И решил попробовать... Направил стволы в левую часть груди, в сердце. В рот или в голову, зная силу ружья, ни один охотник не стал бы стреляться. Разнесет башку, как арбуз. Мозги размажет и разбрызжет по всей комнате. Как потом здесь дети жить будут? Да и в гробу как без головы? Некрасиво. И мертвому хочется, все-таки, выглядеть прилично... Наверное, потому, чтобы вызвать сочувствие и жалость. Очень даже человеческое желание...

Да, если стреляться, то только в сердце! До спускового крючка рукой не дотянуться, трудно. Но если вставить между спусковыми крючками карандаш, как рычаг, и надавить на него ногой, то все получится, как надо! И проделать это лучше в ванне. Чтобы ничего не испачкать: ванну же легко сполоснуть от крови. Ну и, конечно, надо оставить предсмертную записку детям. Они вырастут, прочтут и поймут его. И будут уважать, любить и помнить отца... Иван попробовал даже сочинять предсмертное письмо:

«Дорогие мои! Любимые мои детки! Сережка и Леночка. Ваш папа ни в чем не виноват... он не виновен... он...» – дальше письмо не пошло, голову накрыл какой-то туман... К горлу подкатил такой ком, что перехватило дыхание. Ему стало до слез, жаль себя.

«А жалеть-то себя, оказывается, приятно», - сделал неожиданный вывод Иван. Дальше он представил себя в гробу. Дети плачут. Неверная жена рыдает. И чей-то голос говорит укоризненно: «Такого мужика сгубила!» От этих слов Люська падает на колени, обнимает его ноги и рыдает еще громче. Потом ему представилось кладбище, его уже накрыли крышкой гроба. Стало темно, душно, страшно... Спешно забивают гвозди. Он ощутил вдруг страшное чувство одиночества, все остаются на свету, в шуме, в жизни – на верху, а его спустили вниз и начали засыпать землей. Земля гулко бьет по гробу и почему-то сразу давит на грудь, стало нечем дышать, не хватает воздуха!..

Все! Представлять себя мертвым было невмоготу! Иван замотал головой и еле стряхнул с себя жуткое наваждение. Кое-как отдышался, но на груди тяжесть осталась.

«Что-то я далеко зашел, - подумал он. – Надо же?! Запах сырой земли даже почуял и прохладу могилы...»

Нет-нет-нет! Баста! Никогда и никого он убивать не будет! Ему уток-то убивать жалко. Стрелял в последнее время без удовольствия, больше по привычке, нравился сам процесс. Сборы, ночевки в шалаше, прогулка с ружьем, костер. Любование природой... Решив никого не убивать, ружье разбирать все же не стал. Отнес его на кухню и поставил за шкаф, прикрыв шторкой.

«Пригодится, под ружьем во всем сознается, а то она баба хитрая, язык подвешен, ото всего отопрется».

Теперь главное – дождаться вечера. А уж когда узнает всю правду, тогда уж!.. Вот тогда!.. А вот что тогда? Он пока не знал. «Ну, ничего, - успокаивал Иван себя, - жизнь подскажет, что тогда!»

На кухне, глянув на часы, удивился: «Ба?! Уже два часа, а гаврики мои не идут обедать. Ну и ладно, обойдутся без обеда, вечером и пообедают, и поужинают заодно».

Хорошо еще, не надо готовить, щи есть в холодильнике, полная кастрюля. Сам сегодня есть не хотел и не мог. Душа ни к чему не лежала. Два часа – вроде бы и много уже, а в то же время и мало. Ведь прояснится ситуация не раньше пяти-шести часов. В это время жена приезжала обычно с дачи.

«Да, но до пяти я сойду с ума!» Самое лучшее средство скоротать время – сон. Иван знал эту истину еще со службы в армии. Солдат спит – служба идет.

«Надо поспать и успокоиться. Люся придет и все объяснит. А может, и не она это вовсе была. И напрасно я тогда себя так мучил. И встанет все на свои места, и войдет наша жизнь в свое спокойное, уютное и счастливое русло..» – уснул Иван, неожиданно для себя, быстро.

Спал без сновидений. Едва закрыл глаза (так ему показалось), услышал громкий, нескончаемо длинный звонок. Резко вскочил на ноги и снова повалился на диван. Опять забыл про перелом... Ковыляя к двери, сообразил, что это дети балуются.

- Сережка, - проворчал, открывая дверь. – Сколько раз тебе говорил, так не звонить, вы ж меня совсем дураком сделаете!

- Это не я, это Ленка.

- Не ври! Это он, пап, - пропищала обиженно сестра.

- Найдешь у вас правду.

- Мама приехала? – поинтересовался Сережка.

- Да нет пока...

Дети и не огорчились больно. Побежали включать телевизор. «Все знают, все умеют, сами включат, сами настраивают. Молодцы!» – не то похвалил, не то пожурил их в мыслях Иван.

Глянул на кухонные часы – половина шестого. Тут вспомнил про звонок сестры, и снова навалились мрачные мысли. «Половина шестого, а ее все нет». В ногах тяжесть свинцовая, сердце будто кто-то сдавил чужой, грубой пятерней. «И как я мог столько проспать? – удивился Иван. – И все же, лучше бы, до нее не просыпался».

- Есть будете? – крикнул он детям.

- Нет, мы картошку пекли у Васьки в духовке, - проболталась Ленка и заныла тут же, наверное, от Сережки досталось.

- Серега, не трогай Ленку, - прикрикнул отец привычно. – Вы что же, сами духовку включали?

- Да мы все лето у них картошку печем, и ничего. Васькины родители знают, - пояснил сын.

- Ну, я спрошу у них, как они знают. Они с работы пришли?

- Да.

- Ну, тогда понятно, почему вы дома.

- Завтра мы у нас будем играть, мы их позвали, - опять проболталась Ленка.

- Молодцы! Обрадовали! А меня, что, вообще ни о чем не надо спрашивать? Был бы я глухой, как Васькина бабушка. Я же с ума с вами сойду!.. Нет! Завтра мать будет с вами сидеть, хватит ей по дачам разъезжать!

- Ну, ладно, пап, не мешай, мультики начались.

«Счастливые, - подумал Иван. – Мне бы ваши заботы. Дурак был в детстве, вырасти побыстрее хотел. Знал бы, что это такое... Вообще бы никогда не вырос. Не вырос бы и все! Так плохо жить взрослому среди взрослых. Одна ложь вокруг. Обман! Измена!»

Иван сидел на кухне, тупо смотрел на яблоки и просто ждал, больше ничего. Думать, предполагать, строить какие-то планы был уже не в состоянии.

Наконец раздался звонок в дверь, и случилось это, все-таки, неожиданно! И дети, и Иван поняли, что это – она. Ребятишки бросились наперегонки открывать дверь. Соскучились за день по мамке.

Иван снова глянул на часы – ровно восемь! Так поздно она еще никогда не приезжала с дачи. Нацепив на лицо, насколько смог, непринужденную маску, сдерживая волнение, Иван двинулся к двери встречать жену. Но хитрить он не умел, он был прямым и простым по натуре человеком.

Дети сами открыли дверь общего с соседями коридора и что-то наперебой рассказывали матери. Наконец, ввалились с шумом все трое в квартиру. Одно ведро с яблоками внес Сережа, другое несла Люся, придерживая повисшую на ней Ленку.

«Да, - думал Иван. – Мать есть мать, она всех дороже, и никто ее детям не заменит». Он даже позавидовал, что дети так радостно встречают ее. И – что они так запросто обнимают мать и целуют. И нет у них к ней ни претензий, ни обид. Он поймал вдруг себя на том, что тоже бы не прочь прижаться к ней, поцеловать даже, оказывается, он весь день очень желал ее. Но звонок сестры и реакция на него не давали в этом сознаться.

Вообще же давно заметил, что когда сидишь вот так дома и ничем не занимаешься, то только об этом мысли и крутятся. А сегодняшний приступ ревности, оказывается, только усилил влечение к жене. Ничего в этой жизни не поймешь! «А, может быть, не копаться ни в чем, ничего не спрашивать? А? – задал вдруг себе неожиданный и провокационный вопрос Иван. – Ведь сейчас так хорошо и покойно, и, может быть, так и будет дальше. А начни копать... К чему это приведет и чем закончится, один Бог знает...»

Хотел, было, взять у Люси ведро. Но та не дала.

- Нет-нет-нет, ни к чему это. Я сама, вон, сынок поможет. Ты у нас больной, мы папочку должны беречь.

Щеки у нее были румяные, от нее веяло вечерней прохладой, свежим воздухом. Глаза блестели тихой радостью, удовлетворенностью. Сейчас она казалась Ивану до боли привлекательной, и голосок – такой нежный и приятный.

Но вдруг, когда Люся проходила мимо него на кухню, Иван уловил от ее волос запах курева. Откуда? Иван не курил, она тоже. Он заковылял за ней, принюхиваясь на ходу к волосам. Смешно? Может быть. Но, только не Ивану. Запах дорогих сигарет. Ивана начала колотить нервная дрожь. Свежие яблоки Люся оставила на кухне, прямо в ведрах.

- Все ели? – обернувшись к мужу и ласково посмотрев на него, спросила Люся.

- Да, - почему-то соврал Иван.

- Нет, - хором ответили дети.

- А что же вы? – опять ласково спросила Люся, но уже детей.

- Тебя ждали, - ответили дети.

- А почему так поздно? – задал свой первый вопрос Иван.

- А хлеб купили? – спросила в свою очередь Люся.

- Нет, - опять хором ответили дети.

- А почему не купили? – спросила женщина, как бы не слыша мужа.

- Все-таки, почему так поздно? – опять задал свой вопрос Иван.

- Папа ничего про хлеб не говорил, - сообщила Ленка.

- Что же ты, папа? – с кокетливой укоризной спросила Люся.

У нее глаза были черные-пречерные. И в них трудно было что-либо прочесть. Зато сама она очень хорошо читала в глазах мужа.

- Ты что-то, папа, задумчивый сегодня какой-то, - обратилась она к мужу. - Нога беспокоит?

- Ты не ответила на мой вопрос, почему так поздно? – уже с нажимом спросил Иван.

- Сегодня же пятница: у электричек в расписании окна. А я это забыла, пришлось на автобусе с пересадками, да с этими ведрами... – Ее лицо, вдруг, стало очень уставшим и печальным. – Есть хочу до ужаса, а у вас даже хлеба нет, - обиделась Люся. – Вы готовили что-нибудь? Нет? Тогда доставайте щи из холодильника. Папа, ставь греть. Сережа, дуй за хлебом. Это твоя святая обязанность. И не надо ждать, пока папа пошлет. За хлеб ты отвечаешь. Чтоб было это в последний раз... А я пока переоденусь и сполоснусь.

После ее слов – «переоденусь», - Иван, наконец-то, обратил внимание на ее одежду. На ней был надет какой-то новый и маркий костюм. Он видел на Люсе его впервые. «Явно не по-дачному одета, поэтому и ускользнула незаметно сегодня», - сделал вывод Иван.

Люся быстрым шагом направилась в маленькую комнату снять верхнюю одежду. Ленка побежала за матерью. И Иван поплелся за ними. Патроны тихонько звякали у него в кармане... Выждав паузу, он резко толкнул дверь. И увидел, что хотел... Люся стояла в одних трусах, одевая халат. Лифчик и комбинация валялись на диване. Белье было новое и, видно, дорогое, и его он наблюдал впервые.

- Что уставился? – сердито спросила, отворачиваясь, Люся. – Ленка же с нами!

Он закрыл дверь. На душе как будто полегчало, он даже несколько успокоился. Ребус для него прояснялся. Любая определенность, пусть даже плохая, лучше неопределенности.

Люся вышла из детской, и молча проследовала в ванную. Под вечер вода обычно была потеплее. Не выходила долго. Видно, решила помыться полностью. Уже и щи Иван разлил по тарелкам, и Сережка принес батон. Наконец, она вышла с вымытой головой, обвязанной полотенцем. Хлебнула две-три ложки и, сославшись на усталость, ушла спать. Дети поели с аппетитом и, повозившись немного и пошумев в детской, - уснули.

Иван же не ел, а сидел на кухне и ждал именно этого момента. Заглянув к детям и убедившись, что они спят, пошел в большую комнату к жене. Она спала прямо с полотенцем на голове. Дыхание ее было ровным и спокойным. «Таким оно должно быть у женщины с чистой совестью».

Пахло от Люси мылом душистым, шампунем, еще какой-то косметикой и просто чистотой. Ему снова захотелось к ней прижаться, приласкать, потрогать тут и там, все ли ее прелести на месте. Ведь вот она, так близко, такая родная и всем ему знакомая женщина, с таким теплым, уютным, чистым телом.

Ему страстно хотелось ее! И ведь было всегда это так просто, а теперь между ними стена...

Он тронул ее слегка за плечо и, как только она открыла глаза, спросил тихо, но внятно:

- Ты в чем вчера была одета, когда на дачу поехала?

- Ты что, Иван, сдурел уже совсем, что ли?!

- Да, да, - спокойно подтвердил Иван, - именно сдурел. Так в чем ты была одета?

- Нет, поглядите на него – сам не спит и другим не дает. Что за глупые вопросы такие?! – Люся почуяла недоброе. Но что?! «Странный он сегодня какой-то. И эти вопросы!» – думала она. А вслух ругала мужа:

- Детей разбудишь, о них подумай!

- Я жду ответа, - в голосе мужа звучала твердость.

- Ну, в серой кофте и черной юбке, и в черных туфлях. Все?!

- А позавчера?

- А послепозавчера?! А в прошлом году?! – передразнила она его.

Иван, не обращая внимания на издевку, ждал ответа.

- Да в том же, в чем и вчера! – уже не выдержав, сорвалась на крик Люся.

- Значит, - продолжал, вроде бы спокойно, Иван, - позавчера ты ездила на дачу в серой кофте и черной юбке?

- Да, да, да! Дальше что?! – Она знала, что нужно быть тверже и увереннее в себе. Иван был тугодум, и мыслил, и говорил медленно, поэтому отбрехаться от него было несложно.

- А то дальше, дорогая, что видели тебя позавчера не на даче вовсе, а совсем в другом месте. И не одну, а в обществе молодого мужчины.

«Раз он так долго спрашивал про одежду, значит, тот, кто видел, все-таки не уверен, что видел меня», - смекнула Люся. А вслух уже спокойно протянула:

- Боже, я-то думала... А он, оказывается, заревновал. Наконец-то! Папа, что с тобой? В твои-то годы? Неужели больная нога на тебя так подействовала или просто от безделья с ума сходишь?! Я на даче вкалываю, как лошадь! Отпуск там добиваю свой! А он сплетни обо мне собирает. Кто-то, кого-то, где-то и когда-то видел. Ну, а я-то причем тут?! Меня с мужиком видели?! Да я всех их обхожу за километр. Нужны они мне! Мне-то они зачем?! Мне тебя хватает! Да и кому я нужна, папа? Разуй глаза! Кому мы оба теперь нужны?! Только друг дружке. Только друг за друга дальше и держаться бы, и беречь. И никому в обиду не давать. Чтоб не мешали нас с грязью! Мы проверены с тобой временем. И выбрось дурь из головы, не порть мне и себе нервы последние, а лучше раздевайся да ложись ко мне, я что-то замерзла. Отелло ты мой одноногий! – закончила она свою длинную и убедительную речь шуткой.

Два раза звать Ивана не нужно было. Шесть секунд – и он с ней под общим одеялом.

«Вот она, такая теплая, гладкая, нежная, и, самое главное, - голая!» Как он, оказывается, соскучился по ней, да и она, видно, тоже! И про усталость забыла, так целовала, так ласкала, как никогда, или очень уже давно. И опять называла его Пиней.

«Дура сестра! – думал Иван. – Сама дура, и из меня дурака делает. Теперь Люська долго еще будет подкалывать этой ревностью». Пристала с Пиней, а ему нравилось, когда Люся так его называла, произносила она это слово нежно, певуче и улыбаясь. И он, глядя на нее, тоже улыбался. Хорошо ему с ней. Даже нога в гипсе не мешала. Так здорово было. После любовных утех Ивану всегда хотелось есть.

- Люся, хочешь что-нибудь скушать? – спросил он уже задремавшую жену.

- Не хочу.

- А может, принести яблочко?

- Боже упаси!

- А я пойду, парочку съем.

- Хоть все ведро...

Иван заковылял на кухню. Включил свет и стал копаться в ведре, выбирая яблоки получше. И вдруг!.. В ведре мелькнуло что-то странное. Он еще не понял даже, что «это», но «это» его и удивило, и озадачило. Мелькнул какой-то странный плод! Среди однотонных желтоватых, гладких, блестящих влажных яблок, он увидел нечто с розоватым бочком, продолговатое и шершавое. Иван быстро разгреб яблоки, взял это «нечто» в руки, понюхал и: даже откусил.

«Боже, да это же персик!» – наконец сообразил он.

Вкусный, сочный, душистый персик. Но!.. Откуда у них на даче персики?! Опять подозрения нахлынули девятым валом. Кавказец и персик – логичная связка. Снова Люська чуть было его в дураках не оставила... «Ну, дрянь! Теперь не отвертишься!» – Он решительно бросился в комнату.

Люсю разбудил яркий свет. Перед ней стоял на костылях муж. В протянутой руке он что-то держал, глаза его зло сверкали, а грудь часто и высоко вздымалась.

- Ты что? – спросила испуганно Люся.

- Что это?! – От злобы Ивана даже покачивало.

Она взяла в руки персик, покрутила, и вдруг стала с аппетитом его есть. Глядя на Ивана, жуя и глотая, спокойно, полным ртом проговорила:

- Это ж персик.

Она в одну секунду разделалась с вещественным доказательством и положила в его еще не опустившуюся руку косточку от плода.

- Где ты его взял?

- В твоем ведре с яблоками. Откуда он там?!

- Да уж, конечно, не с нашей дачи. У нас они, к сожалению, не растут, - она опять была спокойна. - Это Вера, с работы, мне сегодня в электричке встретилась. Она в деревню к родне ехала, гостинцы везла. Ну, и угостила Сережку с Ленкой, по персику передала. Мне не веришь? Спроси у нее. А в чем, собственно, проблема-то? Зачем разбудил? – Нападение Ивана было с легкостью отражено. И он, как утопающий за соломинку, схватился за последний довод.

- А где второй персик?

- Не выдержала, на даче съела. Такие душистые, такие вкусные. Да ты же сам попробовал.

Сказать ему было нечего.

- Что на тебя нашло сегодня, Ваня? Ложись. И спи спокойно, горе ты мое персиковое.

Иван выключил свет и лег, как побитая собака.

Люся сразу уснула. Дыхание ее опять было спокойным и ровным. «Наверное, - подумал Иван, - совесть ее, действительно, чиста».

А сам долго не мог уснуть. В голове был полный бардак. Такая мешанина, что ничего не разберешь. Душу не покидало волнение, то ли оттого, что не устраивало его что-то в ответах жены, слишком было много всяких совпадений. А может, просто было стыдно за свою беспомощность. Ворочался и крутился долго, но все-таки уснул.

Люся же дышала спокойно и ровно потому, что тоже не спала, а создавала видимость тихого мирного сна. Иван не на шутку напугал ее своими подозрениями. Еще этот проклятый персик!..

«Дурак Али! Не заметил, как сгреб с прилавка вместе с яблоками и персик. Вроде бы, на этот раз пронесло! А другого не будет! Хватит! Надо кончать с этим джигитом! Мужа можно потерять, семью... А позорище-то какой, если все всплывет?! А дети?!.. Да и Ивана жалко. Такой мужик хороший попался, не пьет, не гуляет. Верит мне! А я?! Связалась с этим кавказцем. И не заметила, как сумел уговорить-то. Долго вокруг меня на рынке петухом расхаживал. И так, и эдак. Вежливый, шутник. И имя такое ласковое. Все прогулками на иномарке завлекал. Я еще думала, что это белый «мерседес», про который даже в песне поют. Но оказался, потрепанный, - «БМВ». Не нужна мне ни его старая тачка, ни он сам. Хватит... Никогда... Ни за что... Больше с ним не увижусь...» - и, успокоившись наконец, сделав эти выводы, Люся тоже уснула...

Ивану же снилась жена. Будто сидят они оба за столом, вдвоем. И он учиняет ей допрос. А она – без задержки, без запинки, без малейшего сомнения отвечает на любой его вопрос правдой. В это трудно поверить, но то, что не может быть в жизни, очень легко случается во сне. Сидит она напротив, и со спокойной такой улыбочкой, без страха и без угрызений совести, рассказывает ему со всеми подробностями о своих любовниках. Сколько у нее их было. И какие они были в постели. И кому, и как с ней нравилось. А нравилось им, оказывается, то, что и ему: горячие откровенные ласки. Ну, это-то его не удивило. Удивило его то, что, оказывается, она ему всю жизнь изменяет! И женщиной-то - не он ее сделал вовсе. Он, оказывается, и тут припоздал, обманула она его. Обманула с самого начала и обманывала всю жизнь. Всю жизнь он, оказывается, благодаря Люське таскал рога! Как он не умер во сне после таких откровений, просто уму непостижимо. Тяжело было, но выслушал всё до конца. Как будто чувствовал, что правду только там и можно узнать.

Но и во сне, когда дошла она в своих откровениях до кавказца, силы его и терпение иссякли, и он вскричал:

- Убью, зараза!

А она расхохоталась, откинувшись назад, а потом, поводя пальцем у него перед носом, прищурив глаза, проговорила с ехидством:

- А вот и не убьешь, Али!

- Что?! – переспросил Иван. – Кто я?!

- Али, - спокойно повторила Люся.

Иван даже проснулся от такой гадости, открыл глаза и старался задержать ускользающий сон, чтобы, на всякий случай, запомнить ее откровения. И вдруг в темной комнате, в ночной тишине явно услышал голос жены. Она негромко, но томно и внятно, произнесла дважды: «Али! Али!..»

И все! И снова тишина. Значит и во сне он слышал ее голос, проникший туда из яви. Он посмотрел на лицо жены – спит. Спит себе преспокойненько. «Но, все-таки, проболталась, стерва!» – подумал Иван. Вот теперь-то он точно успокоился. Потому что все наконец-то стало на свои места.

Он осторожно встал. И отправился, стараясь никого не разбудить, на кухню. Довольно долго пробыл там. Потом зашел в детскую. Поцеловал спящих детей и почему-то всплакнул...

А минут через пятнадцать Люсю разбудил страшный гром! Она открыла глаза и увидела в комнате яркий свет. Клубы вонючего дыма, запах гари. В кресле сидел Иван и смотрел на нее спокойным, уверенным взглядом, наставив дымящиеся стволы своего ружья.

«Боже, да ведь он выстрелил!» – догадалась Люся и стала крутить головой, стараясь понять, куда?

Дверь в детской задергалась, но не смогла открыться, потому что была закрыта снаружи Сережкиной клюшкой, вставленной в дверную ручку. Послышались плач и крики: «Мама, мама».

Люся ринулась, было, к детям, но Иван приказал строго:

- Сидеть!!

Люся была по-настоящему напугана, она никогда не видела его таким властным и решительным. Голова спросонок работала плохо, ей трудно было что-то понять. Иван показал стволами ружья в сторону серванта. Она посмотрела и растерялась еще больше. На полке лежали в ряд три персика. Иван смотрел на ее растерянность понимающе и спокойно. Он как-то просто, обыденно и почти безразлично спросил: «Персики-то от Али?» Этой фразой он раздавил женщину напрочь! Она вытаращила глаза, раскрыла рот и уставилась на Ивана. Глаза ее округлились, она беспомощно впилась ими в Ивана, все существо ее как будто спрашивало: «Откуда, ну откуда ты все узнал?» Люся была так беззащитна, слаба, подавлена и смешна, что на долю секунды Ивану даже стало ее жалко.

Но он тут же вспомнил ее наглую ложь. Когда она беззастенчиво врала ему, делала из него дурака. Изменила, лаская сначала любовника, потом так же ласкала его. Как же она его, должно быть, презирала и ненавидела в минуты своей лжи. Когда ей приходилось оправдываться перед ним. Потом еще и ублажать в постели, а представляла-то, наверное, своего Али. Неужели нельзя было по-человечески, сначала развестись. Потом трахайся, с кем хочешь. Так нет! Нужен муж – чтобы сделать из него посмешище...

Дети закричали громче. Сережка дергал дверь сильнее и сильнее. Люся посмотрела в сторону детской и медленно сползла с дивана на колени. Глядя умоляюще на мужа, выдавила из себя чужим, хриплым голосом:

- Виновата, Ваня! Виновата! Дура я, Ваня... Прости, если можешь...

На мужа ее слова не произвели абсолютно никакого впечатления. Если бы раньше. Еще, может быть... Но после такой лжи... Сердце его огрубело. Жизнь прожита... Прожита со стервой. С наглой и пустой лгуньей. Которая и не любила его никогда. Он был всю жизнь в дураках, рогоносцем!

Он взглянул в окно. Начинало светать. Он решительно поставил ружье прикладом в пол. Быстро всунул карандаш между спусковых крючков. Направил стволы себе в сердце.

До Люси, наконец, дошло, что муж собирается делать. Она бросилась к нему с диким воплем:

- Н-е-т!

Тут раздался выстрел! Женщина рухнула на пол замертво... Но ружье тут было не при чем... Это Сережка, услышав последний вопль матери, отчаянным рывком сломал клюшку. И та сломалась с треском, словно стрельнула. Иван понял, что дети через секунду будут здесь и надо кончать! Зажмурил глаза, резко надавил ногой на карандаш... Раздался слабый щелчок... И... больше ничего...

Почему?! Неужели осечка?! Но ружье уже выскочило из рук Ивана. Это подоспевший сын выхватил его у отца, да так, что больно саданул ему по подбородку. Ленка уже обнимала и целовала любимую мамку, приводя ее в чувство. Сережка убежал в маленькую комнату и носился там, не зная, куда спрятать от отца оружие. Потом прибежал обратно и стал целовать отца и обнимать, причитая не своим голосом:

- Ну зачем ты, папка?! Зачем ты так?! Мы же все тебя любим! Все любим!

Люся, очнувшись, сидела на полу, мотала головой, разбрызгивая во все стороны обильные слезы, била себя в грудь, но ничего внятного не могла проговорить, а только ревела громко, как медведица. Иван, обнявшись, плакал вместе с сыном, слезы их мешались. В голове кго тоже все смешалось. Он не знал, что теперь ему делать и как жить дальше.

Ивану было стыдно и своих слез, и своего поступка. Ну какой он теперь пример? Он не поднимал глаз от пола, там-то и увидел злополучный сломанный карандаш. Вот, оказывается, почему не получился выстрел.

«Эх, Россия!» – утирая слезы кулаком, подумал он. – Даже карандаши не научились делать!..»

в начало

«КОНЬ ПРЖЕВАЛЬСКОГО»

Портнягину О. А.

Его звали только так, и не иначе – «конь Пржевальского». Потому что его извозчиком всегда был пан Пржевальский – поляк по происхождению. Все село звало поляка только по фамилии, но – обязательно с приставкой «пан». А у «коня Пржевальского» не было даже собственного имени, об этом он подумал сейчас, стоя под бесшумно падающим снегом у сельской столовой.

По натуре «конь Пржевальского» был философом. А философами становятся, как известно, не от хорошей жизни. Нет, он не считал лошадиную жизнь заведомо плохой. В ней он тоже находил свои прелести. Да и служить людям ему нравилось – он даже ощущал некую внутреннюю потребность этого. Просто его всю жизнь страшно угнетало нечто...

Хлопнула дверь столовой. Из нее вышла, неся пустую флягу, молодая бабенка. «Сейчас опять начнется», - подумал, нервно жуя удила, «конь Пржевальского».

- Бедненькая лошадка, - пропела женщина. – Замерзла? Устала? Намучилась, несчастная?.. На-ка, пожуй. - Достала из кармана морковку и опасливо протянула к его морде.

«Конь Пржевальского» неистово затряс головой, гремя сбруей и устрашающе фыркая, затопал копытами. Женщина бросила морковку ему под ноги и убежала.

«Ну, что взять с бабы? – проворчал он про себя. – Стою абсолютно голый, видит меня каждый день, а разглядеть, что я – совсем не лошадка, не может».

Обижало, и очень, когда называли его иногда жеребцом. Тогда ему казалось, что это – нарочно, с издевкой. А ведь они, люди, сами превратили его в ни то, ни сё, в жалкое бесполое существо – мерина. Ему уже пятнадцать лет. Пора бы забыть обиды и привыкнуть к своему униженному положению. Ан, нет. Не забывается! Ничего не бывает хуже, чем постоянно помнить о своей неполноценности.

«Любая кобыла теперь счастливее меня, - продолжал размышлять у столовой «конь Пржевальского». – А ведь родился здоровым жеребчиком... Ах как, наверное, прекрасно все-таки ощущать себя нормальным жеребцом и испытывать все радости жизни, дарованные природой! Для меня же, кроме работы, ничего не существует. Всего остального лишили люди... Силой! Вероломно! В один миг!.. И ни на миг, вероятно, не раскаявшись в содеянном...».

В их маленькой конюшне, кроме него, жили еще шесть кобыл с тремя жеребятами и жеребец Рыжик – его брат-близнец. Рыжик отличался огненно-рыжей мастью – в отца, а он родился вороным – в мать.

Их родители нашли друг друга в табуне племсовхоза, разводящего лошадей, в тридцати километрах на север от села, где пришлось жить потом «коню Пржевальского» и Рыжику. Там, на их Родине, росли сосновые боры, среди которых текла спокойная, чистая река с сочными лугами по берегам. Их мать, умная красивая кобыла, имела привычку жеребиться в лесу - при приближении срока тихонько отбивалась от табуна и забиралась подальше в чащу. Ее не искали, зная, что вернется сама и приплод приведет. Из детства «конь Пржевальского» лучше всего запомнил почему-то запахи: сосны, земляники и маминого молока. С матерью и отцом прожил он вольной жизнью в табуне около года. А затем их вместе с Рыжиком продали в этот колхоз, вокруг которого простирались сплошные степи и не росло ни одной сосенки, и ничто не напоминало Родину, повидать которую с каждым днем хотелось все сильнее и сильнее. За все годы «конь Пржевальского» ни разу не был в тех местах, где провел детство. О нем напоминали изредка лишь сосновые доски да бревна, которые ему приходилось перевозить. Он не мог надышаться их запахом.

По приезде на новое место жительства пьяный ветеринар, мельком глянув на них, указал пальцем на Рыжика и приказал: «Этого, что помельче!» Рыжик почему-то и ухом не повел, а он перепугался не на шутку. Сразу смекнул, что сейчас произойдет что-то страшное. Пьяные же мужики, помогавшие ветеринару, бросились ловить Рыжика. А поймали... его. Ветеринар пьяно махнул рукой и пробурчал: «А, не все ли равно? Давай этого!». «Конь Пржевальского» и сейчас до мельчайших подробностей помнил, как его связали, повалили и, небрежно и жестоко, под смешки и шуточки, - выложили... Страшная, болезненная, позорная и циничная операция... Пан Пржевальский, тогда еще 40-летний конюх, вышел вон из конюшни. Он не мог выносить таких жестоких зрелищ. «Конь Пржевальского» это запомнил и проникся к нему с того дня уважением и преданностью. А пан Пржевальский, скорее всего из жалости, взялся работать именно с ним. Рыжику, как и всем рыжим, повезло – его оставили жеребцом-производителем, а это значило, что ему придется только поедать овес да покрывать кобылок. Тогда Рыжик был и поменьше и послабее своего вороного брата. Но со временем обогнал того и в росте, и в силе. Голова у взрослого рыжего жеребца всегда была высоко и горделиво поднята, глаза сверкали дерзостно, ноздри нервно дрожали, а ноги не стояли на месте. У вороного мерина же туловище вытянулось, голова была вечно опущена, уши висели, а в глазах навсегда поселились грусть и уныние. Даже в молодости он выглядел уставшим стариком. С того рокового дня он перестал интересоваться жизнью, ушел полностью в себя, в свои мрачные неповоротливые мысли о несправедливости судьбы, о вседозволенности и жестокости человека...

Ему пришлось потом таскать тяжелые грузы, месить кизяки, перевозить людей. Но все это он делал как бы по инерции, ожидая только вечера, когда пан Пржевальский распрягал его, поил, кормил, ласкал и разговаривал с ним, как с родным. Конь всегда чувствовал в своем вознице не просто хозяина, а еще и очень близкое себе существо, которое было ему гораздо роднее, чем брат Рыжик... Благодаря пану Пржевальскому он, кроме лошадиного и русского языков, знал еще и пьяно-польский, на котором пан Пржевальский разговаривал по вечерам. Как и всякий поляк, он был набожным католиком, и каждая третья фраза у него заканчивалась восклицаниями: «Матка Боска», «Езус Мария!». У других извозчиков восклицания были совсем иного рода.

Трудно поверить теперь, но лет тридцать пять назад пана Пржевальского, как очень способного парня, направили учиться в сельхозакадемию в СССР. И он успешно окончил ее... Но угораздило молодого пана влюбиться в русскую однокурсницу. Он женился на ней, принял ради нее советское подданство, и уехал по распределению жены в российскую глубинку. Супруга же, однако, вскоре бросила его в этой глуши, и укатила с московским корреспондентом в столицу. А пан Пржевальский, каждый год собираясь уехать на Родину, запил. Продолжая пить запоем, дошел в своей карьере до формальной должности: старший конюх, что в действительности означало - просто извозчик. Но местом этим он дорожил, поскольку очень любил лошадей, старался выполнять свои обязанности настолько хорошо, насколько это возможно для крепко пьющего человека. Из высокого стройного, доверчивого блондина, годы и алкоголь превратили его в сутулого, седого и очень замкнутого мужичонку с высоким голосом. Больше он не женился и в дружбе с женщинами замечен не был.

На селе к пану Пржевальскому относились неплохо: ведь он был работящ, отзывчив и не жаден. Никогда не брал за работу деньгами – только выпивкой. Хмелел от вина быстро, потому что по польской своей привычке не закусывал, а сразу же закуривал. Пьяный никогда не буянил, а старался уединиться, болтал сам с собой что-то невнятное да иногда плакал, тоскуя, наверное, по Родине... Благодаря именно ему телеги в селе были на резиновом ходу, раскатывали на старых автомобильных колесах – «як в Польсце». Опять же, как и подобает поляку, он, единственный из колхозников, с весны до зимы не расставался со шляпой...

Раза три пана Пржевальского разлучали с его конем – в целях наказания и воспитания переводили в сторожа. Знало начальство, что без своего любимца поляку было плохо. Такого урока хватало надолго. Не только начальство, но и все в селе замечали: есть между «Пржевальскими» нечто такое неуловимое, что накрепко связывало их. Но что именно – не понимали.

Дни их разлуки и для коня были мукой. Очень тяжело работалось ему с чужими людьми: не понимал он их и боялся, не понимали и не пытались понять его и они. За время ссылок пана Пржевальского, в извозчиках у его коня побывала целая интернациональная бригада. Первым был татарин. Он хорошо знал лошадей, удобно запрягал, вовремя кормил и поил. Но часто, без всякой видимой причины, принимался вдруг хлестать кнутом. Дома ли с женой поскандалит, начальство ли его отругает, а зло срывал на коне и все шайтаном обзывал.

Вторым был русский. Этот не бил, но пил еще похлеще пана Пржевальского, а потому забывал порой и напоить, и накормить. А это для лошади – самое обидное: ведь и работаешь и живешь собственно ради этого. Уж лучше б бил...

Но особенно запомнился «коню Пржевальского» третий – молодой, здоровый, настырный рыжий хохол. Уж он-то не пил вовсе, себе на уме – хитрющий. Все соломинку жевал да на чужих баб глаза пялил. Хоп! Какую-нибудь, не шибко уверенную в себе, в охапку и на телегу! Да в шалашик свой, такой укромный, уютненький, приспособленный для этих дел в леске. Знали об этом шалашике только хохол, «конь Пржевальского» да те из баб, что побывали в нем. Долго этот рыжий на одну женщину охотился. Но она – ни в какую: и постарше его, да и на виду. Все-таки – жена заведующего отделением. Но и ее он сумел-таки усадить в телегу. Улучил, шельмец, момент. Какой-то праздник женщины отмечали на природе. Ну, и не выдержала, видно, захмелевшая бабенка его напора. И погнал тогда хохол «коня Пржевальского» во весь опор к своему шалашу. Стегал кнутом по спине его неистово – боялся, видно, как бы жена чужая не передумала. Вот тут-то конь и оплошал – влетел колесом в глубокую выбоину. Оба седока чуть из телеги не повылетали. Подскочила женщина высоко, да приземлилась неудачно, сильно зад зашибла. Схватила хохла за грудки, глаза выпучила, покраснела, ртом воздух ловит, а сказать ничего не может – дыхание перехватило, задыхаться стала. Ухажер в испуге по полю забегал, воду стал искать. А какая в поле вода? Сама по себе отошла понемногу бабенка. Заплакала и велела домой ее везти. На обратном пути все переваливалась с боку на бок, охая и потирая больное место. В общем, сорвалось с ней у хохла... Ох и бил же он в тот вечер не ловкого мерина на конюшне! Лопатой! Два черенка сломал о его бока, но зло свое так и не выместил. Затаил его против коня на всю жизнь. Даже и сейчас, если не видит никто, подойдет, оглянется по сторонам да со всей силы кулачищем по морде! Потому, видно, что бабенка та на его уговоры больше не поддалась. А как бы ему с ней хотелось! Ведь муж ее стал теперь председателем колхоза. А значит, переспал бы он с самой председательшей.

Очень хорошо помнит «конь Пржевальского» и еще один случай, связанный с рыжим хохлом. Как и положено настоящему украинцу, тот очень любил сало. И надо же было случиться, что сдохла на ферме огромная свиноматка. И везти ее на скотомогильник пришлось им. Хохол привязал свинью за ноги к телеге, и они потащили ее волоком. Всю дорогу рыжий оглядывался и сокрушенно качал головой, плевался и приговаривал:

- Хиба ж так можно? А? Стильки сала и в зимлю! Люды, ратуйте мэнэ! Ай-я-я-я-я... Стильки сала. Стильки ковбасы, смальцу. А? Стильки всего можно було наробыты да зъисты! А? Ай-я-я-я-я. Люды-люды, шо ж таке робыться?..

Конь косился на него и в свою очередь думал: «У этого детины одно на уме – жратва да бабы. Все рыжие, что ль, одинаковые?..». Хохол, будто поняв ироничный взгляд коня, ударил его с оттяжкой, чтоб побольней, и пригрозил:

- Иды-иды собы! Курва! Косыт на мэнэ. С тэбэ уж точно ковбасу поим, своый смэртью не помрэшь!

У коня душа от этих слов ушла в копыта. Смерти-то он не боялся – это явление обычное и неизбежное, но вот попасть в виде колбасы в зубы этой рыжей бестии очень не хотелось. Перспектива эта пугала больше всего на свете...

Приходилось «коню Пржевальского» терпеть обиды и побои не только от людей. Рыжик, став взрослым жеребцом, почти никогда не запрягался. Его работа производителем была не только приятной, но и очень престижной. Он возгордился и, забыв, что является коню родным братом, при каждом удобном случае пытался лягнуть его или укусить. Обычно же в табунах жеребцы, готовые порой убить друг друга, меринов не трогают, просто не замечают их. Все молодое лошадиное поколение в колхозе было теперь рыжей масти – в своего единственного предка. И среди этого рыжего табуна чернел грязным пятном одинокий старый «конь Пржевальского». Помимо основной работы, у коня была и еще одна, очень позорная должность – пробника. Перед каждой случкой Рыжика с кобылой, чтобы обезопасить жеребца, к ней подводили сначала коня. Если кобыла била его и кусала, то, значит, и жеребца не подпустит. А если начинала ласкаться, то коня сразу уводили, а все ласки и удовольствия доставались Рыжику... Вот к этому унижению конь так и не смог привыкнуть...

Старел и спивался пан Пржевальский, а вместе с ним старел и дряхлел его конь. За прошедшие годы и хохол поостыл к женщинам. Он женился, заимел детей, и, заочно окончив сельскохозяйственный техникум, был назначен заведующим отделением. Зло и хитрость не исчезли из его характера, но новая должность обязывала их скрывать. Пана Пржевальского он презирал и как «ляха», и как всех, кто был его самого слабее физически и ниже по должности, продолжал ненавидеть и его коня. Зная их привязанность друг к другу, как-то отпустил в их сторону не то шутку, не то угрозу:

- Ну че, панове? Последние деньки, наверное, вы вместе. Пока мерин не сдох, надо его на мыло или на колбасу продать. А то в нашей кассе грошей нема. А люди зарплату ждут.

- Да ты что?! – взорвался пан Пржевальский. – Это ж самый лучший конь в округе! Вон, лучше рыжего бездельника продай – от него все равно уже никакого толка! Мой старый еще поработает... А люди подождут, они уж привыкли без денег жить... Ты ж знаешь, он мне как родной. Давай, и меня вместе с ним тогда режь на колбасу!.. А, нет? Так я тогда... все село спалю! Вы ж меня знаете! Мне терять нечего!..

Для хохла это был комариный писк. Но ему нравилось, как кошке, сначала помучить мышку. И вслух он успокоил извозчика:

- Да остынь. Пошутил я. Да и что – я? Как наверху решат. Пусть портит воздух и дальше. Но кончится-то все равно этим...

- Эх! – только и сумел с досадой ответить поляк.

Тряхнул вожжами и затряслись они прочь от неприятного разговора с неприятным человеком.

«И так-то в жизни ничего хорошего нет, а тут еще любимую животину хотят извести», - рассуждал пан Пржевальский.

«Опять на колбасу грозится отдать, бугаина рыжий, - размышлял его конь. – Этот что удумает – сделает! Ой, страшно! Ой, чую, недоброе уже совсем близко...».

В тот день они с паном Пржевальским закончили работу позднее обычного. Извозчик купил себе две бутылки вина, а перед конем поставил полное ведро отборного овса. Была поздняя осень, но ночь выдалась тихой и теплой. Звезд высыпало – как никогда много, и были они чрезвычайно яркими. Друзья, устроившись у стога сена поудобней, стали ужинать и, как всегда, повели дружескую беседу. Человек – вслух, а мерин – про себя. После очередного глотка вина пан Пржевальский поцеловал коня в морду и проговорил со вздохом:

- Устали мы оба с тобой, коне. И от работы, и от жизни. И от нашей с тобой несчастной доли. Вот кто есть у тебя?.. Правильно – я. А у меня?.. Правильно – ты. А кто еще?.. Никого... А кого же оставим после себя, коне?.. Вот то-то и оно... А разве ты не хотел бы посмотреть на свое дитя? А я? Эхе-хе-хе, Матка Боска... Езус Мария... Я знаю, ты все понимаешь, скотинка. Не то, что люди. Ты ближе мне всех. Только тебе я могу сказать, что я всю жизнь прожил без тепла и ласки. Каждое живое существо рождается, чтобы обменять свою любовь на любовь близкого тебе. А у меня этого почти и не было. Разве что в детстве, в Польсце. Матка Боска, Матка Боска!.. А как мне хотелось всю жизнь любиться. И сейчас, старому дураку, хочется. Но не дал нам Бог с тобой этого. Как бросила меня жена, так что-то и сломалось у меня внутри. Как будто увезла она с собой силу мою мужскую. Вот вроде и мужик я с виду, а в то же время и не мужик. Совсем, как выложенный конь... Я – это будто ты... А этот рыжий хохол – он как вроде брат твой – Рыжик. Им – все! А нам – только работа. Эхе-хе, Матка Боска, Езус Мария... Но я не ропщу на Бога. Ему виднее... И все-таки больно на душе, всегда больно. Устала она от этой боли... – Он похлопал себя ладонью по груди и заплакал.

От этих его откровенных слов и слез мерину было уже не до овса. Хозяин и друг впервые говорил с ним «об этом». У него у самого комок подступил к горлу. Глубоко вздохнув, он подумал: «Как странно, оказывается, и человек может быть несчастен по той же самой причине, что и я. И не хватает-то нам всего-навсего вроде бы какой-то физической мелочи, а боль от этого – и у него, и у меня – душевная, нестерпимая, непроходящая. И прожить с ней пришлось всю нашу жизнь». Конь прижался мордой к лицу человека и, жалея и его, и себя, тоже заронял огромные слезины. Луна наверное дивилась сверху как плакали тем временем два странных, таких разных, но одинаково несчастных существа. С общим именем – «Пржевальские».

После той ночи пан Пржевальский перестал стегать своего коня даже шутя и играя. Он тоже предчувствовал, что их все-таки ждет скорая разлука. И предчувствия эти не обманули его...

С первым снегом в село заехали скупщики мяса. Скупали все, лишь бы подешевле. Ребята молодые, шустрые, но неопытные. Вот им-то заведующий отделением и предложил купить старого «коня Пржевальского». Цена бросовая, условие только одно: чтобы увезли живьем, и побыстрее. Ребята согласились. Отсчитали деньги заведующему, но на конюшню он их отправил одних – не хотелось ему с паном Пржевальским при людях препираться. Записку ему написал.

- А если не отдадут без вас? – засомневались ребята.

Хохол, приторно улыбаясь, ответил:

- Хлопци, да вы що? Таким бугаям – и не вотдадуть?

Ребята переглянулись и согласились.

На конюшне пан Пржевальский в записке прочитал:

«Старшему конюху

Пржевальскому

от заведующего

Северным отделением.

ПРИКАЗ

Отдай хлопцам коня. Они за него рассчитались. Деньги уже выдаются колхозникам в виде зарплаты. Так что давай без фокусов. Помоги загрузиться. А завтра с утра получишь помимо прочего еще и премию.

Бугаенко М.Ж.»

- Хе, - хмыкнул с показным равнодушием пан Пржевальский. – Я что? Как начальство велит, так и исполню. Тем более – за премию!

Благодаря опытному конюху ребята загрузились быстро и, довольные, уехали...

Нужно было видеть лицо заведующего, когда на следующее утро он увидал с крыльца конторы, как мимо проехали, будто ни в чем не бывало, оба Пржевальские, и вроде бы даже оба – с ехидными улыбками. Хохол аж задохнулся от ярости! Все было ясно: вместо своего коня пан Пржевальский сплавил скупщикам... Рыжика. Обнажать свою ярость сейчас было глупо, а потому завотделением лишь зловеще ухмыльнулся, и на приветствие пана Пржевальского, передразнивая его, тоже приподнял над головой свою шапку...

С тех пор прошел месяц. До нового года оставалось совсем немного. «А ведь будущим летом мне исполнится шестнадцать... – рассуждал конь, переминаясь с ноги на ногу. – Для меня это уже – иго-го! Если перевести мои годы на человеческий век, то, пожалуй, я буду постарше своего хозяина... Что-то долго он в столовой задерживается. Может, кушать усадили?.. Но все равно – долго. Вон и снег уже давно идти перестал...»

Тут его мысли прервала тревожно хлопнувшая дверь столовой. Визжа и причитая, пронеслась знакомая бабенка через дорогу прямиком в медпункт! Сердце у коня дрогнуло!..

Вскоре оттуда, нараспашку, вместе с ней выскочила фельдшер – грузная, пожилая женщина – и, поспешая изо всех сил и краснея, засеменила за поварихой, поясняющей на ходу:

- Покушал и говорит: «Полежу немного на лавочке. Пусть кашка улягится, отдохну чуток – погода какая-то нехорошая...» Я и забыла про него. Минут через сорок подошла, а он – холодный!..

Последующие полчаса показались коню вечностью. Он все-таки надеялся, что хозяина поднимут, и все будет – как всегда... Но вот дверь скрипнула, на этот раз как-то очень печально. К нему подошла в одном белом рабочем халате все та же знакомая повариха. Она еще не успела замерзнуть, но ее всю трясло:

- Все! Все, бедненькая лошадка. Не стало твоего пана Пржевальского. Отмучился, несчастненький. Не дожил даже до пенсии. Никто и не думал – ведь и не болел вроде. Никогда не жаловался... И поплакать-то на его могилке некому. – Она приложила зажатый в руке платок к глазам, и тело ее затряслось еще больше. – Мне и тебя очень жалко, лошадка. Как же ты теперь будешь – без хозяина-то своего?..

Заглянула сочувственно в темные, влажные и очень глубокие глаза коня. В них, огромных и печальных, с седыми ресницами по краям, она разглядела свой белый халат. И вдруг этот халат стал сползать вниз, выскользнул из глаза, прополз по темной, в набухших жилах, щеке и повис на седом подбородке.

- Боже! Так ты все понимаешь?! – испуганно проговорила женщина. И вдруг громко завопила: - Люди! Лошадка плачет! Лошадка плачет!..

Односельчане решили, что покойного в последний путь должен везти его конь. Украсили лентами телегу, установили гроб, и «конь Пржевальского» осторожно и бережно повез пана Пржевальского на кладбище. Конь больше не плакал – за три дня, проведенные им в конюшне, все было уже выплакано. Он внимательно наблюдал за процессом похорон – вплоть до установления на могиле православного креста католику Пржевальскому...

Когда пошли в столовую, чтобы помянуть поляка, а коня оставили на привычном месте возле нее, к нему подкрался хохол и шепнул в ухо, смакуя слова:

- Теперь уж ты точно – колбаса!..

«Колбаса!.. Колбаса!.. – зазвучало колоколом в большой голове коня. Теперь он завидовал даже той сдохшей свинье. – Конечно, колбаса... Потому, что скотина не может быть хозяином своей судьбы. Она всегда во власти человека. И горе ей, если человек этот – злой...» Тело коня дрожало. Он еще не привык к смерти пана Пржевальского – своего хозяина, друга и защитника, не представлял себе дальнейшей жизни без него. А тут еще и это! Неужели его и правда ожидает бойня?! И тут что-то щелкнуло у него внутри. Вдруг неодолимо захотелось вернуться в детство, опять на Родину, к самым первым и любимым запахам...

Совершенно непроизвольно сделал шаг, потом другой, третий!.. Он сам удивился себе. Своей самостоятельности! Шаги его становились все чаще. Колеса телеги стали набирать обороты. Сначала он не понимал, куда понесли его собственные ноги и как это решился он отправитья в путь – без чьего-то понукания, впервые по своей собственной воле! Когда же шаги перешли в ровный, но нетерпеливый бег, он осознал наконец: оказывается, он – восстал! Впервые проявил свое гордое, мужское начало! Это оно бросило его в борьбу – наперекор чужим желаниям и воле! Он бежал прочь от этого села, бросая вызов своему врагу и всей своей судьбе! Он бежал на Родину, которую всегда помнил и куда его всегда влекло! Туда, где пусть так недолго, но был счастлив!

«Конь Пржевальского» набирал все большую и большую скорость, совсем забыв о своем возрасте и о своих уже ограниченных силах. От боков коня валил пар, из ноздрей он бил струями, доставая чуть ли не до копыт. Хвост и грива развевались на ветру. Одни машины обгоняли его, другие неслись навстречу. Удивленные шоферы сигналили свободному коню с улыбками и восхищением. Казалось, даже, что он с каждым километром прибавляет в скорости, будто у него открылось второе, а может быть, и третье дыхание?! Поднимаясь на каждый очередной холм, конь надеялся, что с него-то он точно увидит сосновые боры, но они все не появлялись. Почему-то долго не появлялись. Однако он не терял надежды и, напрягая волю, продолжал бежать из последних сил... Зная, что, несмотря ни на что, он все равно достигнет цели!..

Но бег старого коня становился все медленнее. Силы стали покидать его и, наконец, он почувствовал, что это – его последний подъем, другой он уже не осилит. Надорванное сердце готово было вот-вот взорваться... Дорога под ним плясала и изгибалась раненой змеей. Но конь вспомнил последние слова врага: «Теперь уж ты точно – колбаса!». Странно, но не страх вызывали теперь они, а ярость. «Такие, как ты, - думал конь, - увели жену у моего друга! Такие, как ты, надругались надо мной!.. Такие как ты самодовольны, злы и мстительны! Но сейчас у тебя ничего не выйдет! Будет так, как хочу я!.. Да! Я прав! Вот и она – родина!.. Я победил!..»

...«Конь Пржевальского» стоял на вершине холма. Его раскачивало во все стороны. Перед глазами плыли темные пятна. Но он все-таки увидел ее – свою Родину. Совсем близко виднелись кудрявые сосновые боры, внизу - родная речка, уже блистающая молодым льдом. Ветер пригнал памятный с детства запах сосны – он вдохнул его полной грудью, пошатнулся и... рухнул! По губам его, мешаясь с пеной, текла кровь...

«Конь Пржевальского» умирал. Но в последнюю минуту на его морде запечатлелось подобие счастливой улыбки – он все-таки сделал, как хотел сам! Он увидел Родину!.. И из него теперь... не сделают колбасу!..

в начало

МЕЧТЫ БЕГЛЕЦА

Электричка тронулась. «Наконец-то!» – обрадовался белобрысый мальчишка, сидевший у окна. От радости он даже заболтал ногами, пола он не доставал, потому что, было ему одиннадцать лет и был он маленького роста. Окна в электричке запотели, на улице – холодно. Октябрь на дворе.

Кому как, но нашему маленькому пассажиру Мишке осень нравилась больше всего. А почему? Да потому, что каждую осень, вот уже третий год подряд, он совершал побег. Побег из дома. И сейчас, в очередной раз, он опять... бежал!.. Правда, в этом году поздновато. Целый месяц пришлось уже отучиться в школе. Но он выдержал. В его деле выдержка да смекалка, пожалуй, самые важные вещи. А вот именно вещи... наоборот, не нужны. Бежать надо налегке. Опыт был. Первый раз он бежал, даже захватив с собой зимнее пальто. Ну и что? Оно так мешало ему и так надоело в дороге, что он его просто выбросил. Когда мать с отчимом пороли его за первый побег, то били-то, в основном, за пальто. А отчим, в тот раз, даже переусердствовал - сломал Мишке руку. А потом просил у него прощения и уговаривал, чтобы Мишка никому не говорил, откуда у него перелом.

Этот первый отчим вообще был дурак! Напьется – всех колотит – и его, и мать. Трезвый же потом ползает перед ними на коленях... А мать дура! Еще хотела, чтоб он его папой называл. Но Мишка не назвал, как ни упрашивали и как ни заставляли. Папка у него один – настоящий! Он его хорошо помнил. Как же не помнить? Отец занимался с ним, учил играть в шашки. Водил в кино, в тир, и катал на санках. Но видели они с мамкой его в основном зимой. Потому что был он капитаном на огромном корабле. Навигация длилась с ранней весны до поздней осени. Жили они тогда в Мурманске, на берегу моря. Но матери такая жизнь не нравилась, и она ворчала:

- Осточертел этот Север! Не нужны мне никакие деньги! И что за работа?!. Что за муж такой по сезону, вроде бы и есть, а вроде бы и нет!..

Все к отцу приставала, чтоб ушел с корабля, бросил плавать. Но он не дурак! «Какой мужик уйдет из капитанов?» – думал Мишка. А мать в отместку отцу изменила. Был страшный скандал! И они разошлись...

Когда ехали из Мурманска в Самару, мать говорила Мишке в поезде:

- Все равно я не стала бы жить на Севере. Никогда бы я к нему не привыкла. И тебе он не нужен. Тебе витамины нужны, а не мороженая рыба. В Самаре есть все. Там и Волга. Это не то, что Северный Ледовитый, в ней хоть купаться можно. И перестань хныкать! Папку мы тебе еще лучше найдем! Будет круглый год с тобой играть. Не то, что этот – заезжий, приходящий, приплывающий...

Бабушка их встретила далеко не радостно. Ругала мать всякими словами. А отца Мишкиного, наоборот, хвалила. Говорила:

- Я знаю его, он мужчина хороший, степенный, это тебе лишь бы хвостом вилять, танцульки да гулянки. И в кого ты такая? А о сыне подумала? Чужому дяде он, что ли, нужен? Езжай назад, к мужу, мне вы тут некстати, у меня – тесно!

И действительно – теснотища! Всего двенадцать квадратных метров в коммунальной квартире. Потом пришел багаж, мать забрала с собой почти всю мебель, и стало еще тесней. От одной тесноты и тараканов сбежишь. В Мурманске двухкомнатная квартира была и тараканов не было. А здесь, как говорит бабушка, весь город в тараканах. Жалко бабушку, она вскоре умерла. Пока она жила, и ему еще жить можно было. А как умерла, и пошло, и поехало...

Начала мать ему папок перебирать. Первый, который руку сломал Мишке, бык здоровый, огромный детина, но – дурак! Так и сама мать говорила, когда его раскусила. Его еле с милицией выгнали.

Второй был их сосед по квартире: дверь напротив. Бросил жену, тетю Любу, и перешел к ним. Мол, тетя Люба бездетная, загубила ему жизнь, да и жадная она до ужаса.

Но оказалось-то, что жадный он, и еще очень хитрый. Не потратил на них ни одной своей копейки. Но на мамины деньги любил повеселиться. В конце концов, мать и его выгнала, назад, к тете Любе.

Но сосед дорогу не забыл. И как только не было последнего отчима, «№ 3», дома, нырял к матери. В такие минуты они волновались всегда и спешили, а Мишку просили погулять на улице.

Надоело все Мишке до чертиков. Взял и рассказал отчиму «№ 3» про это. Так он так отделал соседа!.. Потом досталось матери... Потом Мишке от матери, а потом еще от соседа.

- Ну, ладно! – пообещал тогда Мишка соседу. – Ты от меня никуда не денешься, вырасту – зарежу! Клянусь!

И сосед ипугался, Мишка по глазам видел.

«Трус несчастный, - думал Мишка, - не понимает даже, что пока я вырасту, он уже умрет от старости, да и не будет меня здесь. Я с отцом в морях буду».

Третий отчим не бил его, а читал мораль, нудно и не умно, и всегда по пьяной лавочке. Из трезвого слова не вытянешь. А как выпьет, начинает перед матерью выслуживаться (ей нравилось, что он принимает участие в его воспитании).

«Кем будешь?» – передразнивал его Мишка. А сам-то? Только и может, что «копать» или «не копать». И, самое обидное, говорит, что он кормит его, одевает и обувает.

«Козел! Это мой папка его одевает и обувает», - возмущенно думал он. Бабушка говорила, что алименты папка большие на него присылает. А на эти алименты, мать сама сказала, что купили этому дураку куртку и шапку. Он младше матери, она и распинается перед ним...

А ночью Мишке спать не дают. Все скрипят кроватью, дышат и стонут. Слушать противно! Трезвые хоть стесняются, спросят сначала: «Миша, ты спишь?» А пьяным – море по колено. Все – трын-трава! Он уж и уши затыкал, и под одеялом прятался, все равно все слышно. Он даже кричал им несколько раз, чтоб прекратили! Ну и что? Помолчат, затаятся, пошепчутся, и – снова! Ну, как тут не сбежишь?!.

В побеги он подавался раньше перед 1 сентября. Понятное дело, в школу неохота. В этом же году мать уже настороже, сама следит в оба, и настропалила всех - и школу, и соседей... А Мишка не дурак, ходит спокойно в школу, с пацанами в футбол играет, создает видимость, что в бега не собирается. Мать была в отпуске – вот что плохо. И этот дома сидел, «временно не работал», с июля. Сидели на мели и ждали спасительные Мишкины алименты.

Мишка тоже именно их и ждал. Не бежать же без копейки. И вот настал долгожданный для всех день! Пришло уведомление об алиментах. В их семье, собственно, этот день всегда был праздником. Мать с сумками и паспортом – бегом на почту, а отчим – сразу к окну, на свой любимый наблюдательный пост.

- Мишуня, беги мать встречать, идет! Помоги сумки донести.

- А сам что, не можешь?

- Поговори, сопляк! Мать старается для него, конфет, небось, купила, а он? Дармоед!

«Эх, - подумал Мишка, - если б не мои планы, сказал бы я тебе, но... Но выдержка прежде всего, осталось немного...»

Он побежал встречать мать и сделал бы это, конечно, и без понукания. Потому что и сметливый был, и добрый, но не любил, когда его к чему-то принуждают. «Ведь должен чудо сам бы встречать, ведь Мишке триста граммов дешевой карамели, а ему-то минимум литр водки, и это только для начала, а дальше как пойдет...»

Мишкина мать, действительно, старалась по-своему для своих мужичков. Желая обрадовать каждого. Она знала, что запас продуктов надо делать сразу, пока есть деньги. И чай, и крупы, и сахар. Поэтому первый поход в магазин был самый продуктивный. Знала она, конечно, свои слабости, знала, что стоит выпить – уже не до запасов будет. Но изменить ничего не могла.

Львиную долю денег съедали всегда долги, остальные уходили в первые же дни. Потому что при деньгах они, с молодым мужем, вели всегда веселый образ жизни. Здесь они были два сапога – пара. Им никто не был нужен. Вместе ели, пили, курили и спали – водой не разольешь.

Мишка помог матери донести сумки, отчим встретил их на лестничной площадке. Какой он был масляный в эти первые сыто-пьяные дни. Прямо стелился перед матерью.

«Машуня, курицу в морозильник?»

«Машуня, картошку почистить?»

«Машуня, я еще налью? Ну последнюю, Машунь?»

Когда же деньги кончались, он становился совсем другим, молчаливым, ленивым и грубил, что Мишке, что матери. Мать злила эта перемена, но обижалась она почему-то не на него, а на себя, что нет у нее денег теперь, и что охладел он к ней, и что виновата в этом только она. И пыталась найти деньги, влезая в долги... Любила она его, что ли?..

Знал бы капитан, сколько людей ждут его алименты в далекой Самаре. Только мать начинала освобождать сумки, в дверь их комнаты начинали заискивающе и осторожно стучать. Это соседи один за другим приходили просить денег взаймы. Мать Мишки была в сущности доброй женщиной и не могла отказывать. Поэтому роль отказника выполнял отчим. У него разговор был короткий. Просителю он всегда задавал один и тот же вопрос: «А ты мне давал?» Удивленный вопросом, сосед разводил руками: «А разве ты просил?» «А че у тебя спрашивать? – находился быстро отчим. – Ты все равно бы не дал!» И закрывал перед носом у крайне озадаченного соседа дверь. Когда все было выгружено из сумок на стол, Мишка удивленно спросил:

- А где ж бананы? В прошлый раз обещала, что с этих купишь.

- Сынок, я же пряники тебе купила, имей совесть.

- Пряники – он любит, - кивнул Мишка в сторону отчима. – А я их терпеть не могу!

- Ты ж всегда любил?!

Мишка буквально задыхался от злости и возмущения, когда мать говорила с невинным видом эту свою любимую фразу: «Ты ж всегда любил?!»

Купит вечно что-нибудь нелюбимое или заведомо ненужное и говорит прямо в глаза: «Ты ж любил, ты ж просил?!»

«А еще обещала витамины...» – с обидой подумал Мишка, вспомнив разговор в поезде. Бананы он ел в Мурманске. Потом пару раз бабушка покупала ему. Да пацаны порой давали откусить. Многое, конечно, хотелось попробовать. Но мать говорила, что они не богачи.

«Эх, быть бы богачом!» И уносили Мишку его фантазии далеко-далеко. В тот неведомый, сладкий, ароматный, розовый с блестками мир. Мир богатства! Став богатым, для начала он, конечно бы, оделся. Купил бы кожаную куртку, спортивный костюм, кроссовки, цепь из рыжья, и постригся бы коротко под крутого. Потом купил бы две большие бутылки лимонада, по коробке «сникерсов» и «марсов». Много разных-преразных жевачек. Потом, естественно, много килограммов бананов. И угостил бы мать. Чтоб поняла, что это далеко не пряники. Затем купил бы большущий торт. И резал бы его сам. Всем по огромному кусищу, и себе, и матери, и даже отчиму. Он не жадный. Оставил бы им пачку денег или две пачки. Нет. Две много будет! Обопьются! И помчался бы на самолете или на поезде (на чем, он никак не мог выбрать) на Север к отцу. Зиму бы они отдохнули. А весной – в навигацию! А после, отплавав, можно и в школу. Отец все равно заставил бы. Ведь бабушка говорила, что прежде, чем стать капитаном, он сам много учился. А мне и не обязательно быть капитаном, я бы матросом согласился всю жизнь плавать.

- Мишунь, - хлопнул его по плечу отчим, - садись картошку есть. – Глаза у отчима уже блестели, он довольно улыбался.

«Тяпнули, пока картошка жарилась, знаем ваш обычай», - думал Мишка. Под картошечку – вторую и третью, так и уйдет первый пузырь. Потом будет тихий час. Потом – ужин, за ужином добьют второй. Иногда отчиму удавалось под хорошее настроение и третью выклянчить. Мол, под кино, Машунь, и чтоб крепче спать... Мать любила, когда он у нее что-нибудь выпрашивает и подлизывается. Кучу всяких мелких сладкостей наговаривает. Ей приятно, а Мишке – противно! И никуда не деться, слушай и смотри все их концерты. А в коридор выйдешь – соседи туда-сюда. Еще подумают, что под дверьми подслушивает. А что подслушивать? Орут все так, что и на лестничной клетке все слышно. А на улице темно и холодно. Мишка, поев, встал, включил телевизор. Одни помехи. Не видно по их старому совдеповскому телеку ничего. Лампа какая-то села. И давно. Лучше бы лампу вместо водки своей купили.

- А! – махнул рукой Мишка и уставился в окно. Отчим что-то опять о своих приключениях в армии рассказывал. У него, как выпьет, голос прорезается. Орет так, как будто все глухие. Вешает лапшу матери о том, как он в карауле застрелил медведя. В прошлые разы это были и тигр, и барс. Завтра то же самое про льва расскажет. И как мать может это слушать?!.

Наелись, наконец-то, сели играть в карты. Тоже любимое их занятие. Мать хоть играть умеет и карты помнит. А этот... Только хлопать по столу ими может. Мужиков позорит, всю дорогу проигрывает, все время – дурак. Только под конец, видя, что он из себя выходит, мать поддается ему пару раз. А он доволен, думает, сам сообразил. Мать с ним, как с маленьким нянчится.

Нет! Надоело! Бежать надо, бежать! Бежать из этого дурдома!.. В любую погоду и как можно скорей!..

Наконец, наигравшись, мать с отчимом прилегли отдохнуть.

«Намаялись, бедные! – подумал Мишка. – Что-то долго сегодня они сражались, наверное, водка туфтовая попалась».

У Мишки тоже глаза слипались и зевота замучила, но он гнал сонливость прочь. В электричке будет время выспаться. До Тольятти два часа ехать. Услышав храп, он осторожно взял мамину сумку.

«Не чужое, свое беру!» – успокаивал он совесть. Открыл ее, взял старый, потертый кошелек, раскрыл и – обомлел! «А где ж деньги?» Он пересчитывал их несколько раз, но от этого их не прибавлялось. Всего восемнадцать штук. Пять он оставил им на хлеб. Тринадцать взял себе. А ведь он мечтал купить в Москве билет на поезд, и ехать как человек. Что ж теперь-то? А! Ладно, может, в дороге найдет. «Будет день, будет пища», - вспомнил он поговорку. Не откладывать же побег. Он оделся как можно теплее. Взял крепкую брезентовую сумку, положил пару бутербродов, газету для костра, спички в карман и пачку сигарет – на всякий случай. Матери написал хитрую записку.

«Мам, не беспокойся. Я поехал к тете Даше, на выходные. Че-то соскучился. Приеду в воскресенье поздно вечером. Деньги взял я. На дорогу и на гостинцы. Михаил».

«Ловко я пустил их по ложному следу», - думал Мишка на перроне, поджидая электричку. Билет он купил и пару жвачек, чтоб не скучать. Было холодно. Пока ждал электричку, и то продрог. А ехать-то на Север. Нет, лучше не думать о холоде. Мишка волновался, пока электричка не тронулась. Так и ждал, что вот-вот появится мать, схватит и сорвет его планы. Слава Богу, он уже едет. Первая часть побега удалась, все ничего, только денег маловато. За окном темно. А в вагоне тепло, светло и уютно. Незаметно для себя, Мишка уснул. Но скоро, сквозь сон, услышал:

- А на мальчика есть билет?

Мишку как током ударило. Это ревизоры. Пока не разобрались, с кем он и почему один. Он вскочил и, протянув билет мужчине в форменной фуражке, затараторил:

- Есть, есть, есть!

Ревизор, пробив его билет, двинулся дальше. Так приятно, когда проверяют билеты, а он у тебя есть. Мишка видел, как все, у кого есть они, неторопливо, с достоинством и важностью протягивали их для контроля. Вот, мол, мы какие, не какие-нибудь там, а именно такие вот, какие есть сейчас – добропорядочные, дисциплинированные граждане.

Ревизоры выявили все-таки зайца и повели с собой. Почему он не взял билет? Да просто у него, наверное, нет денег. А ехать-то надо. А раз денег нет, то какой же с него штраф? А ведь его сейчас просто высадят из электрички, на первой же остановке. В холод, в ночь, далеко за городом. Мишке жалко было парня. Он представил, как его самого высаживают из поезда «Москва – Мурманск», где-нибудь в тайге или тундре... Жуть!.. А добропорядочным интересно и любопытно. Даже оглядывались с ехидными ухмылками. Как будто сами всегда с билетами ездят...

Мишка зябко поежился, натянул петушок на глаза и снова уснул. Кто-то похлопал по плечу:

- Проснись, конечная, приехали!

Из вагона не хотелось выходить. А куда денешься? Назвался груздем – полезай в кузов. Как выйти на трассу, он знал, дорога знакомая. Вот и указатель со стрелкой «На Москву». На трассе стало потеплее не то от фар проносящихся с ревом автомобилей, не то от ходьбы. Что сказать шоферу, он давно придумал, еще летом. Все гениальное – просто! И Мишкина задумка была проста. Он махнул в очередной раз приближающейся машине и услышал скрежет тормозов и шипение, по характерным звукам Мишка определил, что это - КамАЗ. Дверь открылась над ним, и в кабине зажегся свет.

- Садись, - услышал он голос с кавказским акцентом.

Хоть и высоковато, но Мишка мигом оказался в кабине. Светло, тепло. И смотрит на него доброе, усатое лицо кавказца, лет за сорок. «И почему все грузины на одно лицо?» – подумал наивно Мишка. В том, что шофер был грузином, он почти не сомневался.

Они смотрели некоторое время друг на друга. Мишка – то в лицо водителю, то вокруг, оглядывая кабину. Кавказец же очень внимательно изучал пассажира, с ног до головы. Наконец, он спросил со своим приятным и немного смешным акцентом:

- Когда приходишь в гости, что говоришь?

Мишка задумался, потом сообразил:

- Здрасте.

- Здравствуй, - ответил шофер.

- А че я, - спросил Мишка, - в гостях, что ли?

- Конечно. Моя машина – это мой второй дом. Здесь я и работаю, и кушаю, и отдыхаю. Могу пригласить кого-нибудь в гости, кто понравится. А кто нет, того выгонять буду.

«Ну и влип я, - подумал Мишка. – Еще с места не тронулись, а уже выгонять собрался. Чем ему не понравился?» А вслух, неожиданно для себя, спросил:

- Дядь, а ты грузин?

- Дядя, - почему-то грустно вздохнул шофер, выключил свет в кабине, переключил скорость, нажал на газ и они, наконец, тронулись. После уже, как разогнались, он неожиданно продолжил свой ответ:

- А потом грузин...

- Как это, потом? – удивился Мишка.

- Это я тебе после объясню. А вот ты сначала расскажи о себе. Кто ты, куда, и почему решил один ехать?

- Ну, я русский, - начал Мишка.

- Неправильно, - прервал грузин.

- Почему?

- Что русский, надо потом говорить... Ну, ладно. Я тебе позже объясню. Дальше пока рассказывай.

- Зовут меня Миша.

- А меня зовут дядя Шóта. Шó-та! Шота Руставели поэт был в Грузии, слышал?

- Слышал, - соврал почему-то Мишка.

- Ну вот. Я его тезка. Дальше рассказывай.

- Дальше... Короче, я весной сбежал из дома, а теперь возвращаюсь домой – в Москву.

Это и был Мишкин гениальный план. Мол, не из дома он бежит, а наоборот, домой. Грузин посмотрел на него, снова вздохнул и спросил:

- Зачем сбежал?

- Россию посмотреть.

- Посмотрел?

- Посмотрел. Да холодно уже. И учиться надо. Месяц пропустил. Надо догонять.

- Ай-ай, Миша. Какой ты молодец. Какой сознательный. - Он строго посмотрел на мальчишку. – Так и хочется тебя по голове погладить за это...

Мишке стало неуютно. А грузин, помолчав, добавил:

- Врешь ты, Миша, все. А мне обидно, зачем врешь? Лучше молчи, чем врать... Вот скажи, ты есть сейчас хочешь?

- Нет.

- Все правильно. Ты недавно из дома. Из дома ты и бежишь. И бежишь ты от мамы. И живешь не в Москве, и даже не в Тольятти. Но где-то недалеко. Бежишь к отцу. А отец твой, скорее всего, где-то на Севере.

Мишка ни разу в жизни так широко не раскрывал свой рот. «Вот это «потом грузин»!» – восхищенно подумал Мишка. Он понял, что врать ему бесполезно. А вслух спросил:

- Дядя Шота, а как ты узнал?

- Дедукция.

- А что это?

- А ты слыхал про Шерлока Холмса?

- Слыхал.

- Ну, так он все запутанные дела раскрыл методом дедукции. А теперь, Миша, дай слово мужчины, что расскажешь правду. А я даю слово, что раскрою тебе метод дедукции.

Мишке, конечно, и про дедукцию знать хотелось. И очень не хотелось врать этому грузину. Стыдно ему было почему-то перед этим усатым человеком. И решил он рассказать ему всю правду, всю свою жизнь...

И он рассказал – все-все-все! И о Мурманске, и об отце, и о разводе, и об отчимах, и о побегах. О своих обидах, горестях, переживаниях и мечтах, буквально все, что накопилось в его детской душе. Этот первый грузин в его жизни оказался и первым человеком, которому он полностью излил свою душу...

Дядя Шота слушал молча, внимательно, не перебивая, только качал головой, стучал по кавказской горячности по рулю и цокал иногда понимающе языком...

После последней фразы в кабине воцарилась на некоторое время тишина. Наконец, водитель заговорил:

- Да, Миша. Вот сейчас ты говорил правду. Ты сдержал слово. Ты был честен со мной, как с лучшим другом. Спасибо тебе за откровенность. Но за откровенность и я должен ответить откровением... Ты, Миша, будущий мужчина, и должен знать, чтобы стать настоящим мужчиной, надо научиться взвешивать каждый свой поступок... А поступок ты уже совершил. Ты совершил побег. Третий! Это серьезно. Он, этот поступок, Миша, может иметь такие последствия, о которых ты еще и не подозреваешь. Тебе плохо с мамой. Это и произнести-то тяжело. У отца же, ты думаешь, тебе будет хорошо. Так? Но вот именно в этом и должен проявиться характер мужчины. Мужчина должен быть не там, где ему лучше или где ему хочется. А там, где он нужнее. А где он нужнее? Совесть... Совесть, Миша, всегда, всегда подскажет. А если нет совести? Ты можешь спросить, что тогда? Да, Миша... Примеров много, когда живут и без совести. Но знай, Миша, что без совести кончается мужчина и человек. Кончается жизнь. Это тени так живут, кто их вспомнит? Прожить жизнь только ради себя – это не жить вообще. Вот давай, подумаем вместе. Ну, добрался ты до отца... Ну, даже взял он тебя в плаванье... Как ты думаешь, а что будет с мамой?

- А че с ней будет? – удивился Мишка. – Да им еще лучше будет, я не буду им мешать, ругать их за пьянку.

- Вот именно! – поднял палец вверх грузин. – Им никто не будет мешать пить – раз! Ты бросил мать, как предатель, для нее это большое горе и стыд перед людьми – два! Вам с отцом, двум мужчинам, и без того сильным людям, будет вместе легче – три! А ей, слабой женщине, еще тяжелее – четыре! Как после этого ты будешь спокойно путешествовать после этого по морям? – пять! Знаешь, когда человек может быть счастливым? Только тогда, когда совесть чиста! Когда-то, Миша, я подарил свою заветную мечту братьям, а себе оставил чистую совесть. Слушай, теперь мою жизнь. Мне, Миша, в отличие от тебя, очень повезло. Мои родители не расходились. У нас это не принято было, тем более – в горном селе. Мой отец был – великий человек! Он был шофер! Да, Миша, и шофер может быть великий человек. Только недавно до меня дошел смысл его слов. Он говорил мне: «Шота, сынок, запомни на всю жизнь, сначала ты должен быть человек, потом мужчина, сын, брат, отец, и только потом – грузин». Вот почему я сказал тебе, Миша, что я «потом грузин»... В Грузии война! Грузин бьет себе в грудь, что он грузин, и стреляет в абхазца. Абхазец бьет себе в грудь, что он абхазец, и стреляет в грузина. А если б думали, как отец. И били бы себе в грудь и говорили: я – человек, я сын, я отец, я брат. Стреляли бы они друг в друга? Зачем тогда стрелять? Вот и ты начал говорить – я русский. А надо всем начать с того, что у нас всех общее. Что объединяет нас, а не с того, в чем мы разные... Мудрый был человек, великий человек – мой отец! Царство ему небесное! Ты, Миша, мечтаешь быть капитаном, а я мечтал быть летчиком. Когда я в первый раз поведал о своей мечте отцу, он долго молчал, а потом сказал: «Красивая у тебя мечта, сынок. Иди к ней настойчиво и упорно! Когда станешь летчиком, я, глядя в небо на каждый самолет, буду думать: «Вот мой Шота, мой сынок летит. Буду провожать самолет взглядом и желать счастливого полета. Хорошо, сынок, молодец! Красивую мечту ты себе выбрал».

Их КамАЗ ладно, монотонно урчал и мчался вперед легко, не напрягаясь. Мимо проносились с рокотом автомобили, они неслись в ночь, разрезая яркими лучами черное пространство. А впереди уже зажглась и голубела, и становилась все шире полоска завтрашнего утра. Спать не хотелось. Мишке был приятен спокойный баритон дяди Шоты, его интересный и откровенный рассказ о своей жизни. Они только познакомились, а Мишке казалось, что знает он его уже очень давно, и грузин этот – даже родной ему человек, ну как очень старший брат, например.

- Но, - продолжал рассказ дядя Шота, - не пришлось отцу увидеть меня в небе. Он погиб. Трагически на дороге. Какой-то пьяница неожиданно выехал на встречную полосу, прямо перед машиной отца. Отец погиб на работе, за рулем КамАЗа. У мамы много лет болели глаза, а от горя она совсем ослепла. Я в это время учился на втором курсе высшего летного военного училища. Дома с мамой оставались два брата-старшеклассника – Тэнгиз и Вахтанг. За матерью нужен был уход, а за братьями – присмотр. Чтоб не сбились с пути, не опозорили имени отца. Я написал рапорт, забрал документы и приехал домой. Дома серьезно поговорил с братьями по-мужски, как старший. Поставил перед ними одну только задачу: стать летчиками вместо меня. Отцу бы это понравилось. Все остальное, забота о хлебе, уход за мамой – все взял на себя. Тянул один их, пока они учились. И вот они, Миша, - летчики. Оба летают. Когда я маму выводил в сад, и она вдруг слышала самолет, она говорила: «Это мой сынок Вахтанг летит или сынок Тэнгиз...»

При этих словах у водителя вдруг зачесались глаза. Он утер их ладонью и продолжал дальше:

- Сам же я стал шофером. Сел за баранку КамАЗа – в память об отце. Я продлил мамины годы до восьмидесяти лет, Царство ей Небесное... Подарил мечту братьям. Сохранил добрую память об отце. Вот поэтому я очень счастливый человек, Миша. У меня любимая жена Вера. Она из детдома. Прекрасная женщина. Она любила мою маму, а мама – ее. Теперь мы живем в Тольятти. Вера родила мне двоих дочерей. И обеих мы назвали Нина. В честь моей матери. Представляешь, крикнешь: «Нина» – обе бегут. Позовешь опять – ни одна не идет. Весело! А когда Вера родит сына, я назову его в честь отца – Виссарион! Вот так, Миша. Теперь и я тебе о своей жизни рассказал...

Они помолчали опять некоторое время.

- А вот сейчас, Миша, открой бардачок и включи там лампочку.

Мишка открыл.

- Что видишь там?

- Колбаса, хлеб, виноград.

- Вот, бери и кушай. Теперь уж ты точно есть, наверное, хочешь. Сзади, за сиденьем, термос с крепким, горячим, но несладким чаем. А почему несладким, знаешь?

- Почему?

- Потому что чай вкуснее всего пить вприкуску с виноградом. Пробовал?

- Нет.

- Вот ешь пока, а мне налей чайку, только не полную крышку. А поешь, ты будешь пить чай, а я буду курить.

- А ты разве куришь, дядя Шота?

- Курю, когда самое трудное время наступает, перед рассветом. Никотин внимание обостряет. Потому все водилы, Миша, - куряки.

Полоска неба сместилась вправо, стала шире и светлее. А фары машин поблекли. Мишка налил чаю дяде Шоте, а сам с аппетитом набросился на вкусную копченую колбасу. Он вспомнил про свои бутерброды с ливерной колбасой.

- Дядя Шота, а ты че, есть не будешь? А то у меня есть бутерброды.

- Эх, Миша! Если б ты знал, как я люблю угощать людей. Как радуется моя душа, когда кушают мой хлеб. Я знаю, ты тоже хочешь меня угостить. Но ты ведь собрался в дальний путь. Бутерброды тебе самому пригодятся. А я не ем специально. Берегу место в желудке. Часов в одиннадцать дня я буду проезжать мимо кафе моего земляка. Он угостит меня фирменным чахохбили. Такого не поешь даже в Грузии. Ты ел когда-нибудь чахохбили?

У Мишки был полный рот, и поэтому он смог только отрицательно покачать головой.

- Это, Миша, райская пища в глиняных горшочках! – И, хитро посмотрев на Мишку, добавил. – И мой метод дедукции подсказывает мне, что, возможно, ты скоро попробуешь чахохбили.

Мишка вспомнил о дедукции.

- Дядя Шота, расскажи, как ты все узнал обо мне. Что я из дома бегу, и что живу рядом с Тольятти?

- Во-первых, - начал дядя Шота, - домой не бегут, а возвращаются. Ты бы просто подошел к первому милиционеру, и он отвел бы тебя в отделение. Там созвонились, и за тобой либо приехали бы, либо отправили с кем-нибудь. На поезде, без риска, сыто, тепло, с комфортом. По ночам бегут – из дома. Потом ты чистый. Лицо, волосы, руки, одежда. Вид у тебя сытый, не похоже, чтобы ты бродяжничал. Ты ухожен. Рубашка выглажена, аккуратно подстрижен, даже ногти в порядке. Это говорит о том, что живешь ты с мамой. В таком возрасте от мамы бежать можно только к папе. Едешь в северном направлении. В Москве вряд ли отец живет, из Москвы мама бы и не уехала. Значит, едешь через Москву, дальше – на Север. Не из Тольятти, потому, что ты уехал бы свободно днем, на автобусе продвинулся в сторону Москвы довольно далеко. А раз ты рядом с Тольятти и еще сыт, значит, ты бежишь из какого-то пункта рядом с Тольятти. Я догадался даже, что это Самара, из которой ты добрался на электричке. Потому что подобрал я тебя рядом с вокзалом. Ну как, Миша, метод? Хороша дедукция?

Но Мишка уже не слышал вопроса – он спал.

Проснулся же он от громкого длинного автомобильного сигнала. Открыл глаза и увидел, что за стеклами кабины светлым-светло. Машина их стояла на обочине, и дядя Шота, видно, тоже дремал, и тоже проснулся одновременно с ним. Посмотрел на часы и проговорил слегка охрипшим голосом:

- Половина девятого. Вот тут, Миша, наши пути расходятся. На Москву прямо, а мне – направо. Михаил, - сказал уже строго дядя Шота. – Я мог бы отвезти тебя в милицию и сдать. Но это было бы не по-мужски. Во-первых, ты возненавидел бы меня, посчитав предателем, во-вторых, ты из-за меня, возможно, невзлюбил бы и вообще всех грузинов. Такое бывает, к сожалению. В-третьих, ты бы вычеркнул все, что я тебе говорил, из памяти и уж точно сбежал бы и в четвертый раз! Ничего этого я не хочу. Я хочу, чтобы ты сам, самостоятельно все обдумав, сделал вывод. Я уверен, ты придешь к правильному решению. А поэтому я тебе сообщаю, что завтра я буду возвращаться этой же дорогой в Тольятти. Буду ждать тебя на этой развилке до полудня. Мне бы очень хотелось возвращаться домой вместе с тобой. Денег я тебе не спонсирую потому, что они могут тебя спровоцировать на неправильное решение. И учти, давая тебе сейчас свободу, я рискую. Если я тебя больше не увижу, я буду переживать всю жизнь. Ну, прощаться не будем? Все, что не доел, бери с собой.

Мишка вспомнил про свои сигареты, достал их и проьянул их водителю:

- А это тебе, дядя Шота, на память.

- Вот спасибо, дорогой. Вот это я у тебя с удовольствием заберу.

Они пожали друг другу руки. Мишка спрыгнул на обочину.

- Миша, - крикнул дядя Шота на прощанье, - спать лучше всего в стогу сена.

КамАЗ Два раза посигналил на прощанье. Мишка помахал ему, и машина вскоре скрылась вдали. И остался Мишка снова один на дороге. Был легкий туманец, прохладно. Небо прояснялось, обещал быть ясный день. Сознание Мишки раздвоилось, как разбегались дороги перед ним.

Куда ехать-то? Мальчишеский азарт и мечта звали на Север, к отцу. Но тяжесть, лежащая на сердце, которая заставляла понурить голову и часто вздыхать, - совесть, которую разбудил дядя Шота, звали в обратном направлении. Но в этом возрасте и сложные вопросы решаются просто.

Он решил положиться на судьбу. Достал монету и загадал: решка – домой, орел – на Север. Подбросил ее высоко-высоко, она стукнулась об асфальт и покатилась на середину дороги. Мишка бросился за ней и чуть не угодил под машину.

Красный «Оппель», яростно сигналя и визжа тормозами, замер прямо перед растерявшимся, не успевшим даже испугаться Мишкой. Хорошо, на трассе в этот момент больше машин не было. Из «Оппеля», мягко хлопнув дверцей, выскочил упитанный лысоватый парень лет тридцати. Подбежал к Мишке, яростно ругаясь матом, и замахнулся даже, будто хотел ударить. Но бить не стал. Оглянулся по сторонам, потом посмотрел на Мишку, на монету, и уже примирительно спросил:

- Ты что, богатый такой, что деньгами бросаешься? – Оглянулся еще раз и, улыбаясь, продолжил расспрашивать. – Ты один, что ли, путешествуешь? – Поднял Мишкино лицо за подбородок вверх и заглянул в глаза. – Какой симпатяга... – Голос был у него высокий, а лицо гладкое, бледное и неприятное. - Садись в машину. Прокачу, – предложил он.

Мишка никогда не ездил на иномарке. И с удовольствием принял предложение. «Видно, судьба», - подумал он, потому что «Оппель» ехал в направлении Москвы. Автомобиль был прекрасен, он вызывал у Мишки восхищение, как снаружи, так и изнутри. Правда, хозяин «Оппеля» почему-то сразу ему очень не понравился.

- Ну, и куда мы держим путь? – ласково улыбаясь, спросил парень.

- В Москву.

- Ух ты?! Круто! До Москвы у тебя денег не хватит.

- Хватит, - и Мишка показал ему десять тысяч одной купюрой.

- У-у-у! – протянул лысый, как окрестил его Мишка про себя. – Круто! Действительно, богатый! – хихикнул он.

«Такая машина, - думал Мишка, глядя на длиннющий ноготь, отращенный парнем на мизинце, - и такому дураку досталась». Он все больше проникался неприязнью к хозяину «Оппеля». Еще эта фотография! На бардачке была приклеена порнуха. Групповая сцена между голыми женщинами и мужчинами. И как Мишка ни вертел головой, взгляд его упирался в нее. Лысый включил магнитофон, и заиграла где-то сзади бодрая, громкая музыка со стереоэффектами. Машина неслась почти бесшумно и легко, хорошая погода, за окном – красивый вид, ритмичная музыка. Но эта фотография! Она действовала Мишке на нервы. Лысый понимал Мишкино настроение по-своему.

- Да не стесняйся – смотри, я понимаю, сам такой был.

- На че смотреть-то? – Мишка презрительно хмыкнул и стал глядеть в боковое окно. Такого рода фотографии его не интересовали. Время еще не пришло.

- Ну, может, вот эти понравятся? – не унимался лысый. Он достал из кармана куртки колоду карт и подал Мишке. Мишка глянул брезгливо на две-три и резко, почти швырнув, вернул назад парню. На картах были одни мужики в грязных животных сценах между собой.

- Я не голубой! – процедил он сквозь зубы с презреньем и отвернулся снова к окну.

Лысый слегка обиделся на Мишку:

- Смотрите, какие мы гордые, не голубой, видите ли, а кто голубой-то? – как-то неубедительно проворчал он. Некоторое время ехали молча. Но его, видно, разбирало.

- Слушай, - опять начал он приставать к Мишке, - скучно ведь так ехать. Я игру придумал: бросай свою монету. Если орел – ты меня поцелуешь, а если решка – я тебя.

Мишка еще многого не знал. Так кое-каких верхушек нахватался от старших пацанов. Но интуитивно чувствовал, куда клонит этот лысый. Он повернулся к нему и с презрением проговорил:

- Слушай, лысый, я ж сказал, я не педик.

Парень пропустил мимо ушей «лысого», и проговорил даже без всякой обиды:

- Ну что ты все заладил: голубой да педик. Между прочим, они такие же люди. Просто более раскрепощенные и не закомплексованные. И еще вопрос, кем ты станешь, когда поймешь вкус... Вот когда приедем ко мне на дачу, я тебе расскажу об этом подробнее. В нашей отсталой стране много предрассудков. А на даче у меня видик, фильмов полно на эту тему. Посмотришь, как ребята умеют балдеть. Такие же, как ты, ну, может, чуть постарше, уже все умеют делать и кайфуют, как хотят. Секс – это целая наука, которую у нас только начинают осваивать наши «совки». Еще многого не понимают и боятся.

- Какая дача?! Ты, чудо! – оборвал его на полуслове Мишка. – Мне в Москву надо! На ..., - выругался матом Мишка, - мне твой видик.

Мишка ни грамма его не боялся, но всем своим существом возненавидел лысого.

- Тормози давай, козел! – задыхаясь от злости, уже орал Мишка.

Парень аккуратно остановил «Оппель» у самой обочины. Повернулся к Мишке и с угрозой в голосе процедил:

- Рассчитайся!

Мишка сунул ему со злостью свою десятку. Парень вышел и открыл Мишкину дверь. Когда Мишка вышел, быстро посмотрел по сторонам и неожиданно ударил мальчишку в лицо. Беглец покатился кубарем вниз, в кусты. Его догоняли следом и колбаса, и виноград, и бутерброды.

- Это тебе за козла! – услышал он голос лысого. Когда Мишка встал на ноги, ни лысого, ни «Оппеля» не было. В ушах стоял звон, а из носа шла кровь. Он лег снова на землю, чтобы кровь успокоилась. Сломанная когда-то рука тоже ныла, видно, и ее ушиб.

Через некоторое время кровь перестала бежать. Мишка поднялся, отряхнулся, подобрал сумку. Грязные куски собирать не стал. Поднялся на дорогу и пошел в обратном Москве направлении. Почему-то сразу захотелось домой. Да и куда еще можно ехать без копейки, грязному и избитому. Теперь и в машину-то никто не посадит. Когда он ехал с лысым, то видел по правую сторону какой-то населенный пункт. Туда он теперь держал свой путь. Там можно будет умыться, почиститься, а, может быть, и поесть. Этот пункт оказался таким далеким, что пока Мишка добрался, ноги у него отваливались.

Для начала надо было найти колонку. К кому мальчишке легче обратиться? Конечно к такому, как и сам. Он увидел пацана, копающегося с велосипедом (а к великам Мишка был неравнодушен, потому что своего никогда не было), и направился к нему.

- Слушай, где найти колонку?

Пацан обернулся, осмотрел Мишку с ног до головы и удивленно присвистнул:

- Кто это тебя так отделал?

- Колонка где, спрашиваю, велосипедист? – с ехидной усмешкой переспросил Мишка.

Пацан встал, показал на огромный кирпичный терем, возвышающийся над остальными неказистыми домиками.

- Напротив того домины.

- А как эта деревня называется?

- Сам ты – деревня! Это – поселок городского типа. Вон видишь, две пятиэтажки, и еще строят. А называется – Брагино.

- У вас что, из колонки брага течет? Брагино! Ха-ха! – засмеялся Мишка. - Придумали названьице.

- Тебе че, мало харю начистили? – уже с угрозой спросил пацан.

Мишке не хотелось разборок, он не стал напрашиваться на добавочные тумаки, а поплелся к терему. Рядом с колонкой стояла машина, он глянул в зеркало, присвистнул. Умылся и оттерся, насколько смог, ледяной водой. Замерз и еще сильнее захотел есть. Ну есть-то каждый день хочется, а вот побывать в этом поселке еще вряд ли придется. А потому, надо его осмотреть. Поселок оказался большим, даже с центром, где были расположены мелкие магазины и универмаг. Там же была и конечная остановка автобусов, откуда они отходили в разных направлениях. В магазинах все то же, что и в городе. Всего полно, но все дорого. А у Мишки осталась одна мелочь. Хватило опять только на жевачку.

«Полезная все-таки вещь – жевачка, - обманывал он сам себя. – Так здорово перебивает аппетит». На самом деле аппетит усиливался, и куда его деть, Мишка не знал. После полудня стало еще холодней и голодней. От нечего делать Мишка ходил кругами вокруг центра. У пивнушки играла музыка и жарили шашлыки. Мишку потянуло туда – на запах. Кусочки мяса на шампурах лоснились от таявшего жира и слегка шипели соком, стекающим на угли. Они и раньше будоражили Мишкино воображение. Он пока ни разу их еще не пробовал. Теперь в свои мечты о том, если бы он был богач, пришлось включить и шашлыки. Потому что, присмотревшись, установил, что ели их одни крутые. Да он, может, тоже ел их в Мурманске, просто забыл. Был-то ведь еще маленький. Постояв в сторонке и насмотревшись, как едят другие, он пошел раздражать себя дальше, волоча за собой пустую сумку. Рядом жарили, как будто для того, чтобы больше дразнить голодных, сосиски-гриль на специальных электроплитках. Сосиски медленно переваливались с бока на бок, показывая румяные бока, почему-то набухали от жарки и тоже шипели слегка и наполняли воздух аппетитным, сочным запахом. Около них Мишке было не скучно стоять. Он стал прикидывать, сколько бы мог съесть их за раз. Ловкие продавщицы быстро, аккуратно смазывали их соусом, горчичкой и нежно клали в разрезанную булочку.

«Эх, - думал Мишка, - хотя бы булку съесть». Он глянул на ценник – 1.200 рублей за штуку. Этот лысый обожрется теперь на его десятку. «Может, еще встретимся, уж тогда я колеса ему точно проколю», - утешал он себя.

Вдруг подошел автобус, один парень поставил на асфальт только начатую бутылку пива и побежал втискиваться в него, народу-то много было. Мишка в общей суматохе зацепил эту бутылку. Нашел крышку, крепко закупорил и поставил в сумку. Пиво неплохо, но им ведь сыт не будешь. Он уже стал подумывать о ночлеге, посматривая по сторонам, где бы, что и как... Как вдруг услышал сзади:

- Эх! Ну, ничего, дайте другую...

Это толстый мужик, который брал целую кучу булок с сосисками, уронил одну из них. Мишка подошел, и быстро и решительно поднял с асфальта и булку, и сосиску.

- Ты что, мальчик, есть это будешь? – испуганно спросила продавщица.

- Че я, дурак, что ли, или из блокады? – глотая слюну, возмутился Мишка. – Это я собаке своей, у меня дог, ему знаете, сколько надо? Попробуй, прокорми в наше время! – Он небрежно бросил сосиску с булкой в сумку и пошел прочь от остановки в приподнятом настроении.

«Ужин есть – не умрем». Он вышел на ту улицу, где была колонка. Хотел сполоснуть сосиску. Но тут вдруг почувствовал, что кто-то сзади тычется ему в ноги. Оглянулся – это оказался щенок семенит за ним – кругленький, пушистый шарик буроватого цвета, с черными лапками и черной мордочкой, симпатичный, как и все детеныши. Мишка присел и стал гладить щенка, а тот – лизать его руки. Иметь собаку – было тоже заветной Мишкиной мечтой. Но мать была против... Во-первых, Мишка мечтал всегда только о крупной собаке: овчарка, дог – не меньше. И даже поднаторел в породах. А, во-вторых, и прокормить, действительно, трудно большую собаку, да и все-таки самое главное – квартира-то коммунальная. А коммунальная квартира имеет свойство перечеркивать многие мечты.

- Бляха-муха! – выругался в восторге Мишка. – Да ведь это ж кавказец – самая свирепая и крупная из овчарок. Потерялся никак? Пол-лимона, не меньше, наверное, потеряли, дураки! – обрадовался Мишка. – Вот это мне привалило, и ведь выбрал-то он именно меня!

Но Мишка наивно заблуждался. Если б он заглянул под штабель досок, то увидел, что там еще с полдюжины таких же кавказцев местного, Брагинского розлива, мирно дремлют, не подозревая о тех качествах, которыми наделил их беглец. Из соседней калитки выскочила девочка и завертела по сторонам головой.

«Не ее ли?» – испугался Мишка, но быстро нашелся и запихал щенка в сумку. Действовать надо было нестандартно. И он смело зашагал ей навстречу.

С каменным выражением лица и что-то насвистывая, Мишка прошел мимо девочки, то и дело ожидая, что она вцепится в его сумку и завизжит на всю улицу. Но – пронесло, она, видно, ничего не заметила – дура.

Девочка же долго провожала Мишку удивленным взглядом, переводя его с Мишки, на швыряющуюся, брыкающуюся и поскуливающую сумку.

«Драть надо быстрее из этой пьяной деревни», - подумал Мишка, вышел на дорогу и пошагал в сторону трассы той же дорогой, что и пришел.

Отойдя на приличное расстояние, решил получше рассмотреть щенка. Поставив сумку на землю между ног, достал его, поднял за передние лапы и – обомлел! Морда у щенка была вся в крошках, он весело смотрел на Мишку и облизывался. Видно было, что в сумке ему понравилось. Мишка опустил щенка, вытащил бутылку с пивом и вытряхнул содержимое. На землю упали два маленьких огрызка от булки, а сосиской, конечно, и не пахло. Он посмотрел грозно на щенка, но тот был не из робкого десятка, два раза тявкнул на свои огрызки и стал их доедать. Мишка с горя принялся за пиво.

Закончили они почти одновременно и продолжили свой путь. Щенок весело семенил сзади, то и дело натыкаясь на ноги хозяина. А Мишка угрюмо плелся, чувствуя с пива еще больший голод. Зато, может быть, именно пиво напомнило ему о его бутербродах, брошенных в лесу. Опять его путь лежал в сторону Москвы. Дошел он до заветного места, когда уже стемнело. Кроме обрывков газет, ничего не было. Зато сытые вороны расселись по деревьям на ночлег и, может быть, думали, что Мишка им принес еще что-нибудь.

«Твари!» – выругался на них Мишка. Ночевать вместе с ними ему не хотелось.

Он вспомнил слова дяди Шоты о том, что спать лучше в стоге сена. Стога он видел, но далеко от трассы, в стороне, километрах в двух. Он зябко поежился, глянул на щенка – тот дрожал, но терпел молча.

«Толк будет!» – подумал Мишка, засунул щенка в сумку и решительно зашагал к стогам. Изо рта при ходьбе шел пар, небо было полное звезд, диск луны был таким ярким, что были видны и стога, и тропинка. Наконец Мишка дошел до цели, щенку проще – он беззаботно дремал в сумке, зная, наверное, что переживать теперь есть кому за него. «Точно – кавказец, - думал о нем Мишка, - такой тяжелый, все руки оттянул, кость, наверное, широкая».

Он стал разгребать плотное сено внизу стога, делая нору. Щенок вылез из сумки и тоже помогал хозяину, яростно, но бесполезно работая передними лапками. Сделав, наконец, нору, они забрались как можно поглубже, зарылись в сено, прижались покрепче друг к другу и провалились в детские цветные сны. Впервые, наверное, такой голодный мальчик и такой сытый щенок...

Утром Мишка выскочил по нужде наружу. Солнце огромным алым шаром повисло низко над горизонтом. Было очень холодно, стоял густой туман, трава под ногами и нора снаружи – были покрыты инеем. Щенок путался под ногами. Мишка, не желая просыпаться, ничего не стал вспоминать из вчерашнего дня, бросился назад в нору, закопался, и они оба снова прижались и забылись в самом сладком – утреннем сне...

Проснулся Мишка от щекотки. Это щенок лизал его прямо в лицо. Мишка, отойдя потихоньку ото сна, почувствовал, что наконец выспался. Вспомнил все события вчерашнего деня, и набросал быстренько план на сегодняшний.

План вытекал из того, что дядя Шота, конечно, прав: мать бросать нельзя. А потом – и денег нет, и собака теперь у него появилась. Короче, надо возвращаться домой, и как можно побыстрее. Лучше всего, конечно, ехать опять с дядей Шотой, он будет ждать его до обеда, но ведь нужно еще добраться до той развилки. Интересно, а сколько сейчас времени? Мишка раскопал сено – светло, солнце было так высоко, что он даже испугался.

«Вот, черт! – выругался Мишка. – Проспали все на свете. Теперь, наверное, опоздаем!» Он схватил сумку и бросился к трассе, щенок засеменил за ним.

Сегодня не останавливалась ни одна машина. «Может, из-за щенка?» – думал Мишка. А сам, то шел, то бежал вдоль трассы. Когда дошли до развилки на Брагино, с нее, на их счастье, вывернула телега, запряженная лошадью, и заскрипела, зацокала в нужном Мишке направлении. На порожней телеге сидел древний дедушка, пуская позади себя клубы дыма, никак не меньше, чем выхлопная труба. Мишка догнал телегу и очень вежливо и громко, учитывая возраст деда, попросил:

- Дедуля, подвези нас, пожалуйста, а то опаздываем.

- Да садись, жалко, что ли, не я везу, лошадь. Только так больше не кричи, тут шуму и так хватает. А я тишину люблю и покой.

- Деда, - спросил Мишка уже тихонько, - а сколько сейчас времени?

- И шептать тоже не надо, меня это раздражает. А время – за полдень. - И отвернулся от Мишки, нервно заерзав, показывая, что болтать не намерен.

«Ну и дед, - подумал Мишка. – Не дед, а псих какой-то». Посмотрел с грустью на щенка, играющего в телеге с соломой, и не на шутку опечалился: «На встречу с дядей Шотой, конечно, опоздали...» Но долго печалиться было не в его характере. Рядом с лошадью бежала уродливая, головастая, на коротких ногах собака. Мишка посмотрел на нее, потом на своего щенка и подумал: «Надо же, окрас абсолютно одинаковый, только мой – кавказец, а это – убожество какое-то».

Час езды показался Мишке вечностью. О КамАЗе он уже и не думал. Но из-за последнего поворота, за развилкой, он увидел его! Боясь спугнуть удачу, стал уговаривать себя, что это не дядя Шота. Телега стала поворачивать с трассы, Мишка спрыгнул и побежал к КамАЗу. Пока бежал, переживал: «А вдруг тронется и умчится прямо из-под носа».

Но вышло все наоборот. Дверца открылась и на землю спрыгнул и пошел к нему навстречу легкой походкой дядя Шота! Они обнялись, как будто очень давно не видевшие друг друга два родных человека. Щенок тоже скакал рядом возбужденно и тонко, радостно лаял.

- Молодец, Миша, я очень рад, что ты правильно решил. И с моего сердца снял большой камень. А это кто с тобой? – улыбаясь, кивнул он на щенка.

- Это моя собака, овчаренок-кавказец. Он потерялся и сам выбрал меня в хозяева. Я его домой заберу, может, мама разрешит?

- Ну, раз кавказец, значит – земляк. А мой метод дедукции подсказывает, что разрешит. Хватай его и в машину быстрее. Я, Миша, часа полтора потерял. Надо будет нагонять.

В кабине дядя Шота снова похвалил Мишу:

- Все ошибаются, только не все, Миша, сознаются в этом и хотят исправлять свои ошибки. А я верил в тебя, и моя дедукция не подвела. Ну-ка, открой бардачок и скажи, что ты видишь?

Мишка открыл и... голова чуть не закружилась от вкусного, сытного, ароматного запаха. В бардачке стояли два глиняных горшочка с чахохбили.

Мишка восхищенно посмотрел на дядю Шоту. Его удивленью не было предела:

- Дядя Шота, а как же ты догадался, что нас будет двое? – Он имел в виду, конечно, щенка.

Дядя Шота даже поперхнулся. Но, солидно откашлявшись, невозмутимо произнес:

- Дедукция... Только жаль, что остыло уже. Кушайте на здоровье.

Щенок ел из своего горшочка медленно, смакуя, видно, понимая, что больше никогда в жизни ему не дадут есть такое блюдо. Мальчик же, наоборот, с огромной скоростью работал ложкой. Порой казалось, что у него в руках маленький пропеллер.

Дядя Шота даже забывал иногда про дорогу, так ему нравилось смотреть, с каким удовольствием гости кушают его грузинское угощение. Наевшись и напившись горячего чая, Мишка рассказывал о своих приключениях. Дядя Шота опять бил по рулю, возмущенно качая головой, и понимающе цокал языком.

Потом Мишка спал, прижав к себе щенка, а дядя Шота так гнал, что Мишка даже успел на последнюю электричку. Шота подвез его к вокзалу, купил Мишке билет, они обменялись адресами и тепло простились, пообещав друг у друга побывать в гостях.

На этот раз билеты не проверяли. Приехали поздно, и идти пришлось пешком.

- Хорошо еще, недалеко от вокзала живем, - объяснял Мишка щенку.

Чем ближе к дому, тем тяжелее становилось у Мишки на сердце. Тяготило какое-то предчувствие. Может, бить будут? А может, щенка не разрешат оставить? Если не разрешат, тогда опять убегу!.. «Все уже спят, наверное», - думал Мишка, поднимаясь по грязной лестнице родного дома. И вдруг, на лестничной площадке, встретился неожиданно с отчимом.

- Эх, Мишуня, Мишуня! – покочал головой укоризненно отчим. – Что же ты с нами делаешь? Ты мать в гроб чуть не загнал! Она уксус из-за тебя выпила!

От этих слов щенок выпал из Мишкиных рук, шлепнулся об пол и заскулил.

- Не умерла? – прошептал Мишка побелевшими губами.

- Да нет пока, - успокоил отчим. – Хорошо, уксус разбавленным оказался да давнишний, видно – выдохнулся. Но отравилась крепко. Скорая приезжала, желудок промывали. Теперь лежит и ни с кем не разговаривает... Даже со мной. Не обижайся, Мишунь, но ты, предатель. Ведь она старается. Она копит на велик тебе. Уже два раза отложила. Прячет в какую-то книгу. А я и не ищу, я понимаю, что пацану велик необходим.

Мишка больше не мог слушать. Он бросился в их комнату, к матери! Щенок за ним. Он вбежал и кинулся к ней, лежащей неподвижно лицом к стене. Он целовал ее в голову и руки, лил слезы и просил, захлебываясь, прощения:

- Мама, я больше не буду! Я больше не убегу! Прости, прости меня, мамочка! Я буду жить с вами, я понял...

Мать долго молчала. Потом, наконец, тяжело вздохнула:

- Михаил, я не успела тебе рассказать... Папа твой женился на женщине с ребенком. Недавно эта женщина родила ему еще девочку, у него две дочки теперь. Не знаю, конечно, может, тебе и лучше там будет? Может, они и взяли бы тебя к себе? Не знаю... Я все передумала. Из-за нее-то он бросил плавать... Теперь работает в управлении пароходства на берегу... – Она снова тяжело вздохнула. – Я понимаю, я плохая мама...

- Нет! Нет! Ты хорошая! – Мишка опять заплакал.

- Подожди, не перебивай... Я понимаю, ты хочешь жить лучше. С нами тебе плохо и неинтересно. Мы пьем. Я пью... Но как ты не можешь понять, Миша. Я... Я ведь тоже человек. И я тоже чего-то в жизни хочу. Что я видела в ней? В жизни этой? Я даже этих несчастных пряников в детстве не видела. А в Мурманске? Это тебя почему-то туда тянет. Это ребенку там хорошо показалось. Тебе дадут игрушку, ты и играешь. Ребенку все равно, где играть. А мне? Ведь я женщина. И еще молодая. А жизнь проходит. И мне порой кажется, что уже прошла. А выпьешь, кажется, что человек рядом с тобой – нужный тебе человек. И про коммуналку забываешь. И про грязную работу. И комната шире кажется, и что завтра повезет, привалит откуда-то счастье... Я пробовала не пить. Ты даже не заметил. Когда я выгнала соседа, я месяц не пила, ну и что? Скука... Все противно... И орала на тебя только больше. Да и не такие уж мы горькие пьяницы...

- Да, я все понял, понял, мам. Теперь уж я точно не убегу. Ты только не пей больше уксус. Пей лучше свое вино, но не пей уксус. Дай слово, мам!

- Эх, Мишка, Мишка! – вздохнула мать, поглаживая его по голове. – Ну, а это кто с тобой?

- Это мой друг, щенок кавказской овчарки. Он меня сам выбрал в хозяева. Он, кобель, мам, - выложил все о мохнатом друге Мишка. – Мам, можно я его оставлю? Ну, мам, ну, мамуль, можно, а?

Мишкина мама, действительно любила, когда ее упрашивали.

- Да ну, пусть оставит, и нам веселей будет, - заступился отчим. И щенок даже тявкнул просительно. Выдержав некоторую паузу, она согласилась. Наконец-то все заулыбались, комната наполнилась всеобщей радостью. Под хорошее настроение и отчим, уже со своей просьбой:

- Машунь, я сбегаю, а? Мишка вернулся, надо отметить.

- Время позднее...

- Да я найду, Машунь.

- Да пусть сбегает, мам, - заступился теперь Мишка за отчима.

- Беда с вами, мужиками, - вздохнула она, давая этим понять, что согласна. – Беги, чего уж там, отметим знакомство с новым членом семьи. А как назовешь-то его, Миш?

- Раз кавказец, назови Эльбрус, - посоветовал отчим. – Или Казбек.

- Нет. Я уже придумал ему имя.

- Какое?

- Шота. Шо-та! Шота Руставели, слышали?

- Слышали, - почему-то соврали оба. – В честь Руставели?

- Да нет. В честь моего друга, дяди Шоты.

Сказал, и посмотрел в темное окно. Взгляд его стал задумчивым. Мысли унесли его прочь. Далеко-далеко от дома. На трассу. Мимо его взора неслись с ревом автомобили, ярким светом пронзающие ночь. Вокруг темень и холод. А в кабине и тепло, и уютно. КамАЗ. Именно КамАЗ, монотонно урча, нес его вдаль, к голубеющей полоске неба, мимо огоньков селений, полей, лесов, в далекий и неизвестный пункт назначения...

Это рождалась мечта. Новая и далеко не последняя мечта Мишки-беглеца...

в начало

НЕПОСИЛЬНАЯ НОША

Осипову В. И.

От окружающих его отличал горб. Словно большой, туго набитый рюкзак, согнул он его еще в раннем детстве, придавил своей тяжестью и заставил носить себя, не снимая. Где бы ни был этот человек и что бы ни делал, горб был вечным его спутником. И не просто спутником, казалось, горб восседал на человеке, словно наездник, и гнал его туда, куда пожелает. И не сбросить гнет этого господина его рабу никогда! Разве что: могила горбатого исправит?..

Окружающие смотрели на него брезгливо. Дети – как на диковинного зверя. Горбун же глядел на всех, как бы извиняясь, что попался на глаза в таком неприглядном виде. И показываться старался людям как можно реже. Ходил только в ближайший магазин за продуктами да в ЖКО за зарплатой: он работал дворником. Иногда выходил посидеть на одинокой лавочке в сторонке, которую сделал себе сам. Любил наблюдать, как возятся в песке чужие ребятишки. Своих никогда не было. Он был совершенно одинок...

Недавно появился у него кот, хоть немного разбавлявший его одиночество. Он считался его котом потому, что горбун единственный кормил его. И хоть скуден и прост стол у холостяка, его котяра был упитан и доволен жизнью. Узнавал своего хозяина издали, терся о ноги и смирно сидел рядом, пока тот не уходил домой.

Кота горбун брал к себе редко, ибо жил в коммунальной квартире, где, кроме него, еще четыре семьи делили с ним общий коридор, душ, кухню и туалет.

С соседями он никогда не спорил, безропотно выполнял квартирные писаные и неписаные законы. Дежурил как все – понедельно, мыл коридор, туалет, кухню, выносил мусор. Убирался на совесть – на этот счет на него ворчали редко.

Сам старался пользоваться коммунальными благами ночью или когда никого не было в квартире. Готовил и стирал, стараясь никому не мешать. Белье сушил у себя в девятиметровке на веревке, протянутой через всю каморку.

В его комнате рядом с входной дверью был кран с холодной водой и мойка. Основную часть жилого пространства занимали старая железная койка с высокими спинками и облезлый допотопный шкаф с зимней одеждой. Напротив кровати стоял комод, накрытый всегда чистой скатертью. На комоде располагался приемник - «Альпинист», рядом - стеклянная ваза с бумажными цветами. Ближе к выходу, по левую сторону - стол, за которым он кушал. На столе – чайник (горбун очень любил чай) и электроплитка. Напротив мойки – маленький древний холодильник «Саратов». Телевизора у него не было, от него почему-то болела голова. У стола стояли две табуретки, на подоконнике у окна – единственный горшочек с живым растением – его любимым кактусом.

Вечером горбун любил лежать без света и слушать радиоспектакли, особенно мелодрамы. У него было развитое воображение. Он живо представлял себе героев пьесы и очень переживал за них, страдал и плакал вместе с ними. У него была добрая, чувствительная душа. Когда переживательная постановка кончалась, он с сожалением выключал приемник и садился пить чай. Хлебал его из блюдца маленькими, редкими глотками и еще долго не мог отойти от впечатлений, произведенных постановкой. Ложился спать рано, потому что рано нужно было вставать, чтобы успеть до наплыва людей убрать двор. Одинокая жизнь его шла своим привычным чередом, тихо и незаметно для окружающих. Вырос он в детдоме, не помня ни родителей, ни родных. Сверстники его там не обижали, но и не сближались с ним.

Не сближались люди с ним и сейчас. Мужики заходили к нему иногда, чтобы денег на выпивку занять. А женщины-соседки изредка просили что-нибудь починить.

Чаще всего посещали его старухи по случаю церковных праздников, что-нибудь приносили, угощая его, просили помянуть своих усопших.

Считали его за убогого и несчастного. Это ему не очень нравилось, но редким гостям всегда был рад и добросовестно съедал все, что приносили.

Сам несчастным себя вроде и не считал. Потому как думал, что есть люди гораздо несчастнее. Например, слепые, безногие или безрукие, которые уж совсем беспомощные. И все-таки ведь живут, находят силы и интерес к жизни. И что бы ни было с человеком, что бы с ним ни произошло – не надо клясть судьбу, ведь это могло случиться с каждым. Надо жить... А умереть успеется.

Смерти он не боялся, относился к ней с каким-то своеобразным уважением, как к чему-то великому и значительному, самому главному и даже торжественному таинству природы. И поэтому, когда звали его на похороны, что порою случалось, он всегда шел с охотой, это было для него как бы прикосновением к чему-то большому, строгому и загадочному. Весь он как-то подбирался, бледнел, преображался, поддаваясь какому-то странному возбуждению, черные глаза его сверкали. Привычно, без устали и старательнее других орудовал лопатой на могилке, помогал устанавливать крест и оградку. Поправлял венки и ленточки, советы и действия его всегда были лаконичны и точны. А с каким пылом прощался он с покойником? Как с самым родным ему человеком! Похороны, проходившие с его участием, всегда выглядели значительными и в какой-то степени даже классическими. И если бы их повторить без горбатой фигуры, без его бледного лица и печально-строгого взгляда, они выглядели бы гораздо прозаичней. После похорон, на поминках, ему наливали, как и всем мужикам, полный стакан. И хотя он пил редко и пить вообще не любил,по этому случаю добросовестно выпивал стакан до дна. Сначала ему было даже приятно, внутри жгло, хотелось есть, и он с удовольствием обедал. Ведь готовили умелые женские руки, а такую пищу ему приходилось вкушать не часто.

Затем, быстро хмелея и как будто вспомнив, по какому поводу собрались, проникался безмерной жалостью к покойнику, и тихо плакал где-нибудь в сторонке, чуть покачиваясь и часто прикладывая большой платок к некрасивому лицу в обрамлении длинных черных волос...

Плакал он и на свадьбе. На единственной свадьбе, на которой ему пришлось погулять. Выходила замуж дочка его соседки, Веры Ивановны. Плакал он от радости, так как самое большое счастье, считал он, - это иметь семью.

Когда сливаются две жизни, два разных существа в одну судьбу. Жизнь их становится общей заботой, общей радостью. «Они разговаривают друг с другом – это уже счастье, - думал он. - Они вместе кушают, улыбаются друг другу, вместе ходят в гости, спят, согревая друг друга своим телом. А самое главное в семье – появляются дети».

Как он любил детей! Как он любил мечтать, а вернее грезить! Что и у него есть семья: жена, которую плохо себе представлял, но зато очень ясно представлял своего ребенка. Всегда почему-то сына. Грезился он ему возрастом где-то около года. Всегда здоровенький и веселый, милый, пухленький бутуз.

Он поражался людям, имеющим детей и не имеющим горба, которые ходят с серыми лицами, вечно недовольные жизнью и судьбой... От него же самого это почти всем доступное счастье опять закрыл навеки своей огромной тенью безжалостный, всесильный горб!

В молодости, когда он только просыпался и медленно отходил ото сна, он вспоминал, что в этой реальной жизни у него горб, и сразу становилось плохо на душе. На сердце повисала тяжесть, не покидавшая его весь день. Лицо принимало тоскливое выражение, которое стало его постоянной маской.

Видел он и горбатые пары, но это смотрелось страшно. Два горба для одной семьи слишком много, считал он... Время шло. Ушла горбатая молодость, подступала горбатая старость.

Теперь он просыпался с мыслью, что в реальной жизни придется обязательно умереть. И приходила с этой мыслью все чаще и чаще досада, как будто что-то так и не сделано или сделано что-то совсем не то. Да просто, наверное, была прожита абсолютно никчемная, ненужная жизнь?..

Люди же вокруг него решали иные проблемы. Как ему казалось, совершенно легковесные. Его соседи через стенку получили наконец-то отдельную квартиру и, счастливые, простившись со всеми, уехали начинать новую жизнь. Живущие в коммуналках считают, что настоящая и полноценная жизнь может быть только в собственной изолированной квартире.

В их комнату переехала из барака, то есть тоже улучшила свои жилищные условия, женщина, недавно ставшая пенсионеркой. Звали ее Анной Михайловной. Имела она довольно неприглядную внешность. Тонкая, плоская, с необычайно длинными руками, с жидкими белесыми волосами, обтягивающими вертлявую птичью головку. Маленькое, какое-то слепое личико. Глаза без бровей и ресниц посаженные глубоко, безостановочно бегали, стараясь не встречаться со взглядом других. Перекошенный рот не то усмехается, не то надсмехается. Ее появление насторожило горбуна. Внутри у него что-то екнуло и заныло темным предчувствием.

Когда же она увидела впервые горбатого соседа, ее рот явно изобразил насмешку. Они, никогда не знавшие, не видевшие друг друга, не сказав друг другу еще ни слова, почувствовали, что между ними что-то должно произойти...

Новая жиличка легко перезнакомилась с соседями, быстренько обо всех все разузнала. На первое время нацепила на себя личину добропорядочной женщины. На время, потому что в коммуналках любая личина быстро спадает, не выдерживая экстремальных условий общежития. О ней жильцы квартиры узнали от нее самой. Что вышла когда-то замуж неудачно, за пьяницу, который пропивал вещи, бил ее, потом сел. И пропал где-то в тюрьмах. Что в одиночку растила от него дочь, что и той не повезло в жизни, и мыкается она теперь тоже по баракам. И не видать ей, похоже, как и матери, счастья. Что ушла на пенсию с вредной работы, которая забрала у нее все здоровье, и мучают ее головные боли, и нервы теперь ни к черту. И что ей почти ничего нельзя есть: ни жирное, ни острое, ни мясное. Готовить она почти не готовила, но на кухне торчала постоянно. Могла любого молчуна разговорить, влезть в душу и дать кучу советов. Всякая работа в ее руках горела. Убиралась она чисто и часто даже не в свое дежурство. Энергии ей было не занимать.

Но было в ней что-то такое, присущее некоторым типам людей, что будь они хоть золотые, хоть наиумнейшие, наикрасивейшие, не лежит к ним душа у окружающих и все! Соседи терпели ее – не больше, как, впрочем, суждено терпеть в коммуналках любого соседа...

Как-то поздно вечером, после хорошего радиоспектакля, горбуну не спалось и он решил попить чайку, но вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Машинально повернулся на него, и глаза его уперлись в замочную скважину. Тут же раздался торопливый стук в дверь. Так как гости бывали у него редко, то каждый стук заставал его врасплох. Не успел он что-либо ответить, как дверь чуть приоткрылась и в проем осторожно вползла Анна Михайловна.

- Не спишь? – как бы прошипела она.

Горбун глядел на нее с изумлением, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он был ошарашен. Анна Михайловна стояла в одной ночной рубашке... босиком! Немолодое худое тело просвечивало сквозь тонкую ткань. Она была подшафе и еще поставила начатую бутылку водки на стол. Села без приглашения напротив хозяина на табурет и с ехидной улыбкой спросила непослушным языком:

- Чаи гоняешь? Сразу видно, что за мужик... Ты, наверное, из тех, кто и не курит, и не пьет, и с бабами не дружит? - Ну, чего рот раззявил? Муха залетит! Стаканы-то есть у тебя или нет? К нему в гости женщина пришла, а он – ноль внимания.

Пока озадаченный хозяин послушно доставал из стола стаканы, лямка сорочки сползла у гостьи с плеча. И это снова заставило его замереть.

- Ну че уставился? - пьяно икнула женщина.

Икнув еще раз и еще, она показала рукой, чтобы он быстрей налил водки. Горбун плеснул в стакан, и она залпом, громко причмокивая, выпила, крякнула, занюхала поправляемой лямкой сорочки, схватила бутылку и сама налила ему.

- Пей!

- Подождите, Анна Михайловна, - засуетился хозяин, - мне что-то и не очень хочется... в такое время...

- Мне, может, тоже не хочется, - прервала она его. – Однако пью... И ты пей!

- Вставать ведь, Анна Михайловна, рано.

- Всем вставать рано, - настойчиво и зло процедила она.

Поняв, что сопротивляться бесполезно, он попросил:

- Анна Михайловна, я хоть закуску достану из холодильника.

- Ха, - усмехнулась она. – Гости, значит без закуски, а хозяин с закуской пить будет. От, молодец!

- Извините, Анна Михайловна, не успел сообразить.

- А вот пей, как я, без закуски, чтоб соображал.

- Да я не умею так, - упрямился хозяин.

- Учись! Давай-давай, - и, спокойно и равнодушно глядя ему в плечо, пригрозила: - А то за шиворот вылью.

Он покорно выпил. Водка после горячего чая не пошла. Он покраснел и кинулся к холодильнику. Достал кусочек ливерной колбасы, отрезал, понюхал жадно и стал лихорадочно жевать.

- Ты че там хаваешь? Дай-ка и мне тогда попробовать!

Через минуту ему полегчало. Водка прижившись в организме, стала действовать. Он нарезал крупными кусками колбасу и хлеб. Анна Михайловна набросилась на еду, как будто сутки не ела. Видно, выпивка жгла желудок, и тот просил пищи.

За едой она забыла на некоторое время про горбуна. Хлеб она держала как огурец – в кулаке, откусывать маленьким хищным ртом старалась помногу. Подбородок заблестел от жира, на нее смешно было смотреть.

Горбун, улыбаясь, осторожно спросил:

- Анна Михайловна, а вам вроде мясное нельзя кушать?

Она перестала на минуту жевать, посмотрела на него, как на букашку и коротко отрезала:

- Дурак!

Улыбка исчезла с лица горбуна. Ему стало обидно. А гостья снова потянулась к бутылке, взглянула на свет, сколько осталось. С сожаленьем вздохнув, налила половину оставшегося себе в стакан, запила водкой съеденное. Подумала, положила в рот последний кусочек и с глупым пьяным видом проговорила.

- Умному человеку все можно. – И, хитро подмигнув горбуну, добавила: - И со всеми можно.

Ее ротик поделил длинной улыбкой узкое лицо, глазки сощурились, подбородок залоснился еще больше.

- Но, - вдруг спохватилась она, подняв палец вверх, - всему свое время.

Не вставая с места, дотянулась своей бесконечной, как показалось горбуну, рукой до полотенца, висевшего над мойкой, вытерла руки, рот и продолжила:

- Сначала дело! Наверное слышал, я всем рассказывала, как мучается моя доченька. У вас тут пять семей, живете, как бары, а у них в бараке – двенадцать. Ни умыться, ни подмыться, ни мужика привести. Жрут друг друга, как пауки в банке. Выйдешь с кухни на минуту, гадость в суп бросят. Напраслину участковому наплетут. А недавно кто-то на дверь дочкину кнопками использованные резинки прицепил. Она там замуж никогда не выйдет!

Горбуну стало неловко. При чем он-то здесь? Но она вскоре открыла суть своего плана и его роль в нем.

- Ты горбатый, счастья у тебя в жизни нет и не будет уже. А вот я тебя могу осчастливить. Если ты с дочкой моей поменяешься комнатами... Тут я никому ее в обиду не дам!.. А тебе не все ли равно, где двор мести? За это я к тебе ездить буду, узнаешь, какая я. Меня мужики любили в молодости. Да и сейчас я еще не старая, мы с тобой одногодки. Ты голых баб только на картинках поди видел. А я не брезгливая, и с тобой могу, расшевелю тебя, черт горбатый!

Она хлопнула его по плечу и часто-часто закашляла – такой был у нее смех.

Он встал и, в первый раз в жизни не узнавая сам себя, закричал:

- Вон! Вон пошла! – Голос у него сорвался на визг. – Какой барак?! Какая дочка?! Не собираюсь ни с кем меняться! - Он так яростно махал руками перед лицом Анны Михайловны, что та даже растерялась.

Протиснулся к двери, открыл ее настежь и встал - бледный и смешной. Потому что горб, согнув спину, придавал его фигуре вместе с открытой дверью позу лакея.

Анна Михайловна подошла к нему и зло зашипела в лицо:

- Ты еще не знаешь женщин! Ты еще узнаешь, как обижать нас.

Взяла бутылку с остатками, и погрозив пальцем, сказала, как плюнула:

- Ну, погоди у меня! Верблюд поганый!

- Иди, иди, - ругаться он не умел. Закрыл дверь за ней на ключ и заходил по комнате взволнованный. Слышал, как долго соседка ворчала, кровати у них были поставлены к общей стене. Потом стукнула кулаком об стенку несколько раз, но вскоре затихла, видно уснула.

Он же лег не скоро, причем очень осторожно, боясь разбудить Анну Михайловну. Перед тем как уснуть, вспомнил еще раз ее слова: «Ты еще не знаешь женщин!» «И слава Богу, что не знаю, - подумал он и потом добавил. - Да и разве ты женщина?» Это была его последняя мысль той ночью...

Проснулась Анна Михайловна рано. Похмелье давало себя знать. Сердце стучало с перебоями, во рту помои, а вот голова у нее никогда не болела с самой молодости. Вот было время! Хоть некрасива была, но в мужиках недостатка не знала.

Была веселой, бойкой, сама выбирала себе кавалера, на какого глаз ляжет. Но долго почему-то с ней никто дружбу не водил. Все были на раз. И дочку родила, не зная точно, от кого. И замуж так ее никто и не взял. Неизвестно как отцовского, но материнского в ее дочке было предостаточно. Такая же невзрачная на внешность, так же любит погулять и выпить. И голова у нее тоже никогда и ни от чего не болит.

Жили они с матерью последнее время в бараках, стоящих друг против друга. Идут, бывало, два товарища и между бараков расходятся – один к маме, другой к дочке.

Задумываться о судьбе дочери мама стала недавно. Как ушли с переднего плана для нее мужчины. Все-таки возраст. И не столько о дочери она волновалась, сколько опять о себе. Уж очень хотелось ей внуков. У всех есть, а у нее нет. С этим смириться она не хотела. Дочь же рожать отказывалась, прямо говорила, что отца настоящего не будет, что мать из нее плохая, а из Анны Михайловны никудышная бабка. Потому что кто не был хорошей матерью, тот не сможет быть хорошей бабушкой.

«Дура!» – в сердцах подумала сейчас о дочери Анна Михайловна. Но ничего, вот если удастся перетащить ее сюда, она уговорит ее родить. Они бы тут полновластными хозяйками стали. Перед двумя такими кручеными бабами кто устоит? Переорут, перелают любого соседа. Да и горбун вроде кстати попался, она рассчитывала на него. Думала, уж с ним-то быстро договорится. А он какой-то неправильный. Даже не пьет, собака! Она относилась к пьющим, которые все помнят, к тем людям, которые обиды не забывают. Себя же она никогда ни за что не винила и ни в чем не раскаивалась. За свою жизнь она так много раз опускалась до всяческих низостей, настолько хорошо знала свою дешевую цену, что не смогла бы жить, если бы не давала такую же оценку и окружающим, если бы не приписывала другим свои же пороки, если бы не подозревала за людьми еще больших. Наверное, это главная защитная реакция слабых людей, легко прощающих себя за все. Она считала, что тем человек лучше, чем лучше он умеет таковым притворяться.

«Ну верблюдяка поганый! - думала она, трясясь от злости, - который не курит, не пьет, и баб не... А мной побрезговал и артачиться вздумал! Ну да я тебе покажу! Приползешь еще на коленях в барак проситься».

У нее был большой опыт отравлять людям жизнь. Поделала она гадостей за свой век не мало. И делать их научилась профессионально, с выдумкой и даже азартом. Когда она услышала, что соседи проснулись и стали суетиться на кухне, готовя завтраки, вышла на кухню и она. Предварительно Анна Михайлоына долго полоскала рот, повязала голову, надела, как могла, на лицо маску страдания и вышла на кухню. Охала и кряхтела, все ждала, что кто-нибудь поинтересуется ее здоровьем. Но всем было не до нее, все спешили на работу.

Тогда она сама подошла к Вере Ивановне, пенсионерке, которая продолжала преподавать в школе, а сейчас готовила завтрак для себя и молодых, живших с ней в одной комнате. И гнусаво пропела:

- Всю ночь не спала, голова раскалывается, всю трясет.

- Заболели, Анна Михайловна? – поинтересовалась вежливая Вера Ивановна.

- А вы слышите, метлой вон вжик-вжик с самого ранья? – кивком головы показала на форточку Анна Михайловна. – Дал же Бог здоровья! А ведь он совсем не спал, всю ночь гулял. Да! Разве вы не слыхали, он кого-то приводил ночью?

- Да, слышала, но я думала, что это он с вами разговаривает.

- Со мной? Да вы что, я легла очень рано, но они так и не дали мне спать... Привел какую-то бабу, долго болтали, пили, видно, хохотали, потом кровать, что ли, двигали, скрип и скрип всю ночь, и так до утра. Утром, видно, как подметать пошел, так ее и выпроводил, я в окно глянула, обомлела – маленькая, пузатая, а горб еще больше, чем у него!

Соседи, уже давно позабыв про завтрак, слушали, пораскрыв рты.

- Ну и дела! – удивленно проговорила Маша, у которой муж был на десять лет моложе ее.

- А что такого?! – пожала плечами дочка Веры Ивановны Люба. – Может, счастье свое найдет человек.

- Счастье? – ехидно процедила сквозь зубы Анна Михайловна. – Уж мы-то с твоей матерью жизнь прожили и кое-что поняли. Прожили ее без горбов и то что-то счастья этого не видали.

Вера Ивановна промолчала. А Анна Михайловна продолжила:

- А несчастье он найти всем нам может! Вот женится, пропишет ее, и будет она здесь нас своим горбом задевать. А горбатые, они все злые, от них чего хошь можно ожидать!

- А наш сосед вроде и не злой, - вставил Виктор, муж Любы.

- Просто вы его еще не разозлили, а если разозлите, особенно бабу, всю жизнь будет мстить. Вот у нас в бараке горбатая была...

Ее речь прервал скрип коридорной двери. Все по шагам узнали горбуна. Он только что закончил убирать снег, встал пораньше, потому что ночью была метель. Работать физически он привык и любил даже. Любил устать, и потом с аппетитом позавтракать.

Сейчас он, уставший и проголодавшийся, открыл дверь коридора, в нос ударил запах с кухни – пахло яичницей и кофе. И ему сразу захотелось есть: «Сейчас немного подожду, все уйдут на работу, и я тоже пожарю себе яичницу из трех, нет, из четырех яиц. – подумал он. - Чайку попью, включу «Альпинист», он расскажет мне новости, затем будет музыка, и можно под нее немножко подремать».

Будет еще один день, как и предыдущий, как и вся его жизнь, и это хорошо, ибо он так привык. Настроение у него было приподнятое.

Поравнявшись с кухней, он поздоровался со всеми, обычно его тут же спрашивали как там на улице, и он уже ждал вопроса, чтоб порадовать хорошей погодой. Но на этот раз его никто не спросил. Тогда он сам стал рассказывать о легком морозце и ярком солнышке, об отсутствии даже малейшего ветерка. Рассказал и, не заметив ничего странного, пошел к себе. Только на Анне Михайловне увидел головную повязку. Подумал: «Наверное, болеет, бедняга, но ничего – может, в следующий раз пить не захочет».

- Видите, какой масляный, какой довольный, как кот, который мясо чужое съел... – зло прошипела Анна Михайловна.

Пусть бы даже это была правда, что у мужчины побывала ночью женщина, здесь ничего невероятного нет, все естественно. Но когда по ночам встречаются горбатые, веселятся, а потом вместе спят... Это вызывало, все-таки, у большинства соседей какой-то внутренний протест.

Все удалились с неприятным осадком, и с нехорошими мыслями... Первый шаг Анны Михайловны в ее кампании против горбуна был сделан. Голова ее кружилась от избытка мыслей: «Нужно воровать потихоньку у всех с кухни – крупу, лук, муку, сахар – все подряд... И валить на его подругу, потому что на него сразу, может, и не подумают. Мол, приводит днем ее, когда нет никого, и она тут командует. Ножи, вилки чужие к нему в стол на кухне надо подбросить... Чайник чей-нибудь сжечь, как будто горбатые пользовались да забыли с плиты снять, душ оставить грязным, в туалете напачкать. Короче, гадить и гадить».

Анна Михайловна потирала руки и хвалила умную башку свою. Сколько стоящих мыслей за одно утро! Она ходила возбужденная по комнате взад и вперед, почесывая голову с повязкой, забыв про ее ненадобность.

По расчетам Анны Михайловны, горбун должен сдаться довольно скоро.

Чего только она не выдумывала: ставила в его кухонный стол свои пустые бутылки из-под водки, показывала их соседям. Мол, пьет с подругой, а то, что вечером трезвый, так за день можно десять раз проспаться. В дежурство горбуна, после его уборки, наводила грязь перед приходом соседей с работы. Заваливала ведро мусором. И люди видели, что убираться их соседу стало в тягость. Рассказывала, как эта горбатая подружка уже чувствует себя здесь хозяйкой и говорит, что скоро они распишутся и тогда она переедет сюда, у них ей понравилось.

Когда стали пропадать продукты с кухни и стеклотара, Анна Михайловна подсказала, что водка-то подорожала и, видно, им уже не хватает. Но «не пойман – не вор».

Пока соседи просто перестали с горбуном здороваться. И поговаривали меж собой о заявлении участковому. Поручили сделать это Анне Михайловне, ведь она весь день дома. Но от этого предложения Анне Михайловне чуть дурно не стало. Ведь милицию она органически не переносила, уж больно неважные отношения всегда были у нее с этой организацией. Она сказала, что лучше Вере Ивановне это сделать. Она грамотней. Вера Ивановна не отказалась, но предупредила, что поговорит с испортившимся соседом сначала сама.

Все согласились, но на разговор подсказали взять и Степана – на всякий случай. От поддержки Степана Вера Ивановна отмежевалась: для коммунальных разборок он неопытен и горяч. А вот Анна Михайловна для этого разговора очень пригодится. На этом и порешили...

Горбун же, в свою очередь, стал замечать перемену в отношении соседей к нему. Отношение из обычно нейтрального стало переходить в холодное, если не сказать больше. То на приветствие не отвечают, то резко замолкают при его появлении, и шепчутся за спиной. И все эти перемены произошли в какие-то считанные дни и непонятно почему... Одна Анна Михайловна, напротив, была с ним вежлива и любезна. Он часто видел ее днем «под хмельком». «Увлечение-то, видно, у нее серьезное», - думал он и даже переживал, как бы кто из соседей не заметил этого. Не сказала бы она «под этим делом» чего лишнего. Ведь тогда может разразиться ужасный скандал. Ведь условия коммуналки как-будто бы ждут, кто первый чиркнет спичкой, чтобы взорвать ненормально спокойную обстановку для подобных жилищ.

Горбун очень боялся этих взрывов – скандалов. Когда вражда даже меж двух соседей втягивает постепенно всех жильцов квартиры в войну. Каждому приходится держаться какого-то лагеря. Особенно было страшно горбуну, когда ругались женщины: визг, грохот посуды, хлопанье дверьми, угрозы и необузданный мат, такие сплетни и откровения, после которых ничего не оставалось, как бросаться с кулаками друг на друга! А потом ведь приходилось жить под одной крышей, и не потому, что прощали друг друга, а потому, что не было другого выбора.

И у Веры Ивановны был большой опыт коммунальной жизни за плечами. Она-то прекрасно знала, что участковый – это не выход. На ее памяти было много примеров, когда люди ухитрялись даже посадить неугодного соседа. И разве это решало проблемы? Ведь сосед из тюрьмы возвращался снова, но возвращался уже с решимостью мстить, и в конце концов все кончалось очень плохо. Самое лучшее, считала она, - это попробовать поговорить по душам. Как это делала она с трудными учениками...

В один из дней она позвала Анну Михайловну, а затем постучала к горбуну и попросила выйти его на кухню. Там она предложила ему сесть напротив себя на табурет. Немного помолчав, Вера Ивановна ласково обратилась к соседу:

- Вот что, голубчик, я хочу вам сказать. Вы, наверное, может, даже и не знаете, что с некоторых пор у нас на кухне буквально у всех стали пропадать продукты.

- Как это? – удивился горбун.

- А вот как, - попробовала пояснить Вера Ивановна. – Я и разговор-то этот затеяла в таком узком кругу потому, что все это может вылиться, голубчик, в очень большие неприятности. Да и как им не быть?! Сами подумайте. Вот у Маши пропал сахар, а он ведь нынче дорог. А Степан ведь у нее, как ребенок, он не может без сладкого. У меня со стола пропала селедка, и трудно было не заметить, ведь она оставалась в банке одна. У кого картошка очень быстро кончилась, у кого-то стеклотара из стола испарилась...

- Чудеса! – удивился горбун. – А у меня вроде бы пока ничего не пропало.

- Ну, а у вас, я думаю, если что и собираются похитить, так все сразу – оптом!.. – глубокомысленно намекнула Вера Ивановна. Ее намек горбун, конечно, не понял.

- Так, Вера Ивановна, никогда ведь такого не было. Ведь мы все, за много лет, как свои стали.

- Теперь, значит, не одни свои, - опять намекнула Вера Ивановна. – Да и водка подорожала, вот, видно, и не хватает порою средств.

Горбун стал понемногу ее понимать, но абсолютно по-своему. Он стал потихоньку косить глазом на Анну Михайловну, понимает ли она, что разговор-то, хотя и с ним происходит, но о ней, и для ее, собственно, ушей.

В коридорную дверь постучал кто-то. Анна Михайловна сидела ближе всех к двери, поэтому и пошла открывать. Горбун сразу придвинулся к Вере Ивановне и, конечно имея в виду новую жиличку, зашептал:

- Вы думаете на нее?

- Ну, во всяком случае, не на вас, вас-то я все-таки знаю давно.

- Вы знаете, Вера Ивановна, - продолжал доверительно шептать горбун. – Она приходила ко мне ночью – выпимши да еще с бутылкой и после часто была выпившей, видно, пьет крепко.

- Вот и не советую я вам с ней связываться-то, - шептала в свою очередь учительница, имея в виду эфемерную подругу-горбунью.

- А вы откуда про все знаете?

- Да уж слышала.

- Да я и не собираюсь с ней связываться, зачем мне это нужно!

- А то соседи уже собираются, - предупредила Вера Ивановна, - донести все участковому.

- Да зачем же, так сразу и участковому? Позор-то ведь какой. Может, вам поговорить с ней с глазу на глаз и прямо? Может, напугается и не будет так делать.

- Нет уж, увольте. Это вы на себя попробуйте как... как мужчина... взять.

- Хорошо, - согласился горбун, - только не сейчас, мне нужно сначала подумать, я так сразу не могу.

- И предупредите, пожалуйста, ее без всяких обиняков: в случае новых пропаж – заявим, - сказала Вера Ивановна, вставая, показывая, что ставит на разговоре точку.

Так они и поговорили, абсолютно не поняв друг друга.

Горбун пошел к себе, наивно переживая о судьбе соседки: «Вот до чего пьянка довела, как же она теперь жить-то с нами будет?». А он-то думал, что из-за него соседи такие сердитые стали.

- Ну что? – спросила Анна Михайловна, входя в кухню.

- Он сознался, - ответила Вера Ивановна.

- Что воровал?! – чуть не села на пол Анна Михайловна.

- Да нет, - ответила Вера Ивановна. – Он не стал отпираться, что приходит к нему женщина, часто выпившая, с бутылками. Но что она ворует, он, видно, узнал только сейчас, от меня. Обещал, как я поняла, серьезно поговорить с ней и расстаться, и просил не заявлять пока в милицию.

Анна Михайловна была в шоке. «Неужели случайно попала в точку? Неужели у него и впрямь кто-то есть? Как же тогда я ее проморгала?! Или у него крыша поехала? В любом случае надо действовать быстрее. А то уплывет его комнатка.»

Вечером соседи уже все знали о разговоре Веры Ивановны с соседом. Значит, все подтвердилось!.. После этого его уже просто возненавидели. Жаль, что он горбун, такого-то и бить противно...

Буквально на следующий день после разговора Вера Ивановна опять обнаружила пропажу. У нее была любимая серебряная ложечка, доставшаяся как память еще от бабушки. Утром она забыла убрать ее с кухни, а к вечеру ее уже не стало. Чаша и ее терпения лопнула. Да и боялась Вера Ивановна самосуда. Такое бывает в коммуналках. Побежала к участковому, а не хотелось ей это делать еще по одной причине.

Дело в том, что участковым у них стал с недавних пор бывший ее ученик, которого в школе она терпеть не могла. Всегда неопрятный, не способный к учебе, хитрый и ленивый, как и положено двоечнику, сидел на задней парте и, чтобы она выгоняла его с урока, он часто портил воздух. В старших классах он стал дружить с темными личностями, отнимал деньги у младших, и, наверное, он обворовывал несколько раз учительскую, просто ни разу не был пойман. Она часто говорила ему, что по нему тюрьма плачет, а он вот, поди ж ты, сам людей сажает.

Когда Вера Ивановна вошла в кабинет и поздоровалась с участковым по имени-отчеству, тот был на седьмом небе.

«Вот тебе на! И «этой старой училке» я спонадобился! – подумал он. – Да, действительно, значит, я теперь «фигура». Это не в патрульно-постовой милиции карманы пьяным чистить. Тут можно написать рапорт о несоблюдении режима после возвращения из мест заключения на своего одноклассника, который в детстве не раз его бил. Или вот недавно бывшая подруга, которая не дождалась его из армии, подала заявление на мужа: мол, дерется. Мало тебе, дура, дождалась бы, сейчас была б женой участкового – офицера. Хоть и младшего лейтенанта, а звучит-то лучше, чем твой шоферюга. Теперь вот эта «училка», которую он в детстве так боялся и из-за которой его столько раз порол отец, заявилась к нему. Теперь-то у нее и голосок просящий, и взгляд заискивающий, не то что на педсовете. Просит, чтоб я с ихним горбуном побеседовал без повестки, втихаря, чтоб никто ничего не знал. Нужен мне этот урод? Заявления письменного нет, - значит, и с моей стороны ничего не будет. Сами разбирайтесь, еще тебе я не помогал».

На лице же у него были участие и внимание, он с деловым видом пообещал принять меры, побеседовать и повлиять на ее соседа. Проводил старую учительницу до крыльца, по дороге они вспомнили немного школу, его класс, и с вежливыми улыбками расстались...

И Анна Михайловна не сидела на месте. Теперь она решила покрепче взяться за соседей-мужиков, чтобы окончательно раздавить калеку. От баб толку мало, они будут долго тянуть резину, а ждать ей некогда. Выбор свой она остановила на Степане. Маша, жена Степана, сварила суп с курицей и оставила обед на плите, а сама убежала по магазинам. Степан – мужик здоровый, даже огромный, любил поесть. Эта «кастрюлька» ему на два раза. Он работал каменщиком на свежем воздухе, к еде относился с любовью и даже благоговением. После работы кто троить, кто – по бабам, а он – домой. Где еще поешь по-человечески? Хорошо и вкусно закусив, он становился добрым и ласковым, а голодный бывал раздражительный и злой, а порой и страшный. По этой причине жена его Маша постоянно торчала на кухне, особенно по выходным. Детей за десять лет совместной жизни они не нажили, и все свои женские и материнские чувства она тратила только на Степана.

С ним-то и решила провернуть свою злую шутку Анна Михайловна. Она быстренько достала курицу из Машиной кастрюли и к себе. Отодрала мясо, как могла, с горячей птицы, косточки на газету, и вниз к подъезду. Выбрала момент, когда никого там не было, положила косточки на видное место. К ним, как нельзя кстати, подошел кот горбуна. Первая часть замысла удалась полностью. Потирая руки, Анна Михайловна побежала наверх.

Скоро пришел Степан и первым делом на кухню к кастрюле, открыл крышку, в нос ударил запах наваристого бульона, он закрыл глаза, сглотнул слюну, предвкушая вкусный, сытный ужин. Побежал переодеваться, умываться, по телеку должны были скоро хоккей показывать.

Через несколько минут он снова был у кастрюли, хлеб, чесночок уже в комнате на столе, уже объявляют состав команд. Он налил суп в солидную эмалированную миску, провел половником по дну в поисках мяса, потом провел еще раз, потом еще и еще... А мяса-то и нет!..

На лице у него застыла странная улыбка. Было уже не до хоккея. «Что за черт?! – проговорил он. – А куда же она мясо дела? Что это за баланда? Я что, на мясо не наработал, пашу на износ, без выходных, сверхурочно, не пью, а меня не кормят?!»

Он швырнул половник в мойку. Машина ярости в нем начала набирать обороты.

Анна Михайловна выдержала паузу ровно столько, сколько нужно было. Когда вошла на кухню, Степан стоял, держа руки в карманах, и даже голову не повернул в ее сторону.

- Степа, - позвала Анна Михайловна. Но Степан будто не слышал. – Ты че такой злой? – продолжала приставать назойливая соседка. – Сегодня праздник, а ты такой сердитый.

- Чихал я на твой праздник!

- И выпить за него не хочешь?

- А какой праздник? – вдруг сразу заинтересовался Степан.

- А ты не знаешь?

- Нет.

- Ну выпьем, тогда скажу.

Она принесла запечатанную бутылку водки, открыть которую сама мечтала весь день, но выдержала до вечера ради дела. Поставила на стол нарезанный соленый огурец в блюдце, сама открыла бутылку и налила ему полный стакан, а себе – рюмочку.

Стакан в ручище Степана смотрелся, как стопка, шевельнул рукой, и пуст! Проглотив водку, мужчина с удовольствием захрустел огурцом. Некоторые крупные люди быстро хмелеют. Именно к таким Степан и относился. Водка зажгла в пустом желудке и быстро добралась до головушки.

- Так какой праздник, говоришь? – думая о пустых щах, спросил по инерции Степан.

- День русской балалайки, - не моргнув глазом, ответила Анна Михайловна. Она считала его мужиком здоровущим, но неумным. Такой богатырь, хорошо зарабатывающий, видный, а женился на бабе старше себя на десять лет. Конечно, дурак!

- Странно, а у нас на работе ребята ничего о празднике не говорили сегодня.

- Да ладно, - махнула рукой Анна Михайловна. – Давай быстренько допьем, а то Маша придет и скажет еще, что я спаиваю тебя.

- Я ей скажу! – показал кулачище уже хмелеющий Степан.

Таким же неуловимым движением он расправился со второй порцией водки, сгреб пятерней все огурцы в рот. И с суровым видом, глядя куда-то вдаль, спросил:

- Слушай, а куда моя баба смоталась?

- Да рядом куда-то, в магазин, что ли...

Скрипнула коридорная дверь, Анна Михайловна, гремя посудой, быстренько все убрала в стол.

В кухню с полными сумками вошла Маша.

- Сто лет жить будешь, мы как раз тебя вспоминали, - расплылась в улыбке Анна Михайловна.

Маша взглянула на мужа, тот был чернее тучи.

- Ты чего, Степа, не ел еще? – угадала она.

- Сама жри эту постнятину. Где мясо?! Ты с мужиком живешь или с моахом? Или я на мясо себе не заработал? – он ударил кулаком по столу.

- Не кричи! И не стучи! Где ты напился? Или с пьяных глаз курицу в кастрюле не нашел? Я целиком специально для тебя ее сварила. Бери и ешь на здоровье или мало тебе? Мало – еще сварю, и ругаться не из-за чего.

Степан бросился к мойке и схватил половник, женщины испуганно вскрикнули и попятились. А он сунул половник Анне Михайловне в руки и приказал:

- На, найди ее курицу!

- Не буду я ее искать, - сказала Анна Михайловна. - Нет ее там, улетела ваша курица.

- Как улетела?! Куда улетела?! – разинули рты супруги.

- И вообще, Степан, - продолжала Анна Михайловна. – Не ты один любишь диетическое мясо.

- Не понял?!.. – взревел Степан. – Ты че мелешь?!

- Я не мелю, а рассказываю, верблюд вашу курицу свистнул.

У Маши глаза сделались круглыми и отнялся язык. У Степана скрипнули челюсти, а глаза превратились в щелки.

- Ах он... – он не мог подобрать даже слово для горбуна. – В мою кастрюлю грязной лапой, мое мясо!!!

Пришла Вера Ивановна и завернула сразу на шум.

- Я на рагу его порублю! Где эта гадина?! – Степан бросился к двери горбуна, Маша – за ним. Они чуть не сшибли учительницу.

- Что тут случилось? - спросила та испуганно у Анны Михайловны.

- Да горбун у них курицу спер.

- И где же он сам? И вообще, как это может быть?

- Да курицу-то уж слопал, наверное? Может, один, а может, и с кем-то поделился.

Жена еле отодрала Степана от двери горбуна. Хорошо, что того не было дома.

- А я смотрю, - сказала уже снова на кухне Маша, - кот его, кости куриные гложет, я еще подумала в шутку, что это он именно нашу курицу доедает...

У Степана опять заходили желваки.

- Я их вместе с котом подвешу!..

- Успокойтесь, Степан, курица не стоит того, чтобы за нее в тюрьму садиться, - увещевала Вера Ивановна.

Тут коридорная дверь опять скрипнула. Все замерли в нервном напряжении.

- Ага, идет! – с улыбочкой, потирая руки, процедил Степан. – Сейчас я его воспитаю!

- Не бей, - прошептала Маша.

- Что значит не бей?! – встряла Вера Ивановна. – Бить его никто не имеет права!

- За такие подлянки вообще убивать надо, - нарочно громко крикнула Анна Михайловна.

Горбун, ничего не подозревая, зашел на кухню с буханкой хлеба в руке. Не успел он ничего понять, как движением, каким кошки ловят мух, Степан сгреб его за шею и стал гнуть к полу. Это было неожиданно и больно, и горбун закричал:

- Ты что?! Ты что?! Степан!

Степан прижал бедного горбуна лицом к полу и стал другой рукой бить его куда попадет (только не по спине, наверное брезговал). И, дубася, громко приговаривал:

- За лучок, за картошку, за курицу, - и снова: - за лучок, за картошку, за курицу!

Женщины визжали не в силах отнять горбуна у Степана. Тут и Виктор с Любой пришли с работы и тоже скорее на кухню. Виктор поймал занесенную руку Степана, но свалился вместе с ней на пол. Маша не выдержала, схватила половник и со всей силой стукнула Степана по спине. Степан выпрямился, бросив горбуна, и двинулся на Машу. Виктор вырос уже между ними, но Степан убрал его с дороги, лишь шевельнув ручищей. Падая, Виктор уронил кастрюлю с плиты. Маша, улучив момент, бросилась в комнату. Степан поскользнулся, хотел снова заняться горбуном, но Вера Ивановна закрыла того собой, и Люба, испугавшись за мать, бросилась ей на подмогу. Степан посопел перед ними и, пробурчав что-то матом, уже вразвалку поплелся в свою комнату, почесывая спину. Там возобновились крики, ругань, шум, но все знали, что это последние пары, что больше ничего серьезного не произойдет.

Остальные соседи стояли на кухне вокруг горбуна, который сидел на полу, под него текла суповая жижа, он держался за шею и, чуть покачиваясь, плакал...

- Что, досталось? – спросила Вера Ивановна. – Вот так-то, голубчик! Чужое-то брать нельзя, если что нужно, лучше спроси, ведь малые дети и те это знают. Вот до чего доводит водка.

А наказанный сосед, казалось, ничего не слышал.

- Мясца ему, видите ли, захотелось, в чужую кастрюлю лапами грязными залез, - вставила Анна Михайловна.

Горбун перестал плакать, до него стали, похоже, доходить слова соседей.

- И как вам не стыдно, - покачала головой Люба.

- Да, может, он всю жизнь по кастрюлям шарил, гад, а мы и не знали, - возмутился и Виктор.

- Отселить его от нас надо! – кричала из своей комнаты Маша.

- А че? Верно, - согласился Виктор, - напишем заявление, подпишемся все и пусть убирают его от нас, куда хотят.

- А еще лучше – в тюрьму, туда и горбатых сажают, - вставила Анна Михайловна, - и кота его – на живодерню, а то он больно зажирел на чужой курятине.

Вера Ивановна покачала головой, взглянула на горбуна уже негодующе, махнула рукой и пошла к себе. Он попытался встать, но Виктор, вспомнив, как досталось ему самому от Степана, с удовольствием треснул горбуна по шее, и тот снова растянулся в луже, рядом со своей буханкой.

- А мы еще заступались за вас, - проговорила Люба и, взяв за руку мужа, увела его с кухни.

А Анна Михайловна беззвучно и незаметно плюнула на поверженного соседа и с довольной улыбкой победителя тоже удалилась к себе.

Горбун лежал еще некоторое время на полу. Наконец встал и поплелся в свою комнату. Но, уже через мгновение, вдруг выскочил из нее и истошно закричал на весь коридор:

- Собаки! Все собаки!

Никто не вышел и, постояв немного, он тихо закрыл свою дверь.

Голова гудела от побоев и от тяжелых выводов, бивших в самое сердце: «Люди меня били за то, что я залез в чужую кастрюлю!» Но его не волновало то, что это поклеп. Его убивало то, что они смогли в это поверить! «Раз били, значит, уверены, что я мог так поступить. Но почему?! Разве они не знают меня?!.»

Он закрыл глаза и вдруг подумал: «Какой же я все-таки был счастливый до этого дня, как я хорошо жил, оказывается, и не знал этого, как славно все у меня было устроено... А теперь?»

На грудь как-будто кто-то наступил ногой, не хватало дыхания. Во рту было сухо, он ужасно хотел пить. Он подошел к мойке. Но нет, не воды ему хотелось. Он вдруг всем своим телом, душою, всей своей сущностью захотел водки! Прямо сейчас. И много водки! Большими глотками, прямо из горлышка. Он тотчас же вспомнил ее замечательный запах, вкус. Да-да, сейчас они показались ему самыми лучшими в мире, ему захотелось как можно скорее ощутить всю ее прелесть! Чтобы она жгла внутри, чтобы в голову ударила и выбила все то, что сейчас в ней буквально бурлит и кипит. Его сознание как бы заклинило на водке. Сначала водка! Потом все остальное, ему даже захотелось выскочить в коридор и снова закричать, чтоб слышали все: «Водки! Хочу водки!»

Появилась цель, а цель – это уже движенье. А движенье – жизнь! Он быстренько переоделся, умылся и достал деньги из комода.

Выйдя на улицу, вдохнул полной грудью свежего воздуха, и тут же по привычке стал искать взглядом своего кота. Но того не оказалось поблизости.

«Ну и ладно, - подумал горбун. – Потом, все потом. Сначала водка».

Пройдя несколько шагов в сторону магазина, он остановился, застонал, вспомнив, что водку сейчас купить невозможно. Была в разгаре кампания борьбы с пьянством и алкоголизмом, водка была по талонам, была не всегда, а если и появлялась, то стоять за ней нужно было часами. Он решил пойти к старушке, живущей в том же доме, где на первом этаже находился магазин. Он знал о ней от мужиков, она была их палочкой-выручалочкой, в любое время суток у нее можно было купить водку, хотя, конечно, с наценкой.

Десятирублевую водку она продавала по пятнадцать рублей, а с недавнего времени стала продавать по двадцать. Мужики рассказывали, что кто-то из баб заложил ее участковому, и теперь торговала та уже без страха, но дороже, и нетрудно было догадаться, кому шла лишняя пятерка. Больше всего теперь горбун боялся, что бабули нет дома, или что у нее нет водки, или что-нибудь еще. Короче, он боялся всего, что могдл помешать его цели... Но вот, после стука в заветную дверь, глазок изнутри на мгновение закрыла тень, и она отворилась.

Древняя бабушка в платочке смотрела на него с доброй улыбкой. Горбун поздоровался.

- Здравствуй, сынок. Наконец-то и ты ко мне пожаловал, - пошутила она.

Он совсем не ожидал такого приема и не знал, что ему ответить.

- Ты что, меня не помнишь? – продолжала бабка. – Вообще-то все старухи на одно лицо, потому что лица-то и нет – одно недоразумение. А я вот тебя на поминках много раз видела, скоро, наверное, и на мои придешь. Да ты не смущайся, а приходи, я приглашаю тебя, обязательно приходи. Ну, отвечай мне, придешь или нет? А то скажу, что водки у меня нынче нет.

И она хитро подмигнула горбуну. «Такая старая, а еще и шутит», - подумал горбун. Бабулька ждала, и ему пришлось пообещать, что обязательно проводит ее в последний путь.

- Ну вот и молодец! Вот и спасибо. Ну, а теперь говори, сколько тебе – одну или две бутылочки?

- Да я сам не знаю, бабушка, может, и две?

- Только, сынок, они у меня большие, семьсотграммовые.

- Тогда одну.

Она пошла за водкой в комнату, а он стал лихорадочно отсчитывать деньги. Дома-то они есть, целых триста рублей, а вот с собой сколько второпях взял? Но, слава Богу, хватило, и еще лишние остались.

Старушка принесла водку, протерла ее перед ним полотенцем и подала.

- Спасибо, бабуля.

- На здоровье, сынок. Это тебе спасибо, не взыщи, пожалуйста, за наценку.

Горбун быстро, как мог, спустился с лестницы, у него явно поднялось настроение. Он зашел в магазин. От крайнего прилавка аппетитно пахло соленой рыбой, и люди что-то несли в мокрых бумажных кульках. Когда он подощел ближе, то увидел, что берут все бочковую хамсу.

У хамсы был прекрасный вид, она была довольно крупная и лоснилась от жира. Он купил полкило мороженой рыбы коту. И полкило соленой хамсы себе, а к хамсе ржаного хлеба. Ведь тот хлеб остался лежать на кухонном полу. Дорогой не выдержал, попробовал пару рыбок, она оказалась очень вкусной и малосольной.

«Эх, - подумал горбун, - мало взял, на завтра может и не хватить». Эта мысль вдруг больно отозвалась в груди. «Завтра». «Господи, ведь будет еще и завтра! А как?! Как же мне жить завтра?!»

Он даже остановился от этой мысли. Сердце как будто кто-то сжал в кулак. Усилием воли он заставил себя снова двинуться вперед. Зачем заранее себя хоронить, сегодня ведь еще не завтра, сегодня он уже никого не увидит, он был уверен в этом. Все сделали то, что давно наверное хотели, и попрятались по своим конурам. Сегодня его никто уже не укусит, и он тоже спрячется ото всех в свою нору. Завтра пусть оно будет завтра, и плевать, какое оно будет! А пока еще сегодня...

Подходя к дому, он увидел наконец своего кота, и это отвлекло его от тягостных раздумий. Кот, видно тоже ждал его, кинулся к горбуну, стал тереться о ноги, поднял хвост трубой. Потом встал на задние лапы, а передними уперся в колено хозяину и вытянулся весь в струну, жадно ловя запах рыбы.

Горбун подхватил его и понес к себе на пятый этаж. Коту было неудобно висеть на одной руке у горбуна, но он терпел, зная, куда его несут и какая награда за терпенье его ожидает.

Как и рассчитывал горбун, никто из соседей ему не попался на глаза. Он быстро зашел к себе, опустил кота на пол, положил кульки на стол, поставил бутылку, закрылся изнутри и с удовольствием потер руки.

- Начхать на завтра, а сегодня, котя, у нас будет пир!

Он посмотрел с улыбкой на кота, и тот ему тоже вроде бы улыбнулся. Горбун положил несколько рыб в металлическую миску, залил водой, чтобы побыстрее оттаяли. Сполоснул руки, взял «Альпинист» и нашел спокойную музыку.

Когда он побежал за водкой, то думал, что выпьет хоть немного уже по дороге. Теперь она стоит у него на столе, и он как бы уже от одного ее вида успокоился и стал собирать закуску на стол. Сегодня готовкой ужина он занимался обстоятельней чем обычно. От вчерашнего, у него осталось несколько картошин в мундире, как они славно ему пригодятся сейчас к хамсе. Достал он и кусочек соленого сала, порезал его небольшими ломтиками. На глаза попались луковица и чеснок. Что выбрать, он терялся, хотелось всего, и он порезал луковицу и почистил несколько долек чеснока, оторвал газетку для костей, нарезал толсто ржаной душистый хлеб. Достал граненый стаканчик, открыл неумело бутылку ножом так, что головка далеко куда-то улетела и, посмотрев на свой довольно простой стол, подумал: «Ну, чем не пир?!»

За окном уже темень, в его же комнате светло и тепло, на столе – все, что он так любит, с ним его друзья – кот и «Альпинист». Что еще нужно? Он слил воду из миски и поставил коту на пол его рыбу.

- Ну, - сказал хозяин, потирая руки, - можно начинать!

Налил с желанием водки, но почему-то никак не решался пригубить стакан. Ведь никогда не пил в одиночестве и не знал даже, сколько ему надо выпить, чтоб было хорошо. Он снова повернулся к коту, тот, вынув одну рыбку из миски, аппетитно хрустел, поедая ее, как обычно, без жадности, не спеша и не давясь.

- За наше здоровье и... процветание, котик, - произнес он.

То ли от своего сорвавшегося голоса, то ли от неуместного тоста или от пережитого за день, а может, и за всю жизнь вдруг что-то подкатило к горлу и сжало его, глаза часто-часто заморгали, стало вдруг, до слез жаль себя. Нужно было скорее выпить первую, а потом, говорят, пойдет легче. И он выпил, но не как воду, а с трудом, водка попалась какая-то крепкая, резкая. Ударила в нос, он затряс головой, скорее схватил пучок хамсы, запихнул в рот и стал быстро давить ее крепкими зубами вместе с головками, хребтами, хвостиками... «Хорошо», - через некоторое время подумал он. Стало тепло, не снаружи, как это бывает, когда с холода войдешь в дом, а изнутри. После второго полстакана тепло изнутри и снаружи сровнялось, и все тихо и плавно поплыло вокруг.

Горбун закрыл глаза и, откуда-то из потайных мест его памяти, всплыло дивное виденье: Зеленый луг, весь искрящийся от росы, огромное красное восходящее солнце, впереди в низине поблескивакт извилистая река, до которой нужно долго идти. А ведет к этой реке его за руку, очень маленького мальчика, какой-то огромный мужчина. Он видит только его большую руку и босые ступни. Потом этот кто-то огромный забрасывал удочку и долго-долго смотрел на реку, а он, маленький, все бегал за лягушками и кузнечиками, мало отличая их друг от друга. День был длинный – длинный, солнце стало желтым, а потом белым, стоял несмолкаемый звон от насекомых, птиц и, кажется, от самого солнца. Потом он трогал и гладил огромную холодную рыбу, смотревшую смело и прямо ему в глаза и громко чмокавшую толстыми влажными губами. За день он много раз пил воду из огромных рук своего старшего спутника. А какая длинная и трудная дорога была обратно, когда солнце вновь стало красным, но уже с другой стороны, когда было прохладно и голодно, а звенели одни комары. В избе, куда они пришли, было тепло и очень вкусно пахло. Они сели ужинать. Были еще какие-то женщины. На столе –соленая рыба, сало, картошка в мундире, ржаной хлеб, лук. Кажется, стояла и бутылка с водкой...

...Он тут же открыл глаза. Все, как и у него сейчас на столе, и такой же, абсолютно такой же запах!

Он снова с любопытством закрыл глаза, но кроме темноты больше ничего не увидел. Вздохнув, он еще налил водки. Выпил и стал медленно жевать картошку, рыбку, сало, лук. Все было вкусно. Он ел с удовольствием. И все гадал, что же он все-таки только что видел? Неужели себя? Отца и родных?

Но сколько ни закрывал глаза, сколько ни напрягал память, а проникнуть в воспоминания дальше детдома уже не смог. А эти воспоминания ему были неинтересны. Он вздохнул с сожалением, взял кота на руки, хотел погладить, но тот вырвался и, запрыгнув на кровать, по-хозяйски устроился прямо посреди постели. «Альпинист» пел какую-то старую песню, горбун стал подпевать потихоньку, потому что любил ее и знал слова.

Наконец он решил лечь спать, ведь рано нужно будет вставать, убирать двор. Сегодняшние события постепенно будто выветрились из головы. Спасительная водка напрочь отсекла их от него, по крайней мере на некоторое время. Знать не зря он так жаждал ее...

Он выключил свет (про приемник забыл), в комнате же было все равно светло от луны. А когда такая большая, яркая и полная луна, сны бывают очень часто пугающими...

Далеко за полночь горбуна разбудил собственный крик. Наверное приснилось что-то страшное. Кричал он так, что напуганный кот, скользя когтями по полу, бросился к двери. Развернулся, выгнул спину и уставился испуганно на хозяина.

Потом, успокоившись немного, повернулся к двери и стал проситься на улицу.

Анна Михайловна, услыхав ночной крик соседа, не замедлила стукнуть со злостью три раза в стенку. И тут на него навалилось все разом: и вчерашний день, и то, что наступило уже это проклятое завтра, такое неотвратимое и абсолютно ненужное ему!..

Холодно, молча, почти зло он проводил кота на лестничную клетку, вернулся, включил свет. На будильнике – два часа ночи, во рту – дрянь, в голове – гудит, на душе – тяжесть. «Альпинист» молчал, сели батарейки, рука его потянулась к недопитой бутылке...

Утром, когда все ушли, Анна Михайловна решила узнать, что с горбуном, что-то не слышала она его метлы. Заглянула в замочную скважину. И... обомлела!.. Схватила пальто и в школу за Верой Ивановной!

Та – к участковому. А кто-то уже за «скорой помощью». Хоть и днем это было, а ротозеев в их коридор привалило много.

Толкнули дверь горбуна – оказалось открыто. Стоит горбун перед людьми на коленях, от шеи к спинке кровати бельевая веревка тянется.

На столе – пустая бутылка, «Альпинист», остатки от ужина. И аккуратно лежат триста рублей стопочкой – видно, на свои похороны выложил. На полу перед ним записка: «Степан, прости. Но мясо твое я не ел». И, как бы в доказательство, миска рядом, с недоеденной котом рыбой...

Могилку выкопали Степан с Виктором. На поминках были все соседи и даже бабушка, у которой он купил водку. Комнату горбуна по закону заняли Люба с Виктором. «Альпинист» каким-то образом попал к участковому и еще долго служил ему на даче.

Кактус почему-то взяла себе Анна Михайловна.

Через год, неожиданно для всех, она умерла от кровоизлияния в мозг, хотя голова у нее никогда не болела.

Кот после смерти хозяина вскоре пропал. Не то собаки загрызли. Не то мальчишки повесили...

в начало

ОБЫКНОВЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ

Дмитрию Витязеву

Как-то утром мне пришлось идти вдоль одного минирынка. Поначалу все было, как всегда. По левую и правую стороны продавцы собирали палатки и раскладывали на лотках товар, готовясь к работе. На самом краю этого рынка был образован еще один – подминирынок. Его создали стихийные торговцы. Они продавали здесь с подвернувшихся под руку ящиков и коробок свой нехитрый товар: сигареты, зажигалки, жевачки, семечки и прочую мелочь. Этот рынок существовал только ранним утром да поздно вечером. То есть до начала милицейского патрулирования по рынку и после его окончания. Вот на этом-то самодеятельном рыночке и услышал я вдруг громкую ругань, столь необычную для такого раннего часа.

Кричала звонким, сильным голосом крупная, толстая женщина. Габариты ее были увеличены еще и множеством одежды, навьюченной на ней, потому как дело было зимой и все продавцы были подобны капусте. На каждом по семь одежек. Последнее пальто на этой здоровущей торговке явно не могло быть застегнуто без посторонней помощи. Оно, видно, так сдавило ее, что крик вырывался наружу, будто под давлением. Он, казалось, освобождал место внутри, и женщина чувствовала от этого облегчение. А потому орала с удовольствием и без остановки.

- Ба?! – возмущалась она, хлопая себя по бокам. – Пока я в сумке с товаром копалась, она и присусендилась! Думала, человек рядом встал. «Здрасте», - говорит. И я ей, как дура: «Здрасте». А разогнулась – глядь! Батюшки-светы! А это она! Бесовское отродье! Сгинь от меня, проклятая пьяница! Какого рожна ты ко мне-то прилепилась?! Пошла отсюда вон, пока не огрела чем-нибудь! Кошка драная! Пьянчужка бессовестная!

Все эти слова были обращены к маленькой, худущей женщине, на которой, казалось, под пальто больше ничего и не было. По ее внешности любому было понятно, что она действительно пьяница. Перед ней на ящике так же жалко и невзрачно выглядел маленький мешочек с семечками. Сначала она наивно оглядывалась по сторонам и невозмутимо поправляла то и дело свой товар, делая вид, что ругань обращена вовсе не к ней. Между тем многие прохожие остановились, ожидая продолжения спектакля.

- Глядите на нее, как будто и ни ей говорят! – продолжала звонко орать на всю округу толстуха. – Вали отсюда, сказала, пока семечки твои поганые не опрокинула!

Поняв, что толстая может это сделать, худющая решила защищаться. Но против несмолкаемого звонкого крика из нее выходили какие-то слабые и сиплые звуки, из которых с трудом можно было расслышать: «Не кричи, Маш... И так голова болит... Я ж не мешаю. Стою себе и стою...»

Из этого было ясно, что они знают друг друга.

- Ой, не дыши в мою сторону! Ой, счас упаду! Прет, как из нужника! Ба! Это ж сколько ты вчера вылопала?! Смотрите-ка, торговать удумала! Да еще к людям порядочным ближе норовит! Иди вон, сказала, собака ты помойная!

- Не обзывайся, Маш. Че я тебе сделала? – сипела в ответ стойкая худющая.

- Настя! – еще громче заорала Маша, зовя на подмогу подругу.

Когда с другого конца ряда на зов бежала Настя, мне показалось, что закачались все ящики с товаром, ибо Настя была еще мощнее Маши. В отличие от подруги у Насти и голос был соответствующий ее массе. Он скорее приближался к басу.

- Че, Маш? – гаркнула еще на бегу Настя.

- Смотри. Заняла Валькино место. Говорю: «Вали отсюда, дрянь позорная». Не идет. Скажи ей что-нибудь, у меня уж все слова закончились!

- А че? Пусть торгует. Вальки-то сегодня не будет, - пробасила, улыбаясь по-доброму, Настя. Быть такой огромной и злой, наверное, трудно.

- Ха! – возмутилась Маша. – Много ты знаешь! Если хочешь, к себе ее забирай, а мне перегаром дышать неохота!

- А-а... Ну, тогда ладно. Хватай, Ленка, свой мусор и иди от нас по добру, по здорову.

- Куда ж я пойду? Я только пришла. Дайте продать. У меня немного.

- А много у алкашей не бывает. Проваливай отсюда! – только уже матом продолжала прогонять нежеланную соседку Маша. – Ты всю жизнь шлюхой подзаборной была. А теперь к нормальным людям поближе хочешь?! Да мне стыдно стоять-то с тобой. Народ подумает еще, я товарка твоя. От тебя прет на весь рынак. Пошла отсюда! Ведь вырвет меня сейчас! Настя! Ну, гляди, ей хоть лей в глаза – все Божья роса. Добрых слов не понимает. Вот дрянное отродье!

- Давай-давай, - наконец разозлилась и Настя. – Нам торговать надо, а не с тобой лаяться! Дуй отсюда, шалава! Время из-за тебя сколько потеряли! Ты русский понимаешь? Нет?!

Тут снова подключилась Маша, из которой уже валил один отборный мат.

А непробиваемая Лена не собиралась уходить. Только стояла она, опустив голову, и уже не пыталась обороняться. Силы были слишком неравны. Тем более, подключились к ругани и ближайшие торговки, которые тоже встали на сторону подруг. Все теперь упражнялись на безответной Лене в изощренных ругательствах.

Любопытные зеваки заполнили весь проход между рядами, с интересом наблюдая за происходящим. Мешок с семечками уже валялся на земле, а поддерживаемые толпой, раскрасневшиеся подруги размахивали кулачищами перед лицом Лены. Все чувствовали, что вот-вот наступит развязка, возможно и в виде рукоприкладства.

Глядя на улыбающихся зевак, на перекошенные злобой выплевывающие страшные ругательства физиономии торговок, на бесформенные фигуры огромных подруг, которые должны были вот-вот пустить в ход кулаки, я подумал: «Да женщины ли вообще эти переполненные злобой существа?» И хотел уже пойти прочь от непотребного зрелища... Но вдруг!.. Все неожиданно стихло. И после некоторой паузы я снова услышал голос Маши. Но его трудно было узнать. Он вдруг стал тихим, вкрадчивым и в нем даже появилось что-то вроде участия.

- Ты че? А? Лен?.. Плачешь, что ль?.. Ну, а зачем ты плачешь? А?

Лена стояла, чуть подавшись туловищем вперед. Руки, спрятанные в рукава пальто, безвольно висели, голова покорно склонилась, а несдерживаемые слезы, стекая по сморщенному некрасивому лицу, капали под ноги.

- Чтой-то с ней? – удивилась и Настя, тоже застигнутая слезами Лены врасплох. Подруги будто не ожидали, что это существо способно пролить слезы.

- Че ревешь-то, говорю? – тронула Лену слегка за плечо брезгливая Маша.

- Обзываетесь... По всякому... При людях... – шмыгая носом, тихонько просипела Лена.

- Хм, при людях?.. А разве ж мы не правду про тебя говорили? Разве ты не такая? Да тебя и без нас все знают...

- Не все... Не все... – спорила, вздрагивая всем телом от рыданий, Лена. – Не все знают... Что я... Такая... Эх, вы... О себе только... Ду-ма-ете... э-э-э...

Настя глубоко вздохнула, подняла, отряхнула мешочек с семечками и вернула его на прежнее место.

- Торговать не даете. Э-э-э, - продолжала горько рыдать Лена. – Все торгуют... И мне хочется...

- Ну ладно. Ладно, - стала успокаивать Лену Настя. – Хватит слезы лить. Хватай пожитки, пошли ко мне. Около меня встанешь.

- Да ладно. Вальки все равно не будет. Пусть тут стоит. Я че? Я ни че, - оправдывалась Маша. – Пусть только не дышит в мою сторону.

- Во. Слыхала, Лен? Не дыши на нее и все. Вон семечки пожуй от запаха.

- Я глядеть на них не могу, - вытирая слезы рукавом, жаловалась Лена. – Я всю неделю, почитай, только их и ела. В животе уже колет. Все нутро исцарапали.

- На вот жевачку тогда пожуй, - раздобрилась одна из торговок.

- А продашь на сколько, не за вином сразу беги, - учила Маша, - а булку купи да съешь. Смотри, до чего себя довела. Не понятно в чем душа держится.

- Ну ладно, Маша с Леной. Счастливой вам торговли, я побежала, а то уж скоро менты гонять начнут, - сказала Настя.

Когда она бежала к своему товару, коробки и ящики снова закачались. Спектакль закончился. Зрители стали расходиться, а я подумал: «Нет... Они все-таки женщины. Обыкновенные женщины...»

в начало

ОПЯТЬ СОВЕСТЬ?..

Лазареву Е. В.

Как-то раз я возвращался с рыбалки домой. Уже вечерело и рыбаков на берегу не осталось, только там, где тропинка круто уводит от реки, заметил худощавую невысокую фигурку задержавшегося рыбака. Он ловил раков. Мое внимание привлекло то, что он доставал и забрасывал раколовки одним лишь длиннющим шестом. В то время рыбацкого опыта у меня еще было маловато, и я жадно и по-разному перенимал его у матерых рыбаков. Где спрошу, а где подгляжу. Чтобы узнать секрет раколова, решил к нему подойти.

Услышав шаги, он оглянулся. Это был загорелый, симпатичный и очень подвижный, хотя уже и не молодой мужчина. По движениям казалось, что он здоров, энергичен и легок. Я поздоровался, он ответил неохотно и пошел от меня прочь, проверять самую дальнюю раколовку. Меня это не обидело и не смутило, уже тогда я знал, что рыбаки делятся на две категории: общительных болтунов-хвастунов, у которых вообще не бывает секретов, и нелюдимых молчунов, у которых все – секрет. Он, видимо, принадлежал к последним. Но именно у таких и можно было чему-то научиться, и я последовал за ним. Встав за его спиной и глядя на его работу, вскоре понял: секрет-то прост. К каждой раколовке была привязана палочка, а на конце у шеста рогулька, и именно ей он и подхватывал свою снасть. Стоять у человека за спиной молча было неудобно, и я решил хотя бы спросить время. Он оглянулся, посмотрев на часы, и вдруг!.. Лицо его исказилось в страшной гримасе, голубые глаза, как мне показалось, стали бесцветными, и он каким-то хриплым, страшным голосом громко прокричал:

- Что?! Золота хочешь?.. Шиш тебе, а не золото!

Это было так неожиданно, что я в растерянности попятился назад, не спуская глаз с его сморщенного, ужасного лица. А оно уже, буквально через мгновенье, снова стало обычным. Глаза опять обрели цвет и читались в них и смущение, и усталость, и грусть. Он снова глянул на часы и уже извиняющимся тоном произнес:

- Половина восьмого.

Отвернулся и, видимо волнуясь, стал проверять только что заброшенную раколовку, исподволь посматривая на меня. Видно было, что ему неудобно. И чтоб показать, что он вполне нормальный человек, оглянулся и сам задал вопрос:

- Ну, как сегодня ловилось?

- Да-а... с утра немного клевало, а днем – ничего...

- Перемену погоды чувствует, - пояснил он, и вдруг, запрокинув голову вверх, крикнул громче, чем в первый раз. - Воз-дух! Ло-жись!

Не хочу сказать, чтоб я тотчас бросился на землю, но тело все-таки дернулось, потому что недавно отслужил срочную службу и в подсознании что-то сработало. А до самого сознания кое-что стало доходить... Рыбак же, тряхнул головой, словно сбрасывая с себя какой-то дурман, и, видя, что я не ухожу прочь и не смеюсь над ним, решил завести со мной разговор. А по разговору – обыкновенному, человеческому – он, кажется, очень соскучился. Для начала мы познакомились, пожав друг другу руки.

- Сергей Федорович. Или просто – Федорыч, - назвался он.

- Антон.

- Хорошее у тебя имя, Антон. Старое, русское.

Я-то знал, что имя мое греческое, но не стал умничать. Не хотелось спугнуть начало интересного, как я чувствовал, разговора. Федорыч глубоко вздохнул и, глядя прямо мне в глаза, спросил:

- Видел, что со мной происходит?.. Слышал?.. А это ведь не я ору, как дурак... Это контузия моя... Это война орет! Война, Антоша, чтоб ей пусто было!

Он снова тяжело и горестно вздохнул, а потом, спохватившись, стал меня успокаивать.

- Но ты не пугайся. От меня никакого вреда, кроме крика, нет. А кричу я беззлобно. И не слышу, и не помню, что ору, так что ты не обижайся. Я ведь и матом могу. Это от меня не зависит. Это – болезнь. Неизлечимая...

Вдруг он повернулся к реке и, подняв палец вверх, прислушиваясь к чему-то, спросил:

- Слышите? Слышите, гудит со всех сторон?!

Не успел я прислушаться, как он тут же слова песни продолжил:

- Это раздается в Бухенвальде. Колокольный звон. Колокольный звон.

Затем, встряхнув головой, смущенно спросил:

- Что, опять было?

- Да.

Тогда, посмотрев на меня почти умоляюще, жалобно спросил:

- Антоша, ты водку пьешь?

- Немного можно было бы...

- Вот молодец! Понимаешь, когда я волнуюсь, у меня припадки, а водка меня успокаивает. А пить один так и не научился. У тебя хлеб-то есть?

- Есть.

- Ну и хорошо.

Он бросился к своей сумке, принес бутылку, две луковицы, соль и кружку.

- Ба?! Кружка-то медная?! – удивился я.

- Память с войны осталась. Из нее пил с другом, спасшим мне жизнь.

Я постелил прямо на траву газету и нарезал хлеб. Видя, что Федорыч спешит выпить, быстренько открыл бутылку и спросил, по сколько наливать.

- Давай по сто.

Я налил на глазок и подал кружку.

- Ну, Антоша, давай за знакомство, я страх как люблю знакомиться!

Он резко дернул головой и ста граммов как не бывало. Выпил легко и захрустел аппетитно луком. Мне даже завидно стало, и я тоже поспешил выпить. Внутри приятно зажгло, лук был сладким, а хлеб показался необычайно душистым и вкусным. Мы немного помолчали, слушая тишину погожего осеннего вечера. Изредка мягко и негромко плескалась рыба. Высоко в розовеющем небе точка самолета тянула за собой беззвучно белый, пушистый след. И в этой замечательной красивой тишине вдруг совершенно противоестественно снова раздался истошный крик:

- Смерть фашистским оккупантам!!!

Странно, но я уже не вздрогнул. Видно, водка и меня успокоила, а, может быть, стал потихоньку привыкать?.. Глянул на Федорыча: он уже не смущался, как сначала. Наверное, во мне он ощущал понимание и сочувствие: улыбался, глаза блестели, смотрел то на небо, то в реку и с удовольствием вдыхал полной грудью вечернюю прохладу. Чувствовалось, что ему сейчас хорошо! Он посмотрел на меня своими ясными глазами и восхищенно произнес:

- Какой чистый, прозрачный воздух осенью!.. Какая у нас замечательная природа! И как все-таки здорово жить! Правда, Антоша?

- Правда, - согласился я, хотя немного и удивился тогда его выводу: при его-то болезни?..

- Давай тогда еще по пятьдесят, за эту красоту!

Мы выпили...

- Вот, Антоша, ты уйдешь скоро домой, а я буду чалить рачков всю ночь. Ночь, Антоша, она тоже красивая. И луна. Я ее тоже полюбил. Потому что живу уже давно в ночную смену. Ночью мне как-то удобнее. Ловлю рыбку и рачков, утром сдаю в одно местечко по дешевке, а днем отсыпаюсь. Живу в коммуналке, во сне почему-то не кричу, а потому никому не мешаю. А если лето теплое, так я месяцами не показываюсь дома. Соседи одни хозяйничают. Им без меня вольготней...

- А семья? – осторожно спросил я.

- Семья?.. Семья у меня прекрасная, Антоша... Жена меня дождалась с войны, родила от меня даже дочку, хотя и видела, что я такой, - и он выразительно постучал себя по лбу. Вздохнул, опустив голову и вдруг вскочил и стал собирать ветки для костра, хотя дров у него было заготовлено уже много. Он скрылся за ближайшими деревьями и оттуда снова раздался хриплый крик:

- Стой,фашист! Не уйдешь, гад!..

Через мгновенье он вышел из леса, неся на плече сухое бревнышко, как будто именно бревну он и кричал только что, и оно действительно не смогло от него уйти...

Стоя на коленях и пробуя зажечь кучку сухих веточек, Федорыч уже довольно спокойно, хотя и с грустью продолжил свой рассказ:

- «Лучше бы тебе без рук остаться или ног, чем с такой контузией!» – так сказала мне жена на прощанье, Антоша. Два года только сумела меня вынести. Больше не смогла. Ты, говорит, дочку криками своими дурочкой сделаешь. Какой ты, говорит, отец и муж? Ты просто инвалид в очень тяжелой форме... И уехала с дочкой в неизвестном направлении... Наверное, дочь всю жизнь свою чужого дядю папой называет... Но все равно, хоть и живут они с другим человеком, я считаю их своей семьей. И благодарен им, что они есть на свете. Что все у меня, как у людей. И жена, и дочь, а, может быть, и внуки уже есть. Не зря, значит, жил... Не зря воевал...

Веточки занялись веселым огоньком, стали потрескивать. Потянуло дымком. Мы стали подкладывать дровишки, щепочки, и вскоре у нас разгорелся уютный костерок.

- А давай хлеб жарить, - предложил неугомонный Федорыч.

Мы подрумянили по корочке хлеба, нанизав его на палочки, как на шампуры, подсолили и под эту ароматную закуску махнули еще по пятьдесят грамм. Федорыч с удовольствием крякнул и, вспомнив что-то, заулыбался:

- Ты знаешь, Антоша, а я ведь и хулиган бываю! Да. И опять же благодаря этой проклятой контузии. Представляешь? Захожу это я раз в магазин хлеба купить. Вижу, продавщица красивая такая, справная, как моя Клавдия, тортище огромный кому-то несет. Я поближе к ней подошел, хотел разглядеть получше. А контузия-то моя вдруг как рявкнет на нее: «Хэндэ хох!» Ну она тортище-то этот и бросила на пол с испуга!.. Меня, конечно, схватили: «Плати, хулиган». А у меня денег только на хлеб. Тут же милиция, понятное дело. Хорошо удостоверение с собой всегда ношу. Разобрались. Сбегал за деньгами, расплатился. Зато весь магазин узнал, кто я, да что со мной.. И хожу я теперь в этот магазин уже много лет. Мне там проще, хотя он и далеко от дома. Но меня там уже не пугаются... Продавцы меняются, а меня из рук в руки передают: «Есть, мол, тут такой мужик с придурью...» Хорошие они все-таки люди, Антоша. Хоть и ругают их, что, мол, обвешивают, обсчитывают... А я думаю: не все!.. Хороших людей, Антоша, везде больше. И среди продавцов тоже... Друг вот у меня на фронте – был официант. Хороший, честный, смелый парень. Ведь когда наш танк накрыло и он загорелся, я ничего не соображал. А он сначала меня вытолкнул в люк, а потом уж – сам... погиб он все-таки вскоре. Хорошим людям редко везет... А я вот все живу, копчу белый свет. А самое тяжелое, знаешь, что для меня в этой жизни?.. Одиночество! Я так любил людей, Антоша. И сейчас люблю. Но вот меня с моей контузией любить – да и просто терпеть – трудно. Я – один!.. Уже много лет. Людей вокруг много, а я один. И кажется мне моя жизнь длинной-предлинной... Правда, есть у меня один товарищ, сосед, живем в одном доме – Иван Иванович. Он тоже воевал, а, значит, с понятием. Мы с ним иногда за бутылочкой посидим, пожалуемся друг дружке. Ему тоже несладко. Дети у него неблагодарные. Всю жизнь он ради них стыд терпел: бегал по разным инстанциям, размахивал удостоверением участника, выбивал для них то квартиру, то телефон, то машину. А теперь вот, когда всем обеспечил – не нужен, мешать стал. Грубят и даже обзывают, того и гляди ударят! Вот что заслужил!..

Мы немного помолчали. Потом Федорыч глянул на меня и с интересом в голосе спросил:

- Ну, а как вы, молодые, поживаете? Вот у тебя есть ли, Антоша, дед? Воевал ли?..

- Деда у меня, Федорыч, нет. Один умер до войны, а второй погиб в финскую. Я очень мало знаю о них. Бабушка жива, но она не воевала. Родители живы оба, но уже очень давно живут врозь и далеко друг от друга. Сам я женат, у меня растет сын. Живем хорошо…

- Вот и молодцы! Мы ведь за это и воевали, Антоша, чтоб вы жили хорошо.

Сказал и задумался надолго о чем-то. И вдруг, как всегда неожиданно, крикнул кому-то в костер:

- Положь на место, мать твою! Не ты ложил, не тебе брать!

Опять приступ. «Нет, - подумал я тогда: «К этому, пожалуй, привыкнуть невозможно.» Я вспомнил о его жене, прожившей с ним целых два года... Но каково ж ему самому?! Бедный-бедный Федорыч! Война давно закончилась, а он все продолжает оставаться раненым. И столько пострадав за Родину и продолжая страдать до сих пор, он не получил практически никакой благодарности. Коммуналка и одиночество – вот награда победителю! Люди отторгнули его, оставив один на один с болезнью... Хотя сегодня вся страна наша похожа на контуженного...

Мы допили бутылку, я отдавал Федорычу деньги за водку, но он не взял. Уже стемнело, и мне нужно было спешить на электричку. Он просил заходить в гости. Адрес был легкий: желтая пятиэтажка напротив бара, квартира 33, три звонка. Я пообещал забежать, и мы расстались, пожав на прощание руки.

Я уже был далеко от него, когда лесное эхо донесло до меня его крик. В ночной тишине от этого вопля стало жутко. Я представил себе его одного, бродящего по ночному лесу, время от времени вдруг вскидывающего голову на огромную, холодную, круглую луну и безумно кричащего что-то ей... Я прибавил шаг. Теперь мне уже хотелось быть подальше от этой реки и этого леса. Тяжесть повисла на сердце от знакомства с этим человеком, от жалости и бессилия помочь ему...

Встретил я Федорыча только через пару лет, опять на рыбалке. Он меня сразу узнал. Внешне почти не изменился. Был весел, улыбался, говорил, что живет хорошо. Но припадки у него, вроде, стали более частыми... Потом я видел его живущим на берегу реки в шалаше. Помню, я тогда даже позавидовал, что живет вот так свободно прямо на лоне природы. Потом встречал и в городе, правда, редко и с большими перерывами. Он опять приглашал к себе, я опять обещал навестить, но время для этого все не находил...

И вот, наконец, судьба занесла меня в тот самый бар, рядом с которым он жил. Выйдя из заведения и прихватив с собой бутылку вина, я решил навестить Федорыча...

Позвонил три раза в квартиру 33. За дверью кто-то ходил, но открывать не собирались. Тогда я стал названивать в разных комбинациях и по два звонка, и по четыре... Наконец за дверью раздался женский раздраженный голос:

- К кому?!

- К Федорычу.

- Он умер!

Я остолбенел! Опешил! Почему-то именно этого я никак не ожидал. Я был так ошарашен новостью, что даже не спросил, когда и как это произошло. Как оглушенный, спустился вниз и сел на лавочку у подъезда. Огромное чувство жалости и чего-то еще сдавило грудь. Я вспомнил о бутылке. Захотелось выпить... Быстро открыв ее, успел сделать только несколько глотков, как услышал за спиной недовольный голос:

- Молодой человек, шли бы пить в бар, раз уж так невтерпеж, он ведь рядом...

Я уж хотел было послать подальше этого ворчуна, но, оглянувшись, увидел старика с палочкой и наградными планками на груди.

- Извините, - сказал я, - но у меня умер товарищ. Пришел навестить, а мне говорят – умер!

- Господи! Это кто ж у нас еще умер?!

- Федорыч.

- Федорыч? – старик опустился на лавку и внимательно посмотрел на меня. - Так скоро уж год, как его не стало, Царство ему Небесное! Давненько, видно, вы его не видели. Может, и не знаете даже, что покойный скончался в психбольнице?

У меня чуть бутылка из рук не выпала.

- Да, упекли его все-таки соседушки – мать с дочкой. Он поэтому-то и не жил почти дома. Давно они ему дурдомом грозили. Ну, а, как закон вышел, чтоб освобожденные комнаты в коммуналках занимать, они его и сплавили. Доведут старика до белого каления – у него припадки. Они же то милицию, то психушку вызывают, ну и добились своего. А он ведь сирота, заступиться некому. Я где только ни хлопотал. И в военкомате, и в райсобесе, и в райисполкоме. Никому до него дела нет. Да и толку-то от меня, старика? Ноги простреленные, ни здоровья, ни знакомств. Так и не смог друга из беды выручить... Бывало, приду к нему в больницу, сядем в сторонке на лавочку, начну оправдываться со слезами: мол, ничего у меня, Сережа, не выходит... А он: «Не надо, Ваня, мне и здесь неплохо. Врачи с понятием, уколов не делают, а таблетки я выбрасываю. Ты же, говорит, знаешь, что мне помогает. По рыбалке, вот, скучаю... Но ничего, зато гулять разрешают подолгу. Даже подшефного мне доверили... Я ухаживаю за ним. Вот уж кто действительно – несчастный! Зовут его Володей, он из наших, из воевавших. Летчиком был. В сорок третьем сбили, но ничего вроде – жив остался. Только от пережитого мозг у него словно замерз. Не слышит, не говорит ничего и ничего не понимает. А я рассказываю ему, какой был победный парад в Москве, какая прекрасная сейчас жизнь. И кажется мне, что мозг у него потихоньку оттаивает, и лицо вроде даже как-то умнее стало. Ну ведь не может же быть, чтоб наш солдат, герой и победитель, вдруг вот так и умер всеми забытый в таком несуразном месте! А?! Иван?! Ведь несправедливо же это! Не по-человечески...»

- Да-а, - протянул задумчиво Иван Иванович, - покойный очень людей любил, не то что люди его...

На глазах у старика показались слезы.

- Может, винца выпьете? – предложил я.

- Нет, вино я не пью, оно мне сердце сжимает... Хотя, - махнул он решительно рукой, – давайте немного!.. Господи, упокой душу раба твоего Сергия.

С этими словами он немного отпил из бутылки. У меня тоже резало глаза от рассказа старика, и я тоже с удовольствием приложился к горлышку. Мы немного помолчали. Я вспомнил слова Федорыча о том, что водка успокаивает. Словно угадав, о чем я думаю, Иван Иванович сказал:

- Покойный водочку предпочитал, но пил в меру. Другой бы спился давно, а он боялся этого. Не хочу, говорит, позора. Мы, говорит, для молодежи – пример!.. Приходите пятнадцатого июня, ему будет год со дня смерти, помянем, ведь больше некому...

Я пообещал, ибо действительно очень хотел тогда этого... Но не пришел... То ли дела, то ли память подвела... А, может быть... опять совесть?..

в начало

ВАКАНСИЯ

Переяслову Н. В.

Мужская, сильная, волосатая рука безвольно опустила телефонную трубку на аппарат...

Вот это да! Его новый шеф позвонил ему прямо на дом. И сообщил такое!.. Подполковник взглянул на часы – 22.30. В это время он любил перед сном что-нибудь съесть. И надо же, так не вовремя, – звонок. А у него полный рот колбасы. Пришлось отвечать междометиями: «Да, угу». Хорошо, что в основном «сам» говорил и недолго. Но от того, что он сказал, в голове все пошло кругом.

В кухню вошла жена, страшно любопытная, как и все жены начальников.

- Кто звонил, Миша?

- Ремизов... Сам!..

- Боже! – Она прикусила палец. – Неужели все, Миша?! В отставку?! Я чувствовала, Миша. Я сразу поняла. Звонок был такой громкий и зловещий, я даже вздрогнула.

- Да нет. Нет. Тут другое... Достань-ка из холодильника, – тяжело переводя дыхание, проговорил грузный подполковник.

Жена поняла все без лишних слов, мигом поставила на стол начатую холодную бутылку водки. Тут же появилась на столе тарелочка с нарезанным колечками соленым огурцом и рюмка. Хотя подполковник уже плотно поел, не выпить было нельзя. Он налил одну, выпил и, не закусывая, налил вторую рюмку. Затем вскочил, возбужденный, прошелся по кухне и вдруг хлопнул в ладони так, что жена вздрогнула.

- Вот ведь, как бывает, а?! Есть на свете Бог, Зина! Не зря служил честно и праведно. Заметили. Оценили. Не дали пинка под зад, как некоторым! – Он даже рассмеялся на радостях. - Вот тебе и новая метла! Конечно, он здорово потрепал кадры нашей милиции, много повыметал мусора из управления. А вот кто действительно служил – сумел разглядеть. Ох и башка этот новый, несмотря, что молодой, и что из Москвы к нам спущенный. Жаль вот только Хлопова... Дурак, мать его! Всю жизнь порол горячку, всю жизнь я его выручал, держал, как на вожжах, а тут он все-таки выскользнул и спорол глупость! Все ныл в последнее время: «Не буду дожидаться пинка, сам подам рапорт. Сам подам...» А я говорю: «Остынь, Вася. Может отсидимся? Не такое бывало. Еще постарше нас деды сидят. На стариках-то все и держится. Если не дурак – не тронет». А он, гордец, выкинул-таки номер. Подал шефу рапорт, он по телефону сейчас сообщил.

- Ба?! И что Ремизов? Неужели подписал?

- Ха! А что он, уговаривать его будет? Кому он нужен сегодня?! Он – древнее дерьма мамонта... Хотя, конечно, мы с ним ровесники. Но я сижу – тише воды. Терпят меня, и я терплю, сам не высовываюсь. А он?! Сын тракториста, а гонору, как у графа. Глядишь, так и сидел бы со мной через стеночку. Как хохлы говорят – «тихэсенько». Тащил бы в замах службу за шефа, не надорвался же до сих пор.

- Миша, а может, заступиться за него, мол, погорячился?

- Да ты что?! Когда идет такая крупная игра – каждый сам за себя! Я себе не враг! Да и тебе, я думаю, зарплата моя не в тягость? А терем?! (Так они называли огромный особняк, строительство которого начали этим летом в деревне). Как я его дострою, став пенсионером? Это Хлопову все по одному месту. А я о внуках беспокоюсь, память хочу о себе оставить... Но... Теперь... – Он снова радостно ударил в ладоши и рассмеялся. – Если бы ты знала?! Если бы только знала?! Какие планы в этой башке! – Он с силой постучал себя костяшками кулака по лбу, так, что лоб покраснел.

- Ну, говори, Миша, не томи. Какие планы?

- Ха... Эх, бабы-бабы... Где вы очень шустрые, а где... – Он махнул рукой на жену и отвернулся. Потом повернулся и загадочно произнес. – Вакансия.

- Какая вакансия, Миша?

- Место Хлопова пусто. Это и есть, дорогая, - вакансия. Место зама начальника милиции вакантно. А сколько дармоедов хотели бы на это место попасть? А?

- Много, Миш?

- Еще как много! Но будет на этом месте только тот, кого захочу я. Представляешь? Я!.. Шеф подарил эту вакансию мне.

Жена открыла рот, и было видно, что она не совсем понимает.

- Шеф мне так и сказал сейчас: «Михаил Степанович, Хлопов неожиданно для меня подал рапорт об отставке. Не в моих правилах уговаривать людей. Рапорт подписан, но подходящей кандидатуры в управлении на эту вакансию я не вижу. А посему, решил довериться вашему опыту. Эту вакансию отдаю в ваше распоряжение. Ведь вам работать с этим человеком в смычке. Подберите кандидата и доложите мне завтра, не позднее двенадцати часов дня. С утра я буду в мэрии. Выбор ваш, но три условия ставлю я. Во-первых, никаких родственников. В управлении я не потерплю династий. Во-вторых, звание должно соответствовать должности - не ниже майора. Высшее образование – юридическое! Я не люблю, когда подают на подпись документы с ошибками. В-третьих, он должен быть трезвым и лучше - всегда. Меня раздражает, когда от человека прет после выходных. Вопросы есть? Хорошо. Жду завтра с докладом».

- Эх, Миша, жаль, Коленьку нельзя к тебе, хотя он и майор.

- Да, с сыном в одной упряжке. Об этом любой отец, наверное, мечтает... Но... «Но» – есть «но». Да и в ГАИ ему неплохо. Пожалуй, и сам бы не пошел.

- А кого ж думаешь, Миша?

- Есть один майоришка на примете. Я его в глаза никогда не видел, но возьму без всяких колебаний... Потому, что был мне недавно еще один звонок. На который я поначалу и внимания-то особого не обратил. Но... Но теперь эти два звонка сплелись в целое неразъемное звено. Позвонил мне лично, а не Хлопову или Ремизову, знаешь кто? Кореш нашего бывшего шефа – Сомов – директор и хозяин кирпичного завода. Шеф-то наш бывший, оказывается, ох, и хитрой рыбиной был! Сомов же – родственник мэра. Ты ведь знаешь, какое эта троица грандиозное строительство затеяла - целый поселок на берегу реки. Такие замки отгрохали! Конечно, с такой крышей! Мы-то все думали, для себя да для родственников. Ан нет, оказывается. Тут другое. Тут дела покруче! Они их москвичам продавали. Да дарили. И им, и Москве, видно, хватало. Раз нашего туда забрали. Теперь-то я в этом разобрался. Особенно после звонка Сомова. Бывший-то, видно, на меня показал ему. Ведь Сомову с родственниками необходим свой человек в милиции. Куда они без нас? Ни в одном крупном деле без нас не обойтись. С новым Сомов дела делать не собирается, потому что понимает, что он – птица залетная. Выбор пал на меня. Я ему нужен. Жаль только, понял я все это уже после разговора. Потому что (повторяюсь) звонок был не вовремя. Новый как раз на ковер всех дергал и провожал на пенсию. Я, как и все, трясся словно осиновый лист. А тут Сомов да еще с такой просьбой... «Мне, - говорит, - Михаил Степанович, к вам обратиться Сергей Дмитриевич, перед отъездом в Москву, посоветовал. Сказал, вы человек опытный во всех отношениях, наделенный большими полномочиями в управлении, и что вы можете помочь в моем деле. А дело пока вот в чем... Зятек мой в речной милиции служит у вас. Дослужился до майора. Но на реке это – потолок. А у него за плечами юрфак. Ему расти надо. А с речки - просто бегом бежать. Он там совсем избаловался. На уме только рыбалка, вино, да извините, - бабы... М-да... А разводиться дочке уже не резон. Он ведь у нее – третий. Не везет ей... Вот и хотелось бы его поближе к вам, под ваше руководство. Да и должность посолидней, она ведь тоже дисциплинирует. Может, подберете у себя в управлении для него местечко? А там, глядишь, и я вам пригожусь…»

- Ну, а что ты, Миша?

- Что, Миша, Миша?! Что я мог в тот момент ответить?! Я ему говорю: «Что вы, что вы?! Какие там местечки?! Шеф новый, молодой, и уж больно крут! Разгоняет старые кадры, везде своих ставит. Сам не знаю, может, завтра для себя местечко искать придется. Все только через него, и лично к нему…» Не понял я тогда, что он хочет сблизиться со мной. Зять его – это просто предлог. Он хотел дать мне возможность сделать для него что-нибудь, чтобы быть мне как бы слегка обязанным. А потом отблагодарить и втянуть в свои делишки постепенно... «Долю» бы потом определили... С мэром бы, глядишь, сблизился. Разве плохо – дружить с такими людьми? Во-первых, я бы что-то с ними и заработал и дом достроил. А, самое главное, как только новый умотал бы опять в Москву, меня, глядишь, - и на его место. А кого же еще-то!.. А?! Ну, как перспектива?.. А я ведь уже и не надеялся в кресле шефа посидеть. А теперь, смотри, - это кресло само ко мне навстречу едет.

- Как это, Миша? Я не поняла.

- Ёкорный бабай! Что ж тут не понять?! Я беру зятя Сомова к себе, то есть к новому в замы. Завтра же докладываю о его кандидатуре Ремизову, разрисую его как надо, и Ремизов возьмет его не глядя. Потом сообщаю Сомову, что его просьбу выполнил, хотя было и очень трудно. Со дна речки, да боссу в замы! Неплохо, да?

- Так ведь, он же пьет!

- А кто не пьет? Да и потом, это дело техники и времени. Месяца два попрячу его от шефа. А дальше, насчет него, пусть с Сомовым или с мэром разбирается. Там ему уже нас с майором не скушать!.. Все, Зинуля!.. Все!.. Больше на сегодня никаких вопросов, никаких разговоров. Завтра у меня очень тяжелый, очень ответственный, судьбоносный день! Я должен отдохнуть, выспаться, быть в форме...

Но спалось подполковнику плохо. Встал он на следующий день раньше обычного и одним из первых прибыл в управление. Расхаживая по кабинету взад и вперед, он почему-то вспомнил всю свою службу в милиции, с самого начала. В трудовой книжке всего одна запись: «Органы М.В.Д.» Что только не пришлось пережить за долгую службу. Ведь начинать карьеру пришлось с рядового мотоциклиста. Именно этот отрезок своей службы он вспоминал почему-то с наибольшим удовольствием. Почему? Да может, просто потому, что был молод? Но плох тот солдат, который не хочет стать генералом... И он захотел. И пусть не генералом, но, по крайней мере, начальником, и обязательно с кабинетом. Чтобы трепетали, когда входили к нему низшие чины, как всегда трепетал он перед начальством... Через целых десять лет, но он все-таки влез в кабинет, хотя и пришлось делить его поначалу на троих. Но он упорно шел к цели. И еще через пять лет сидел в кабинете уже один. Прошло еще с десяток лет, и он засел уже в управлении. И засел, как оказалось, - накрепко! Хотя и зашаталось, еще совсем недавно, его кресло, однако ж устояло. Мало того, замаячило и поманило новое – более высокое! Стоящее в самом шикарном кабинете. Дающее самую большую власть в управлении и открывающее фантастические возможности!

Подполковник мысленно представил себя в заветном кресле. Боже, как, оказывается, он подходил для него! Он – такой большой, грузный и солидный, с хмурым строгим лицом, с властно поставленным голосом, буквально создан был для этого места. А может быть?.. А может быть, и для более высокого?.. Ну, да мы не гордые, мы не с неба пока звезды хватаем... Одно плохо, года полтора-два, пожалуй, придется поползать на брюхе перед москвичом. Жаль время. Ведь его осталось так немного, как и здоровья. А фортуна повернулась к нему так поздно, но лучше все-таки поздно... Он взглянул на часы – без четветри двенадцать. В который уже раз он подошел к окну... Наконец-то! Шикарный, навороченный милицейский «Оппель» – единственный в управлении, подкатил шефа к самому входу. Заму было видно, как ловко вылез из машины и легко взлетел по ступенькам молодой, подтянутый, невысокий полковник. «Ну, и времена, - подумал Михаил Степанович. – При такой должности, а никакой солидности, степенности, важности. Явно ты, парень, занимаешь чужое место...»

Ровно в полдень зам вошел в кабинет начальника. Они поздоровались за руку.

- Ну как, Михаил Степанович, нашли замену Хлопову?

- Так точно. Есть одна кандидатура.

- Да? Ну что ж, нарисуйте его портрет, послушаем, что за птица, - как-то вяло и недовольно проговорил шеф. Это насторожило подполковника: «Неужели передумал, и сам хочет кого-то назначить? Но тогда рухнут все планы и мечты. Нет. Буду драться за зятя Сомова до конца. Иного выхода нет!..»

- Во-первых, он майор, - начал свой расклад подполковник.

- Так.

- Образование – высшее. За плечами у него юридический.

- Хорошо.

- Родней ни мне, ни жене не приходится.

- Дальше.

- Отличный семьянин.

- Вы его знаете? Работали вместе?

- Да-да, и работали, и по быту его очень хорошо знаю. Мы дружим семьями.

- Не пьет?

- Нет.

- Вообще?!

Отступать было некуда, и после некоторой паузы, видя, что шеф что-то затевает, решительно выдохнул:

- Абсолютно! Абсолютно холоден к алкоголю. На Новый год, и то ни-ни.

- Да?! Что-то не верится. Уж больно портрет у вас какой-то розовый получается. Ну, и где это сокровище сейчас служит?

- До сего дня он – начальник водной милиции.

- Да ну?!

- Да. Но там он достиг потолка. А с его способностями и отношением к службе ему можно и нужно еще расти и расти. И управление только выиграет, если этот человек будет работать у нас. – Тут он заметил, что полковник вдруг заулыбался.

- Уж не зятя ли Сомова Юрия Васильевича вы ко мне в замы сватаете?

У подполковника округлились глаза и он потерял дар речи.

- Представляете, - продолжил полковник, - сам мэр сегодня подвел меня к Сомову и познакомил нас. А Сомов-то, крупная, оказывается, фигура в вашем городе. Директор и фактически хозяин акционерного общества «Спецстроймонтаж». Очень нужный человек. Тем более, если учесть, что он еще и родня мэру. И такой простой в общении... «Подберите, - говорит, - пожалуйста, для моего зятька местечко посолидней да понадежней, а то вода – это слишком зыбко». М-да, Михаил Степанович, сами понимаете, таким людям не отказывают. Я пообещал помочь, но голову сломал, куда его определить. Вроде к себе бы взять? Да блатных на службе, честно говоря, терпеть не могу, толку от них мало, а гонору много. Да и вакансию в ваше распоряжение отдал. Но, честное слово, хотел уж отобрать, хотя и не в моих это правилах. И вот, надо же?! Вы как будто в воду глядели. Представляете мне именно этого человека. Вот это совпадение! Вот это удача! И парень-то, оказывается, - стоящий! Раз вы за него так ручаетесь - вопрос решен. Беру к себе на место Хлопова. Молодец, Михаил Степанович, выручил. Огромный камень с моих плеч ты сбросил. Все, сегодня вы мне больше не понадобитесь, можете идти. Только передайте, пожалуйста, в кадры, пусть оформляют его перевод. А я обрадую Сомова, что беру его зятька непосредственно к себе в замы. А хорошо себя зарекомендует, возьму с собой и в Москву.

- Разрешите идти?

- Да-да, конечно.

«Вот это влип!! Вот это – ёкорный бабай!! – думалось матёрому подполковнику, когда он шел неверной походкой к себе в кабинет. – И ведь надо же было Сомову именно сегодня к Ремизову обратиться! Вот это конфуз! И каков же теперь расклад? А вот каков: первое – Ремизов уже хвалится Сомову, что берет к себе его зятя. Берет именно он, а не я. Обо мне и речи нет, я ведь, на днях, отказал, и сам, собственно, к Ремизову его отправил. Значит, я Сомову теперь не нужен... Они Ремизова возьмут в долю. Второе – мне же придется пахать не только за шефа, но и за эту блатную пьянь, то, что он не будет работать, это и ежу понятно. Шеф, естественно, за все спрашивать будет только с меня. Третье – когда же разберется, кого я ему подсунул, он просто меня не поймет. Но, самое страшное то, что может буквально сегодня уже узнать, что майоришка этот и слыхом не слыхивал обо мне. Что я на это отвечу?! Нет, пока вконец не опозорился, пока не получил пинка, надо срочным порядком подавать рапорт об отставке... Ох, и башка все-таки, Хлопов! – похвалил в мыслях друга подполковник. – Как быстро и верно оценил обстановку. Он вырвался на волю из этих душных кабинетов сам. Сидит и спокойно на поплавочки пялится сейчас, где-нибудь на речке. А я-то, старый дурак с инфарктом за спиной, полез в авантюру! Еще один зарабатывать?!» – И он очень сильно и долго постучал костяшками пальцев себя по лбу...

Через полчаса, нервный, возбужденный, трясущейся рукой он положил на стол перед начальником свой рапорт об уходе на пенсию... Полковник быстро пробежал его глазами и растерянно посмотрел на подчиненного. Его настолько поразило прочитанное, что он явно растерялся. Рот его безмолвно раскрылся, а глаза округлились и, казалось, превратились в два голубых вопросительных знака. Он показался сейчас подполковнику таким смешным, что Михаил Степанович ехидно подумал: «Ну, что? Ловко я тебя поддел? Съел, пацан?! Чихал я теперь на вас на всех, вместе с вашими кирпичами и креслами!» И, не в силах больше сдерживать свои эмоции, он вдруг громко хлопнул в ладоши и истерично расхохотался.

Полковник же, усилием воли взяв себя в руки и посмотрев внимательно еще раз на вздрагивающее и трясущееся от смеха сытое лицо зама, а также разглядев огромный, непонятно откуда взявшийся синяк на его лбу, быстро, без единого вопроса, подписал рапорт...

И это означало всего лишь то, что в его штате снова появилась – вакансия!!!

в начало

ДУРАЦКАЯ ДРУЖБА

Жоголеву А.Е.

В селе Батрацкое уже давно, с самой войны, жил свой сельский дурачок. И звали его – Конь! Настоящее имя его село забыло. А ведь дурачком он был не всегда. Древний дедушка, всю жизнь работавший конюхом в колхозе даже в войну (немцы не дошли до них), рассказывал, что этот самый Конь до рокового дня был обыкновенным мальчишкой. И отличался от остальных тем только, что больше всех из ребят любил лошадей. Все – в школу, он – на конюшню. Все – на рыбалку, а он – в луга к табунам. Все – в футбол играть, а он с лошадьми – в кузницу. И не просто наблюдал, но и помогал всегда и подковать, и пасти, и навоз убирать, и мыл лошадей на реке с большой охотой. И мечта у него была одна – стать конюхом. Поэтому к учебе относился с прохладцей: мол, при такой работе науки не обязательны. К своим четырнадцати годам знал он лошадей лучше, чем букварь. Изучил жизнь лошадиную досконально. Если б не возраст, бери на работу – готовый специалист.

Был у этого мальчика еще и талант. Он очень хорошо рисовал. И этот свой талант он полностью подарил лошадям. Рисовал только их. Лошади бегут рысью, галопом, трусцой. Лежат, плывут, пасутся – подмечал в своих рисунках такие тонкости, о которых ведать мог только большой знаток лошадей. Он жил лошадьми и думал только о них, и во сне-то, наверное, видел их только. Он буквально создал для себя лошадиный мир, не предполагая, конечно, что из него он уже никогда не вырвется, никогда!

...В тот роковой военный день он помогал пастуху гнать на конюшню табун. Они находились уже рядом с селом, когда из-за леса вынырнули три фашистских самолета. Ни до этого, ни после в Батрацком немцев не видели. Они летели в стороне от села, но вдруг один отделился от группы, полетел вдоль одной из улиц и начал бомбить.

Мальчик видел, как разлетелся в щепки от прямого попадания его дом. Там находились его родные. Что горели и другие дома, он уже не замечал. Ужас судорогой свел его разум. Фашисту захотелось покуражиться еще. Самолет сделал вираж над церковью и пошел на табун, беспрерывно стреляя из пулемета. Пуля ударила пастуху прямо в лицо, мальчик не только видел, но и слышал хлюпкий удар ее. От знакомого лица полетели в разные стороны куски плоти и костей, безликое тело мешком свалилось с коня. Упала и раненая лошадь под мальчиком, подмяв его ногу. Вокруг забились в судорогах еще несколько лошадей. Сбившийся табун был хорошей мишенью.

Сделав свое черное дело, фриц полетел догонять своих.

Когда же сельчане подоспели к нему, то его раненая лошадь, увидев людей, подняла голову и жалобно заржала.

И мальчик, выглянул из-под лошади, почему-то тоже... заржал...

С этого момента он стал ощущать себя только лошадью. Лошадью – в буквальном смысле этого слова. Он разучился говорить и понимать. Он только хрипел и ржал. Причем так точно и громко, что лошади отзывались на его ржание издалека. Он почти не ходил пешком, а только бегал, вернее, скакал: рысцою, трусцою и галопом – подражая лошадям. Тряс головой, таращил и косил глаз, надувал ноздри, бил ступней, словно копытом. Все делал, как настоящий конь. А по прошествии лет и лицом он стал похож на коня. Нос был вытянутый и приплюснутый у самой губы, ноздри выделялись, губы стали большие и толстые, он мог их вытягивать очень далеко, особенно, когда брал хлеб из чужих рук.

Собственно, хлеб и сухари стали его основной пищей, которой кормили его земляки. Пил он только воду, руками не пользовался вообще: они ему стали ни к чему. Он держал их впереди, согнув в локтях и прижав к груди. Ни словом, ни жестом общаться с ним было невозможно. Если лошадь хоть что-то понимала, то он не понимал ничего. Поначалу, конечно, было очень страшно и странно видеть такого односельчанина. Но село постепенно привыкло к нему такому. Вреда ведь от него не было. Носится просто некое существо по лугам без забот. Ржет лошадью, съест сухарь, если дадут, попьет воды хоть откуда, и никаких с ним хлопот. Может, проскачет несколько раз за лето по огороду или бахчам, так от этого убытки небольшие. Предпочитал-то он все-таки дороги. Хоть вроде и совсем он лишился рассудка, однако, если присмотреться, то и ему что-то нравилось больше, а что-то и нет.

Например, скакать по дороге, где лежит толстым слоем легкая пыль, наверное, ему очень нравилось, потому что в таких местах он скакал несколько раз подряд – взад и вперед. Поднимая пыль все выше и выше, он ржал уже как-то иначе, как-то коротко и довольно, громко фыркал и мотал головой – чувствовалось, что это ему по душе. То же самое и вдоль кромки берега, по воде... Улыбки на лице его не было, он разучился улыбаться, вместо нее он как-то по-особенному вытаращивал глаза, нижнюю губу вытягивал дальше обычного, и опять было понятно – ему сейчас хорошо!

По-прежнему его тянуло к лошадям. Завидев запряженную телегу, Конь – тут как тут, смотрит на лошадь, таращит свои безумные глаза, и угадывается, что глядит он все-таки с каким-то восхищением и уважением. А та на него всегда смотрели как-то свысока, с подобием усмешки: мол, чего уставился? Под ноги лучше гляди, дурачина! Если ехать было далеко, а Конь не отставал, то извозчик, чтобы отогнать его, применял кнут. Иначе мог заблудиться, а кому он нужен, кроме своих – батрацких? Кнута же боялся, и подчиняясь убегал обратно.

Что интересно – сельские собаки Коня вообще не замечали. Как-будто знали, что не человек это и не скот, а так, тень какая-то. Тень-то она вроде бы и есть, а вроде бы ее и нет. Не бегали за ним и не лаяли. А вот слепни, те явно принимали его за того, за кого он сам себя считал. Всегда роем носились за ним. Сядет слепень ему под лопатку, ну, кажется, сейчас вонзит - ан нет! У него, как у настоящего коня, мышцы вдруг начинают дрожать и дергаться, так что не тут-то было. На другое место перелетит – то же самое. Молодец, Конь! Научился, приспособился! И смех с ним, и грех!..

Эх, немец! Эх, фриц! Может быть, ты жив до сих пор? Но, наверняка, о смерти уже подумываешь, во многом каешься, о многом сожалеешь, ходишь, небось, в кирху исповедоваться, но ведь не знаешь, что самый большой твой грех носится с самой войны с лошадиным ржанием по окрестностям русского села Батрацкое. Простит ли тебя Бог? Ему только известно... Но простил бы ты себя сам и смог бы жить потом, если б хоть раз видел это странное существо поздней осенью под открытым небом на калде для скота – в одиночестве! Потому что скотина вся в закрытых помещениях – холодно, а он стоит под дождем со снегом, на ледяном ветру, мокрый до нитки, дрожа всем телом, уткнувшись лбом в столб, фыркает и встряхивает головой, разбрызгивая воду. Топчется босыми ногами в луже с раскисшим навозом и страдает, не понимая при этом ничего...

Наверняка, сейчас, увидев такое, ты бы пал пред ним ниц, и рыдал от сострадания и страха за участь души своей...

Опять же по вине человеческой, появился в этом селе еще один дурачок. Мать его вела распутную жизнь в городе. Пила крепко и гуляла. Спроси, от кого родила – не сказала бы, потому что и сама не знала. Родила-то – случайно. Проглядела просто, пропила, просрочила – пришлось рожать. И вот – наказание за разгульную жизнь – дурачок. Вот он – перст Божий! Задумайся, женщина! Остановись! Остепенись! И неси покорно крест сей теперь до самого гроба...

Ан нет! Зачем задумываться?! Это скучно. И пить она продолжала, и жить в том же духе, и если ей и здоровый ребенок не нужен был, то уж больной – тем более. И свезла она его в деревню к матери. А у той полно своих забот: и скотина, и сад, и огород, и какой домина – за ним одним сколько ухода надо. Так что рос дурачок сам по себе. От матери же его ни помощи, ни слуху и ни духу. Ни разу так и не появилась. Больше сын с матерью не видался. Когда бабушка его устала, наконец, от земных трудов – и возраст, и болезнь дали о себе знать – потянуло ее, как это и быть должно – к Богу. Нужно было грехи дочери замаливать. В их деревне церкви не было, поэтому продала она свой дом и купила хибарку в Батрацком. Год исправно походила в церковь и тихо умерла на новом месте. Деньги, оставшиеся от продажи дома, завещала богомольной соседке, старушке, чтоб следила за внуком. Та обещанное выполняла: и обстирывала, и кормила его.

На новое место дурачок прибыл уже тридцати лет от роду, хотя выглядел гораздо моложе. Даже в щетине, ибо брили его опекуны – бабка с дедом – только по субботам в банные дни. Полку дурачков в Батрацком прибыло.

- Скоро нас звать будут – не село Батрацкое, а село дурацкое, - шутили сельчане.

Новенького звали Васей. Он был маленький, кругленький с небольшой вертлявой головкой на толстой шее, на коротко стриженой голове у него проглядывали почему-то седые корешки волос.

Вася не был совсем уж дебилом, с ним можно было и побеседовать, хотя и недолго. На пару-тройку вопросов он мог сносно ответить, потом его заносило, и он нес всякую белиберду. Этот бедный Вася страдал еще и эпилепсией. Падал он вдруг в припадке, словно мячик, мягко перекатываясь с одного бока на другой. Бился несильно и недолго, но выходил из припадка очень тяжело. Его верхняя губа подбиралась, а нижняя отвисала. Голубые глаза его светлели, и делались еще более пустыми и бессмысленными, дыхание было прерывистым. Он долго стоял на четвереньках и не мог встать на ноги. Не мог понять, бедолага, что с ним произошло. А потом с день отлеживался у себя в хибарке, обычно плакал и жаловался: «Вася болеет, болеет Вася».

Обычно же нрав у Васи был веселый, он всегда интересовался техникой. Увидит – мужик под машиной копается – сразу к нему. И тут же любимую скороговорку:

- Здорово, дядя, це помоць? - у Васи был дефект речи, как у ребенка.

- Здорово, - отвечал мужик и сразу прикидывал, чем бы занять дурака. Ведь тот не чурался никакой работы. Поставишь раствор месить, покажешь, и, пусть медленно и не очень умело, но будет месить весь день, воду таскать – будет таскать, навоз – навоз, песок – песок. И все – с улыбочкой.

Со временем Вася стал в селе нарасхват – дармовая сила. Мужики даже ругались порой, к кому Вася сегодня в работники пойдет. Так что Вася прижился в Батрацком быстро и даже стал нужным человеком. Происходили с Васей и курьезные случаи. Был в деревне сварщик. Естественно, очень нужный на селе человек. Но и очень противный, задаром и не поздоровается никогда. И все-то он знает, и все умеет, и всегда лучше других. И сплетничал, как баба, и нытик был, и завистник большой, и строптивец тот ещё. Как что: «Мне и председатель – не указ!» За эту фразу и прозвали его – «председатель».

Приехало как-то в Батрацкое районное начальство. Председателя в правлении не оказалось, послали за ним. Само же начальство вышло на крылечко подышать свежим воздухом. Подошел Вася. И, как всегда:

- Здорово, дядя, це помоць? - Ему ведь все равно кому, лишь бы помочь.

- Председателя найди, - с улыбкой ответило начальство (понимая с кем дело имеет).

- Пяный в магазине лезыт, - скоро доложил Вася. Улыбку у начальства, как ветром, сдуло. Сказано было «во времена борьбы с зеленым змием» да при народе. Дурак – не дурак, а сигнал поступил – надо реагировать. Магазин рядом, пошли проверять. Точно – лежит пьяный председатель, но не настоящий, а сварщик. Начальство про себя перекрестилось, но настоящему выговор все-таки влепило. Посевная – а народ пьяный валяется. Сварному же досталось, на всю катушку, уже от председателя. Васю после этой разбираловки увидели с синяком под глазом. А сварщика на следующий день – уже с двумя. Чтоб дурака не трогал, народ не любит, когда беззащитных обижают...

Наконец-то, настал и день знакомства двух сельских дурачков. И сразу же, с первого дня, началась их дурацкая дружба. Здравому уму непостижимо, как эти два таких разных, на внешний взгляд, существа, почувствовали друг в друге родню. Почему они так сразу потянулись друг к другу. Вася сразу раскусил больную душу Коня. Он один понял, что тому только и нужно, чтоб считали его именно конем. Тут же надел на шею земляку веревку (сбрую) и повел на водопой к колодцу. Конь почувствовал, что обрел, наконец-то, хозяина, и послушно поплелся за ним. С добродушной улыбкой макал Вася голову Коня в ведро, пока оно не стало почти пустым. Так, упившись, его подопечный не смог даже заржать в благодарность.

Это было начало их дурацкой дружбы. И не стало, потом, дня, чтобы они не встречались. Сбруя у Васи теперь всегда была при себе. Конь сам находил и узнавал хозяина только по одному ему известным признакам. Вася тут же запрягал его, говорил: «Но!» – и они трогались в путь. Обычно просто по деревне. Потом, присев где-нибудь в укромном месте и привязав на всякий случай друга, Вася, воровато оглянувшись (за спички его ругали), доставал бычок и начинал курить, пуская дым Коню в лицо. Тот фыркал, таращил глаза, нюхал Васин окурок, но ничего не понимал из этого занятия. Вася, как человек не жадный, и Коню давал покурить, но тот почему-то все норовил съесть бычок. Друг не допускал этого и ругался:

- Не зри, дурацек, куить надо, а он зрет.

Вася часто называл Коня дурачком. Когда начинал искать друга по селу, все Батрацкое падало со смеху. Он подходил к каждому встречному и спрашивал: «Дурацька не видали?» Давясь от смеха, ему отвечали: «Видали», - имея в виду, конечно, его самого. Но тот не понимал юмора и шел искать дальше. А попробуй, найди такого «скакуна». Иногда час проищет, а то и два. И все, оказывается, для того, чтоб только яблоко ему скормить. Яблоко, конечно, могло быть и червивым: но это уже другой вопрос, главное – забота о ближнем.

Вася чувствовал себя в их дружбе старшим, оказывается, и дурачку приятно быть хоть для кого-то авторитетом. Конь же, хоть и был гораздо старше Васи, как существо бессловесное, соглашался на роль подчиненного. Ему и так было хорошо. Ведь нашелся, наконец, кто-то, кто заинтересовался его особой, кто разговаривал с ним, не брезговал им, заботился о нем и, главное, - понимал его лошадиную душу. Благодаря этой дружбе, жизнь у Коня не только интересней, но и сытней стала...

Вася любил ходить в церковь. Во-первых, ему просто там нравилось, во-вторых, на поминальных столах всегда было что взять поесть, а в-третьих – самое главное – он очень любил задувать свечи. Знал, что ругают за это, старался потихоньку, но всегда почему-то попадался, и доставалось тогда ему от старух. Подойдя к храму, он привязывал Коня у врат, зная, что лошадям в церковь нельзя. Конь же, перебирая ступнями и прядая ушами, может быть, даже и понимал, что Вася вынесет что-нибудь вкусненькое. Если Васи долго не было, начинал нетерпеливо ржать, и тогда Васю торопили: «Иди, твой зовет тебя».

И Вася спешил, неся всегда съестное, по дороге и старухи еще что-нибудь совали. Что повкусней (конфеты, пряники) – себе, что похуже (яблоки, хлеб) – Коню. Не баловать же лошадь!

Особенно любил Вася кормить своего друга репчатым луком. Сам знал, что очень горько – не ел. А Коню, видно, вовсе не горько, раз он не отказывался и сочно хрупал головки, словно яблоки. Вася испытывал от этого крайний восторг!

И, надо отдать должное Васе, корм он давал подонечному всегда чистым (предварительно плюнув и потерев о штаны). Конь, наверное, это очень ценил, потому что так делал только Вася, и только ради него.

Показывая на эту парочку, бабки нарочно громко, чтобы слышал священник, говорили:

- И зачем Богу такие люди?

- А затем, сестры, - отвечал батюшка, - чтобы мы все, глядя на них, поняли, наконец, насколько любит нас Господь, что создал не такими, как эти несчастные.

- А их, значит, не любит, раз такими создал?

- И их любит. Только получат они награду свою за крест свой земной в Царстве Небесном. И награда их будет очень великая, и рассудок у них будет, я думаю, не чета и нашему. Так что не превозноситесь над такими. Что пред людьми глупо, пред Богом мудро! Вот так-то, возлюбленные.

Хоть дружба их была и дурацкой, но и она проверялась иногда, как настоящая.

Перерыли как-то в селе одну из улиц, трубы какие-то тянули, а тут выходные, да еще дожди. Так пока все до времени и бросили...

Как упал Конь в глубокую траншею и когда, никто не видел. Но нашел его именно Вася. Подбежал к мужикам и как-то взволнованно затараторил:

- Конь болеет, болеет Конь!

- Как болеет? Где?

- Там, - махнул рукой Вася на околицу. – Пяный лезыт.

Этой последней фразой Вася чуть все не испортил. Конь – и вдруг пьяный.

Не поленились земляки, пошли: делать в дождик в деревне все равно нечего. Глянули в канаву – точно, Конь лежит на дне траншеи в луже. Косит на них круглым глазом и молчит. Что болеет – это точно. Голова в крови, встать не может и уж, конечно, трезвый – это факт. Вытащили Коня, перепачкались все, но знали, что дело сделали хорошее, все-таки помогли несчастному, а Васю похвалили и, даже, закурить за это дали.

Удар по голове для Коня ничего не изменил: лучше ему не стало, а хуже быть, вроде, уж и не могло. Ходить ему сначала, больно было, наступал на ноги осторожно, как журавль, то сгибался весь в три погибели, то разгибался во весь рост, но вскоре отошел и через пару дней скакал, как обычно.

Вскоре и погода наладилась, и траншею злополучную зарыли.

Случилось однажды с друзьями еще одно происшествие. Повел Вася своего Коня на речку мыть. Мыл он его на сельском «пляжу». Там, где песок и мелко. А поэтому за них не переживали. Вася брал огромную мочалку, которую выделила для них олекунша-соседка, и кусок хозяйственного мыла. Начинал он друга мыть с головы, а потом постепенно переходил на остальные части тела. Мыл тщательно и добросовестно, порою некоторые места и по нескольку раз. Конечно, Вася, иногда намылив голову товарища, отвлекался чем-нибудь. Например, охотой на лягушек. Но Конь смирно стоял с намыленными головой и лицом, не теряя никогда надежды, что друг о нем вспомнит.

Так вот, в последний раз, после тщательного мытья, ушли они гулять в лес за речку. Стояла осень, и вечера, как и вода, были уже холодными. Там, в лесу, видно, с Васей припадок случился (а они в последнее время стали у него частыми). Пришел он домой поздно и один. Бледный и весь исцарапанный. И, как всегда, слег. Да, похоже, еще и простыл. И пролежал не день, а три. Люди заметили, что исчезли сразу два деревенских дурачка. Пошли к Васе.

- Где Конь? – спрашивают.

А он в ответ:

- Дурацька не видали?

Махнули рукой, пошли сами его искать. Глядь, а Коня уже навстречу ведут. Мужики с конюшни нашли: пошли свою лошадь искать, слышат, ржет где-то. Спустились в лесной овраг, а на самом дне не лошадь, а Конь стоит, к дереву привязанный. Весь комарами покусанный, голодный и измученный. Веревка-то гнилая, чуть потяни и порвется, а он стоял послушно, ждал и звал хозяина.

Как же он спал, бедный – стоя, что ли, или вообще не спал? Беда с дураками!

Конь после такой длительной прогулки захворал тоже, и многолетняя закалка не помогла. Стал он покашливать, и с каждым днем сильнее. В постель-то такого – не уложишь.

Васю же послали работать на коровник: скоро зима – спешили достроить. Поставили на кирпичах. Таскал он их с утра до ночи, трудился, как все, не унывал. Ведь кушал с рабочими за одним столом, и курить давали, что ему особо нравилось. И все бы шло хорошо, если б, опять, не проклятый припадок... Поднял Вася очередную порцию кирпичей, вдруг глянул вверх, выкатил глаза, захрипел, и повалился прямо на рассыпанные кирпичи, да так неудачно, что затылок-то и проломил! И задергалось его тело: в припадке и в смертельных конвульсиях, одновременно.

В Батрацком своего дурачка Васю хоронили, как вполне достойного человека. Деньги дала бабушка-опекунша. Их хватило на все, и на хорошие поминки – тоже.

Конь подбегал несколько раз к гробу и к могиле. Он не плакал и не стонал. И, казалось, вообще ничего не понимал, а только равнодушно кашлял и чихал. Но когда Васю зарыли на его глазах, то он ходил потом долго меж крестов, искал своего друга...

Каждый день его видели на кладбище. Он тоже сдавал. Движения его становились вялыми, фигура более сгорбленной, он перестал ржать, а больше все кашлял. Болезнь прихватила его серьезно и не собиралась отпускать.

И вскоре нашли Коня у входа на кладбище... мертвым... Отмучился и он... Ушел вслед за другом... От простуды он умер или от тоски по другу – кто теперь узнает? Но то, что в первый раз с самой войны на него надели белую рубашку, костюм и ботинки – это известно точно. Побрили, постригли... И в гробу он смотрелся очень даже прилично. Обычный покойник. Никакой не конь.

Его уже хоронили вскладчину. Закопали рядом с Васей. Отметив этим их короткую, странную, пусть и дурацкую, но все-таки – дружбу...

в начало

ЖИЗНЬ В ТРИ ОСТАНОВКИ

Сиротину Б.З.

От чтения журнала меня отвлек шум в трамвае. Его причиной был пожилой, худощавый, высокий мужчина, который, задевая пассажиров своим огромным портфелем, настырно пробирался, кажется... ко мне... Ибо, почему-то, не сводил именно с меня своих пронзительных глаз. Пассажиры ворчали на него за свои отдавленные ступни. Он же, не оборачиваясь, громко парировал им о своих больных ногах. Когда этот странный энергичный мужчина, наконец, остановился рядом со мной, я уступил ему свое место. Поблагодарив, усевшись поудобней и устроив свой багаж, он внимательно посмотрел на меня снизу большими печальными глазами из-под жестких бровей и, опять громко (потому что, наверное, плохо слышал), уверенно произнес:

- А я знал, что именно вы мне уступите место.

- Почему? – Улыбаясь, поинтересовался я.

- Потому, что вы в форме. А я всегда только на людей в форме и рассчитываю. (Я, действительно, был в камуфляжной форме охранника, возвращаясь после ночного дежурства домой). Я сам всю жизнь носил мундир, - продолжил он, - и знаю, что военная форма дисциплинирует человека. Хочешь не хочешь, а делать будешь всегда то, что надо... Это сейчас я надеюсь, что мне место уступят. А раньше я всегда старался в общественном транспорте стоять. Ноги у меня были тренированные и здоровые, не то, что сейчас.

Он опустил взгляд на свои худые коленки и с сожалением погладил их огромными жилистыми ручищами.

- Да уж, - согласился я. – Стоять на здоровых ногах куда лучше, чем с больными сидеть.

Старик сначала обдумал мою нехитрую мысль, потом снова внимательно посмотрел на меня. Взгляд его был добрым и, пожалуй, даже благодарным, наверное теперь за то, что я поддержал разговор.

- Мне выходить через четыре остановки, - зачем-то сказал он.

- А моя третья будет, - из такта сообщил я.

Сообразив, что это довольно скоро и что он может не успеть, мужчина торопливо и громко стал вдруг рассказывать о своей жизни:

- Я в деревне рос. Родителей почти не видал. Они в колхозе с утра до ночи трудились. Дед моим воспитаньем занимался. Разбудит, бывало, до петухов: «Вставай, Васька! За сеном поедем». А я ему: - Спать, деда, охота. Поезжай один. А он, грозно так: «Ты кем хочешь стать, когда вырастешь?! Мужиком, аль бабой?!» Ну я, конечно, отвечаю: - Мужиком. «А мужики, - говорит, - не канючат. Сказано ему: «Вставай!» Он встает и идет делать то, что надо, без разговоров...» А то возьмет с собой капканчики зимой проверять. Тоже, не ближний свет, лес-то от нас был. Зайчики, лисички попадались, а все не в радость. Ведь морозище?! Зимы-то тогда не такие хлипкие были. Замерзнешь, как сосулька, а молчишь, чтоб дед не ругался. Дня через три опять лыжи сует: «Пошли». Неохота – жуть! А у деда всегда одно: «Кем хочешь стать? Мужиком, аль бабой?!» Его послушаешь, так мужики и не мерзнут, и не болеют, и не устают. И больно им никогда не бывает. Я, по простоте детской, верил ему тогда и поскорей мужиком хотел стать. Ведь, и впрямь, не видал, чтоб мужики плакали или жаловались на что-нибудь. А потому страшно переживал, когда слезы порой текли у меня от боли или обиды. Вдруг, мол, баба из меня и в самом деле вырастет... Помощи от меня тогда деду никакой, конечно, не было, а таскал он меня с собой только, чтоб действительно мужика вырастить. Это уж я потом понял...

В школу, в соседнее село, ходить приходилось за семь верст. Семь утром отмеришь, семь - после уроков. Но мне-то, после дедовых тренировок, это нипочем было. Учиться нравилось, учился хорошо. После школы нас, шесть пацанов, в город подались, в техникум «Кредитно-финансовый» поступать. Тогда только такой там был. Городские нам говорят: «Куды вы, лапти, суетесь? Мы и то в том году не смогли экзамены сюда сдать». А мы им: «Посмотрим, кто лапти». И, из шести, пятеро взяли да и поступили. Утерли им нос... Учиться-то легко было. Да вот, только голодно. Ну, да что ж поделаешь? Вся страна после войны не доедала. После техникума я еще и поработать успел. Налоги собирал с частников: сапожников, часовщиков. За шесть месяцев столько насобирал налогов, сколько та женщина, на чье место я угодил, за два года не собрала. Начальник хвалил меня: «Приходи, - говорил, - как отслужишь в армии, ко мне. Мне честные нужны. А та краля, что до тебя была, с индивидуальщиков, видно, только взятки брать умела...»

На срочной службе командиром танка был. Сержантом, всегда на хорошем счету. Да. Два раза в отпуск домой ездил. Правда, во второй раз... на похороны мамы попал...

Глубоко вздохнув, он перевел взгляд на окно трамвая. В вагоне наступила относительная тишина, но не надолго. Вскоре, будто увидев что-то, мужчина спохватился и стал рассказывать еще быстрее, но нисколько не тише. А потому и ближайшим попутчикам, вместе со мной, пришлось услышать о его дальнейшей судьбе.

- Там же, в армии, меня сагитировали в «Военное Интендантское училище» поступить. Окончил я его с отличием, - продолжил он. – Направили меня сначала в Ташкент служить, потом в Плесецк космодром строить. Везли нас туда в строжайшей секретности. В товарных вагонах. Ночью прицепляли к пассажирскому, а днем в тупике стояли. Потом вертолетом летели. Глядим: внизу болото и тайга сплошная. Где ж строить-то? Хоп! Поляна. Сели. «Тут и стройте» – приказали. Работали днем и ночью. Ночевали в огромных брезентовых палатках. Железные койки, да буржуечка одна посредине. Солдатики топили. В час ночи свалишься, как убитый, на свою железку, а в три уже зуб на зуб не попадает. Бегом к печке. А она потухла, холодная. Солдатики уснули... дело понятное. Тоже уставали, знаю по себе, сам ведь срочную прошел. Пока растопишь, пока согреешься, тут уж и – «Подъем!» Тяжело было. Однако построили космодром. Наши мужики все вытерпят, все снесут, в этом дед мой был прав. Хотя они все-таки и устают, и мерзнут, и... болеют... Там подхватил я хронический ревматизм, и даже туберкулез у меня признавали.

При слове «туберкулез» соседи старика нервно заерзали, но он их тут же успокоил:

- Туберкулез-то быстро вылечили, а то б комиссовали к черту! А вот ревматизм проклятый на всю жизнь остался, - он снова со вздохом погладил свои колени и продолжил. – Пожалели меня врачи, отправили служить опять в Ташкент – там тепло. Так тепло, что спать могли только под мокрыми простынями. Но и к этому привык. И женился там, и на заслуженную пенсию из Вооруженных Сил ушел... Но работал и учился всю жизнь. У меня четыре диплома. О высшем образовании, правда, один только. На гражданке работать пришлось по всей Азии. Но Армию любил все-таки больше, хоть и строже там было. Так может, в Азии этой, и до конца дней своих прожил бы, да беда с отцом помешала. Прислал письмо: «Перевези, сынок, меня в город поближе к врачам. Болею я шибко». Дело, вроде, ясное – надо перевезти. Но как?! Со Смоленска на Узбекистан никто не хотел уж меняться. В стране, черт знает, что происходить стало! Реформы проклятые. Бардак. Национализм попер! Еле на Казахстан сменялись. Уже поближе, вроде. А тут новое горе!.. Жена моя погибает... - снова с трагическим вздохом произнес старик. – Второй раз не женился. И поздно, и некогда, и уж больно я одну ее всю жизнь любил... Недавно, вот, двухкомнатную в Алма-Ате сумел сменять на однокомнатную в Самаре. Да поздно. Отец так и помер в деревне...

Он снова посмотрел в окно, будто проверяя, успел ли рассказать всю свою жизнь за эти три трамвайные остановки. Убедившись в этом, замолчал.

- До свидания. Мне пора выходить, - как можно вежливей сказал я ему.

- Да-да. До свидания. Счастливо, дорогой! – Ответил он, и как-то виновато посмотрел на меня в последний раз. – Понимаешь? Один я остался. Совсем один. Детей не нажил. Родных нет. В чужом городе живу теперь один-одинешенек. В этой проклятой квартире... Но мы ведь мужики?! – Кричал он мне вслед срывающимся голосом. – А мужики!.. А мужикам ведь!.. Им ведь никогда!.. Они ведь всё!.. Они...

Он так и не сумел закончить фразу... Двери захлопнулись... Трамвай тронулся...

в начало

БЛАГОДЕТЕЛЬ

Проториерею Николаю Агафонову

Нет. Это была не слабость. Скорее наоборот – сила! Великая сила материнского духа. Не о себе она думала, когда писала письмо на радио. А о сыне. Ведь и жива-то, собственно, была до сих пор только благодаря любви к нему. Благодаря заботам о нем и своей ответственности за его будущее... Рожала его молодой, здоровой сильной женщиной. Но потом стала в одночасье больной, беспомощной, вдавленной в инвалидную коляску. Страшно было представить, что было бы с ней, если б не было у нее маленького и единственного родного существа по имени Алешка. Алешка был рядом, ему надо было жить и расти. А значит, надо было жить и ей. И хотя была теперь ее жизнь тяжелой да невеселой, в постоянной боли, она просила время от времени у Бога, чтобы Он ее все-таки продлил. Чтоб хотя бы до садика сынка дотянуть. А потом умаливала – до школы. И Господь слышал ее молитвы и давал ей и жизненных сил, и терпения, и духа, чтоб и самой жить, и о ребенке заботиться. Вот уже и девять классов закончил Алеша. И решил в техникум речной поступать. Очень нравились ему корабли, путешествия...

Но правильно говорится: «Малые дети – малые заботы. Большие дети – большие заботы». Поступить в техникум Алеша сумел. Учился он и в школе неплохо, сердце имел доброе и мать учебой и поведением не огорчал. В техникуме учиться тоже старался. Проблемы встали другие – материального порядка. Всегда они жили бедновато, но пока учился в школе, было все-таки терпимо. Обедать домой прибегал. Ездить на транспорте никуда не надо было. А теперь на обед и на дорогу каждый день нужны были деньги. Просто одеть парня, чтоб хотя бы не стыдно было посещать занятия, - и то в долги влезть пришлось. А тут еще и книги дорогие для учебы нужны стали, и увлечения уже другие. Взрослеть парень стал... А все кругом платное, для них дорогое. Тяжелые размышления матери пополам со слезами были. Сын понимал ее с одного взгляда и вздоха. «Ничего, мам, - говорил он. – Можно и заочно учиться. Только вот кто бы на реку меня работать устроил...»

И вот она, женщина по натуре скромная и стеснительная, собралась таки с духом в один из дней и, помолясь, написала письмо на радио.

Длинное и слезное получилось письмо об их житье-бытье. О заветной мечте своего сына. И о том, что без помощи состоятельных и сердобольных людей мечте этой не сбыться...

Долго пришлось ей ждать у радиоприемника, чтобы услышать, когда зачитают ее послание. Но все-таки дождалась. Только как бы ее, и не ее – оно было: поскладней, грамотней и короче. Имена и адрес их с сыном объявили. Когда дочитали до конца, она даже расплакалась. Уж больно трогательным оно ей показалось. А потом и совестно почему-то стало. Ведь и хуже люди живут, а писем на радио не строчат и на всю страну не жалуются. Но дело сделано. Надо было ждать теперь, что из этого выйдет. Три месяца ждала, сама не зная чего, и уж надеяться на помощь или известие какое перестала. «Богатые-то люди – новые русские или другие какие коммерсанты, - думала она, - они ведь народ занятой. Им деньги делать надо, а не у радио сидеть. Не услышали они просто нас. Вот и все...»

Но в конце третьего месяца письмо они получили, а потом и перевод денежный из Москвы. Конверт необычный, дорогой, красивый. Письмо на хорошей бумаге, аккуратным почерком написано:

«Здравствуйте, уважаемая Нина Александровна и сынок Ваш Алеша! Нина Александровна, поверьте, очень и очень Вас понимаю. Ваше откровенное и чистосердечное письмо, прочитанное по радио, очень тронуло меня. Я наверняка знаю, что многие люди уже откликнулись на него. Но будьте так добры, не откажитесь и от моей скромной помощи. Я обязуюсь во все время учебы Вашего сына в техникуме присылать Вам небольшую сумму денег каждые три месяца, как бы поквартально. Потому что в Москве бываю именно раз в квартал. Такова специфика моей работы. Дело мое небольшое, но человек я все-таки обеспеченный, и мне это будет совсем не в тягость. Наоборот, я очень рад, что есть теперь у меня приятная забота. Писать мне нет необходимости, ибо придется письмам лежать в почтовом ящике подолгу. Буду с радостным волнением ожидать осуществления мечты Вашего сына.

С уважением Ваш Геннадий».

Сумма перевода действительно оказалась небольшой. Она была чуть больше ее месячной пенсии по инвалидности. Но этих денег с лихвой хватало парню на обеды, как раз на три месяца. И этим одна огромная проблема была уже решена. Помощь незнакомого человека поддержала ее и морально. Не перевелись, значит, добрые люди на свете. Стоит ли говорить, насколько благодарны они были своему благодетелю. Тем более что он оказался единственным, кто откликнулся на радиопросьбу. После первого перевода Нина Александровна написала Геннадию длинное благодарное письмо. Ответ получила не скоро, и он снова мягко намекал, что отвечать на письма у него времени нет, да и затруднительно с его работой. И она стала писать одно-два письма в год и обязательно поздравления с Пасхой и Рождеством. Потому как не укладывалось у нее в голове, что, делая такое богоугодное дело, можно быть неверующим.

Верный своему слову Геннадий за несколько лет ни разу не просрочил с переводом. О новых русских и вообще о богатых людях у Нины Александровны сложилось совсем иное мнение, чем у большинства простых людей. И если заходил разговор о них в неприглядном свете, то она всегда защищала их, выставляя в качестве примера Геннадия.

Прошло три года. Для Алексея наступил последний год обучения в техникуме. Он за это время повзрослел, окреп и даже стал подрабатывать с друзьями в свободное время, что было еще одной добавкой в семейный бюджет. Мать была им очень довольна. Учителя тоже хвалили и ставили другим в пример. Перед Рождеством, помимо очередного перевода, из Москвы на имя Алексея пришла еще и посылка. В ней оказался замечательный морской бинокль, хотя и не новый. В коротеньком письме было написано: «Алеша, я поздравляю тебя с Рождеством. В этом Новом году ты заканчиваешь техникум. Я очень рад, что твоя мечта скоро осуществится. Посылаю тебе свой, дорогой для меня, бинокль, в плавании он очень тебе пригодится. Это память о моей службе на флоте. Бинокль этот мне дороже любых денег. Но так как у меня нет сыновей, я решил подарить его тебе. На добрую память. Ведь за эти годы ты мне стал как родной. Хотя и видел я тебя лишь на фото. Твоя мама пишет, что ты тянешь на красный диплом. Дерзай, Алеша! Успехов тебе. Твой Геннадий».

И надо же так случиться, что на Рождество лучших студентов, в том числе и Алексея, руководство техникума нашло возможным в качестве поощрения отправить на экскурсию в Москву. У Алексея появилась возможность не только повидаться со своим благодетелем, но и сделать ему рождественский подарок.

- Знаешь, Алеша, - предложила Нина Александровна, - дорогим мы вряд ли его удивим, да нам и не по силам, но вот полезную вещь подарить вполне можем. Давай подарим ему большую красивую Библию. Что может быть лучшим подарком на Рождество?

На том и порешили...

Быстро пролетели дни, проведенные в Москве. Алексей сумел побывать у Геннадия дома. Но встретиться им было не суждено. Зато то, что он узнал о своем благодетеле, глубоко потрясло парня. Возвращаясь обратно, всю дорогу он с волнением думал, каково ему будет рассказывать об этом матери...

А она сразу же начала с расспросов о Геннадии.

- Ну как, был у него?

- Был.

- Дом красивый, наверное? Большой?

- Да, большой. Аж в четыре этажа.

- В четыре?! У-у-у! А сам он как?

Алексей не знал, что ответить. Он подошел к столу, где стоял бинокль, и положил рядом Библию – рождественский подарок Геннадию.

- Что, не принял? – огорчилась Нина Александровна.

- Она не нужна ему... У него на столе такая же лежит... Мне показали... Да и та... теперь не нужна... тоже...

- Убили?! – предположила в страхе Нина Александровна.

Взглянув на испуганную, ничего не понимающую мать, Алексей наконец не выдержал:

- От болезни он умер, мама. За два дня до меня схоронили... В коммуналке. В хрущевке Геннадий всю жизнь прожил. И никакой он не коммерсант. Чернобылец. Он был очень больной и одинокий человек. Инвалид. Родные покинули его. Сам разъезжал на такой же вот коляске. Соседи рассказывали, как заболел, пить поначалу начал. Потом Библию заимел - уверовал. Успокоился вроде. А когда, говорят, новых родственников нашел, - нас то есть, - ожил, повеселел. «Цель в жизни, - говорил, - появилась. Хочешь – не хочешь, а четыре года теперь протянуть надо». Не то что пить – есть почти перестал, чтобы за три месяца денег скопить да нам послать. А бинокль любимой вещью его был, через него он в окно на стадион смотрел. Наблюдал, как другие бегают да прыгают. Он ведь и спортсменом был... Чувствовал, что умрет скоро. И очень переживал, что не дотянет до весны, что слово до конца сдержать не сможет...

Алексей схватил бинокль и быстро подошел к окну. Он беспорядочно крутил его настройку то в одну, то в другую сторону, но все равно через мокрые линзы ничего не было видно...

в начало

ПРОКЛЯТАЯ ВОЙНА

Чепурных Е. П.

Вадим лежал среди камней, прижавшись к прикладу ручного пулемета. Он хорошо замаскирован на выходе из ущелья. Сзади, слева и справа - свои, а вот впереди в любую минуту могли появиться боевики. Ночь – самое опасное время в Чечне. Три месяца пребывания Вадима на этой земле приучили его не расслабляться в это время суток. Ночь – любимое время боевиков, воюющих партизанскими методами. Они хитры, дерзки и коварны. До того, как Вадим попал сюда по долгу службы, он знал лишь одного чеченца. И был тот ему другом. Его звали Хасан. Они учились в институте в одной группе и жили в одной комнате вузовского общежития. Высокий, сильный и смелый до отчаянья парень, никогда не давал ни себя, ни Вадима в обиду. Дружба их продлилась почти год. Как только в Чечне обстановка стала накаляться, Хасан бросил учебу и помчался на родину. А Вадима, немного погодя, отчислили из института, и он загремел в армию. Полгода в «учебке», и вот он в звании сержанта третий месяц воюет на родине друга. Где он, Хасан? По своему горячему характеру конечно же в боевиках. А вот жив ли? Сколько молодых ребят уже сожрала эта проклятая война! Каких только смертей не пришлось увидеть! Неделю назад умер у него на руках его армейский дружок Рашид Валеев. Они вместе кончали учебку. Вместе прибыли в Чечню. И у обоих закончился срок пребывания здесь. Но отцы-командиры приказали потерпеть еще. И отправили их на последнее задание, подежурить с недельку на блокпосту. В конце «недельки» пуля снайпера на глазах у Вадима попала Рашиду в лицо. Судьба берегла его только положенный срок, а свыше того – отказалась. Рашид предчувствовал недоброе, потому всю эту неделю не снимал каски и бронежилета. У него осталось двое детей. По закону он мог бы и не служить. Но что за мужчина, не прошедший армию?! Он так считал... Потому сам напросился на службу. А тут Чечня... Война... И смерть... Теперь он стал частью «груза – 200». И его уже точно, и без промедления, отправят на родину. А Вадима послали еще на одну «последнюю операцию», и он в любой момент мог стать частью этого же груза. Проклятая война!.. Двое суток, как они окружили развалины древнего аула в предгорье. Боевики превратили их в неприступную крепость. Ожесточенно отбивали атаки, не шли ни на какие переговоры и, казалось, делали все для того, чтоб погибнуть самим и забрать с собой побольше федералов. Этой ночью должны были подойти на позиции «ГРАДы», и с раннего утра начать «работать» по их плацдарму. Наверное хватит и залпа, чтобы эта крепость просто исчезла с лица земли. Вадиму еще повезло, потому что он попал в оцепление. До него бой может так и не дойти. И тогда, возможно, уже завтра «его война» закончится...

Вадим посмотрел на именные командирские часы – около четырех часов утра. Расхворавшегося напарника он уже давно отправил спать. Через сорок минут сменят и его, и до утра ему уже на пост не заступать... Боевики, похоже, и не думают покидать аул. На что они надеются, не понятно. Смертники, что ли, все? Последние минуты кажутся всегда самыми долгими. Он уже хотел снова глянуть время, как вдруг услышал впереди себя шорох. Он затаился... И, казалось, превратился в такой же валун, за какими скрывался. Впереди кромешная тьма. Но, и не одного укрытия. Днем он хорошо изучил местность. Все простреливалось из его засидки как в тире. И начни он стрельбу, вряд ли впереди кто уцелел бы... Шорох повторился ближе. Значит, не показалось! От этой мысли холодок пробежал по спине. Не хотелось... Ох, как не хотелось ему начинать бой!.. Вадиму показалось, что он увидел на миг черные тени впереди. Он до боли прижал к себе пулемет. Нужно подпустить их поближе, чтобы пораженье было – наверняка. А вдруг не враги? Вдруг наши?! Разведчики?! Ведь им частенько от своих достается... Все! Ждать больше нельзя!

Он как можно громче клацнул затвором и, как мог грозно, выкрикнул:

- Пароль, суки! Или стреляю!

Тени попадали на землю. И вдруг знакомый, с акцентом, голос спокойно спросил:

- Вадим, ты что ль?

- Я, - ответил по инерции Вадим. – А ты кто? – спросил он, спохватившись.

- Хасан. Кто же еще? Со мной дядя и брат. Пропустишь? Или будешь в меня стрелять?

Вадим был в замешательстве и ответил очень осторожно.

- Если б ты был один – другое дело.

Чеченцы тут же о чем-то вполголоса заспорили на своем языке. Старик строго хрипел на Хасана, а тот недовольно огрызался. Наконец, видно, договорились, потому что Вадим услышал удаляющийся шорох. Наверное они не стали испытывать судьбу и поползли обратно. «Ну и слава Богу, - подумал Вадим. – Вот это задачку поставила война. Стрелять или не стрелять в своего друга?» Но вдруг, как из-под земли, над ним вырос Хасан.

- Ладно, Вадим. Вот я и один. Старик приказал, а старших у нас принято слушаться.

Вадим поднялся на ноги в полной растерянности. Его поняли так, будто он пообещал пропустить Хасана. С другой же стороны, чего особенного, ведь он – друг... Но война?! А есть ли у него теперь выбор? Хасан весь увешан оружием. За спиной гранатомет, на плече болтается легкий автомат, который мог быть пущен в дело в любую секунду. Его же пулемет остался на земле. Но Хасан дружески улыбался, поблескивая в темноте зубами, и протягивал ему руку. Вадиму ничего не оставалось, как крепко пожать ее. И в этом, вроде, тоже не было ничего особенного?..

- Что, Вадим, с бородой меня не узнаешь? А я тебя узнал сразу, когда увидел на блокпосту. Несколько часов тебя через прицел разглядывал. «Вот, - думаю, - Вадим, мой друг, в гости его приглашал, а он с оружием, с войной ко мне пришел!» – Улыбки на лице Хасана уже не было.

- А почему не стрелял?

- А почему ты сейчас не стрелял?

Оба не ответили и замолчали на некоторое время.

- Значит, квиты теперь будем? – спросил Вадим.

- Будем, если в спину не выстрелишь.

- Зло шутишь, Хасан... – Вадим взглянул на часы. – Тебе лучше быстрее уходить. Спускайся этой ложбиной, как только она начнет разделяться на две, уходи по левой.

- Почему? Ведь она выходит на поля, а там скрыться трудно.

- Потому что в другой, в ста метрах отсюда, наша машина замаскирована: в ней смена отдыхает и там часовой. Если тебя обнаружат, нам обоим не поздоровится.

- Ладно, - он хотел уже было уходить, но Вадим остановил его.

- Постой. Так, значит, это ты убил татарина на блокпосту?

- А кто же? Я шлепнул его как белку. Он думал, его большой бронежилет спасет, - нехорошо рассмеялся чеченец.

- У него двое детей.

- А я звал его сюда?! Или у моего брата и дяди, которых ты отправил под ваши «ГРАДы», детей и внуков нет?! Из моего тейпа уже полсотни человек погибли, и дети среди них тоже были. – Злобно сверкали в темноте глаза боевика.

Вадим оглянулся вокруг.

- Ладно-ладно, Хасан, не горячись и не кричи. Не мы с тобой начали эту проклятую войну. Но любая война кончается. Когда-нибудь договорим, а сейчас уходи.

Хасан нервно поправил гранатомет на плече и, не прощаясь, исчез бесшумно в темноте...

Вадим снова залег в обнимку с пулеметом. «Вот и встретились друзья, - подумал он. – А расстались как? Непонятно. В следующий раз, если, не дай Бог, я задержусь здесь, Хасан, наверное, выстрелит в меня не задумываясь. А я? И я, скорее всего, поступлю так же. Проклятая война заставит нас это сделать...» Мысли, одна мрачнее другой, все больше овладевали им.

Вдруг позади раздался мощный взрыв! Страшная догадка пронзила Вадима! Он схватил пулемет и бросился к машине...

«ГАЗ – 66» с будкой пылал так, что к нему было не подойти. Ребятам, которые находились в машине, помощь была уже не нужна. Мертвое, изуродованное взрывом тело часового, валялось рядом. Хасан стрелял из гранатомета в упор. Уничтожил всех одним выстрелом. Звериная ярость овладела Вадимом!

- Хасан! Хасан! – закричал он в сторону, куда должен был скрыться боевик. – Я не покину Чечню! Пока не отомщу тебе! – И он надолго надавил на спусковой крючок пулемета, стреляя прямо с бедра в уже сереющую темноту.

- И ты не попадайся мне! – Услышал он далекий крик и хиленькую очередь из «Борза» Хасана.

Их перестрелка сыграла сигналом к залпу «ГРАДов». Вадим посмотрел в сторону развалин аула. Через минуту на его месте запылал сплошной пожар. И в розовеющее на востоке небо стала медленно подниматься еще одна гора – черного густого дыма... Он перевел взгляд с пылающих развалин на горящую машину. Дым от нее мешался высоко в небе с дымом от аула. Вадим сел на землю. С пулеметом на коленях, обхватив голову руками и раскачивая ею из стороны в сторону, стал с ненавистью повторять одни и те же слова:

- Проклятая война!.. Проклятая война!.. Проклятая война!..

в начало

ПОД БОЛЬШОЙ МЕДВЕДИЦЕЙ

Гозданкеру А. Я.

Было утро выходного дня, около восьми часов. За окном еще серо. Но для прапорщика Василия Запихайло время это далеко не раннее. Двенадцать лет беспрерывной армейской службы, включая и два года срочной, выработали привычку вставать рано. Сейчас ему выходной был в тягость. На боевом дежурстве у пульта связи, глубоко под землей, было бы легче. Там была работа, которую он хорошо знал. Она требовала концентрации внимания, полной сосредоточенности и абсолютной отдачи. А это ему было сейчас позарез необходимо. Ибо сердце его стучало теперь с перебоями, мучила бессонница и лезли в голову мрачные и злые мысли. Причина этому была веской. Неделю назад от него ушла жена. И не ушла даже, а просто сбежала с зампотехом. Уволившимся в запас, пузатым, лысоватым майоришкой в полтора раза старше его.

Сейчас Василий лежал на солдатской койке (всю мебель и пожитки беглецы прихватили с собой), лежал с потухшей сигаретой в зубах и в тысячный раз прокручивал в голове все происшедшее, и силился понять психологию женщины. Но понять ее, видно, было выше его сил, и он в очередной раз, поднявшись во весь свой высоченный рост, направил огромные босые ступни к обшарпанному столу, подаренному соседями. Налил в кружку очередную порцию спирта, выпил не спеша и, причмокивая, запил из чайника; положив на хлеб кусочек холодной тушенки, направился к окну.

Вид гарнизонного поселка был скучен и уныл. Черными пятнами на сером фоне проступали деревянные жилые и административные бараки. А за ними расплывались в тумане грязно-фиолетовые сопки. Низко над землей мчались напитанные влагой тяжелые облака. Во дворе гулял только ветер, мотая бельевыми веревками и давя на стекло. А по металлическому карнизу звонко барабанили тяжелые редкие капли. И это в начале ноября, когда в здешних краях должна вовсю свирепствовать зима. А эта странная оттепель держится уже неделю. Кое-где на сопках и в поселке дождь съел почти весь снег.

«Метаморфоза какая-то, - вспомнил прапорщик полюбившееся словечко. – Как Ольга сбежала, так и зиму с собой будто увезла... Вот, стерва! – не выдержал Василий. – Но ладно бы с молодым, а то с пенсионером!.. Хотя, дело понятное. Простой расчет. Квартира у него в Свердловске. Пристроится где-нибудь завгаром, плюс пенсия офицерская. И будет она ему рога наставлять и думает, заживет счастливо и весело. А со мной, видите ли, скучно. Я ревнивый. Я жадный. Я ворчливый. Я этот... Как его? Бука! Так она обозвала меня в своей прощальной записке. И что это еще за бука? Ну, если я бука, то ты, Оленька, уж точно сука! Ведь года со мной не прожила! У меня и контракт в мае заканчивается, и не продлят уже. Офицеров, и то сокращают. Что ж я дома землякам-то скажу? Ведь какую свадьбу закатили! Какие расходы с матушкой понесли! И самое главное-то! Вторая уже сбегает! Е-мое! Что за бабы пошли?! Все, что ль, метаморфозки такие?!»

Снова тяжело вздохнув, он решительно направился к столу. Выпив еще дозу и забыв закусить, уставился на грязную, с выцветшими обоями стену. Из ствола охотничьего ружья, висевшего на ней, выполз наглый, упитанный, рыжий таракан. Вокруг ружья, на приличном расстоянии друг от друга по периметру стены, торчали гвозди.

- Шкура! – зло процедил сквозь зубы Василий. – Какая шкура! А?! И ту увезли молодожены! Мать вашу! А мне одних тараканов оставили! Какое имели право?! А?!

По огромному светлому пятну на стене можно было догадаться, что на ней действительно висела порядочных размеров медвежья шкура.

- Я добыл! Я выделывал! – застучал себя в грудь охотник. – А они – как свою собственность! Теперь этот обалдуй, который, кроме стакана в руках ничего держать не умеет, хвастать будет перед штатскими, какой он медвежатник! Эх! Она еще хлебнет с ним горя! Она еще не знает, какой это алкаш и баламут! И какой дурак – пьяный! Узнает, да поздно будет!

Тут его мысли прервал стук в дверь. Армейская интуиция подсказала опасность. И он, схватив бутылку со спиртом, опрометью бросился к порогу, всунул ее сначала в сапог, накрыл портянкой, и только потом открыл (спирт-то ведь казенный). И, как оказалось, конспирация была не лишней. Ибо явился к нему, нежданно-негаданно, сам командир части!

- Здорово, Василий, - перешагнув порог, протянул с улыбкой руку гость.

Полковник был плотным, абсолютно седым, с лиловым лицом и плутоватыми, слегка мутными, голубыми глазами.

- Отдыхаешь?

- Ага, товарищ полковник, - стараясь не дышать в сторону командира, ответил Василий.

- Ну прости, что побеспокоил в выходной. Дело, брат, неотложное – государственной важности, – уже с озабоченным лицом проговорил командир части. – Ты ведь знаешь? К нам скоро комиссия из Москвы прибыть должна.

- Так точно, знаю.

- А чтоб все было чики-чики, что нужно? Ну-ка, ответь, ты ведь не зеленый боец.

- Нужно встретить, как полагается. Ну и... Проводить тоже соответственно. На уровне.

- Правильно. Молодец. Угодить – одним словом. А угодить на этот раз будет легко, - похлопал по плечу с довольной улыбкой полковник Василия. – Им шкура медвежья нужна, Вася! Только и всего. А мне разведка донесла, что ее им пока нигде в округе не предоставили. Так что нам и карты в руки. Есть повод отличиться. – И опять радостно рассмеялся.

- Так, где ж ее взять-то, товарищ полковник? – искренне удивился Запихайло.

Смех и радость будто сдернули с лица матерого вояки.

- А у тебя разве ж нет? – закрутил головой полковник, оглядывая растерянно абсолютно пустую комнату. – А мне говорили, докладывали...

- Была, да сплыла. Пока на дежурстве был... Увезли... Эти...

- От баламут! А?! И здесь нагадить успел! – ударил со злостью кулаком в ладонь полковник. – Слушай, Василий. А давай я его посажу. Он, оказывается, с документацией намухлевал. И движков на складе не хватает. А?

- Да нет, что вы. Не надо.

- Ну, а раз не надо, дуй тогда на охоту. Ты ж у нас лучший медвежатник. Каждую зиму по десятку, наверное, их заваливаешь.

- Что вы, товарищ полковник. За всю службу всего десять взял.

- Ладно, не скромничай, Василий. Вот, держи пока аванс.

И на глазах у изумленного хозяина достал из своего необъятного портфеля и поставил на стол трехлитровую банку спирта.

- Ну, че замер-то, прапорщик? Команды «смирно» не было. Я такой же мужик, как и ты. Все мы тут на «точке» с одного котелка едим и с одной фляжки пьем. Так-то, сынок. А ну-ка, налей по чарочке, я тебе кое-что сказать должен.

Взяв кружку и глядя в глаза Василия, полковник проникновенно произнес:

- Вот сколько тебе годков сейчас, Вася?

- Тридцать.

- А когда мне было столько же, от меня уже три жены сбежало. Вся карьера в «тар-тара-ры» из-за них. Всю службу по «точкам» да «северам» мыкаюсь. И ничего, сейчас на шестой женат. И, как видишь – живой. Знаю. Знаю, как ты переживаешь сейчас. Но не вини себя, Вася. Не от нас они бегут. А от условий нашей жизни. И их тоже винить нельзя. Ну какой с баб спрос? Мы хоть выпьем, нам и полегчало. А им каково? Так что нос не вешай. Мы - люди казенные: нанялись – продáлись. А вот бери-ка лучше ружье, да иди погуляй по воле. И мозги проветришь, и пользу нашей части принесешь. А пять дней, я думаю, тебе на медведя хватит. Ну, ни пуха! – поднял он кружку.

- К черту, - по инерции продолжил Василий.

- Да? Ну, тогда я пошел к своей шестой. - С этими словами он выпил свои неразбавленные сто грамм и, понюхав хлеб и аппетитно захрустев четвертинкой лука, решительно направился к выходу. А Василий в растерянности засеменил за высоким гостем.

- Товарищ полковник, товарищ полковник? А-а-а-а погода?

Повернувшись в дверях, полковник уже властно произнес:

- Добудешь шкуру, тут же летишь в отпуск – раз! В мае продлю тебе контракт – два! Присваиваю тебе старшего прапорщика и повышаю в должности – три!.. А погоду я обещаю. Сводки я уже смотрел. Завтра снова зима. Мороз и снег я тебе гарантирую.

Это были его последние слова, после которых он четко развернулся через левое плечо и почти строевым протопал по пустому коридору барака на выход.

Делать нечего. Просьба начальника в армии приравнивается к приказу. «А может, и действительно, на свежем воздухе полегчает?..»

Уже вечером, все подготовив к охоте и собрав рюкзак, Василий сходил к другу-старшине за лайкой Угрюмом. Этот пес оправдывал свою кличку. Сильный, злобный и независимый, он и хозяину-то не очень подчинялся. Но в охоте на зверя был очень хорош. Угрюм знал, что Василий берет его только на медведя, а потому всегда ходил с ним в тайгу с желанием.

Ночью Василий несколько раз вставал и подходил к окну. Полковник не обманул, ветер ослабел и подул уже с севера, морозец подсушил землю, а к утру посыпал с неба меленький снежок...

Встали они с псом очень рано и из дома вышли в полную темноту. Как и каждый охотник, тем более медвежатник, Василий был страшно суеверен. Сейчас он очень боялся встретить на пути женщину. Ведь тогда удачи не видать. Но ни женщина, ни черные кошки, им не попались. А вот бачки, которые везли им навстречу на салазках бойцы, оказались доверху наполнены водой, а это уже к удаче!

Идти было легко, хотя и немного скользко. Снегоступы придется надевать только в низинах, где снегу всегда много и он рыхлый. До места охоты можно было добраться только пешим. Василий обычно доходил до него за полтора дня. Приходилось преодолеть не одну сопку. И хотя вся дорога была нелегкой, самым трудным был последний участок пути, когда нужно было продираться через буреломы и валежник, поднимаясь вверх по высохшему руслу петляющего безымянного ручья, который про себя Василий называл «Медвежьим». Этот медвежий угол Василий держал в секрете. Нашел он это место случайно, когда забрел сюда, еще плохо зная здешнюю тайгу. Тогда, блуждая, он чуть не провалился в древний шурф, коих много потом обнаружил у истоков этого ручья. Их вырыли лет сто назад, а может, и раньше, старатели, искавшие здесь самоцветы. Многие шурфы сохранились и были довольно глубоки. Их-то и облюбовали ленивые медведи. Чуть подработают на свой лад, и берлога готова. Не было потом зимы, чтобы Василий не находил в этих местах одну, а то и две занятые мишками зимние квартиры.

Василий шел по привычному маршруту, не замечая красоты преображающейся с рассветом тайги. Даже вырвавшиеся из-под снегоступов с характерным урчаньем рябчики не вывели его из полной погруженности в себя. Впрочем, и Угрюм на них не среагировал. Его интересовал только крупный зверь.

Сейчас охотник думал о прожитых тридцати годах и пытался подвести кое-какие итоги. Началась его жизнь, вроде бы, с хорошей приметы – родился в рубашке. Хотя мать и рассказывала, что он чуть не задохнулся от этого. Расти ему пришлось безотцовщиной. Отец бросил их с матерью, когда Василий был еще крохой. Жить было трудно. Мать часто болела, и ему рано пришлось познать труд. Но сейчас он считал, что все в его судьбе сложилось как надо, ведь многое умел, и в армии ему было всегда легче, чем остальным. Правда, в детстве у него не было никогда велосипеда, не до него было. Каждая копейка в доме ценилась и береглась. Но зато теперь знал цену заработанному рублю. И любил больше складывать деньги, чем тратить...

Василий машинально после спуска преодолевал подъем, а мысли все ворошили прошлое. Мечта о велосипеде с возрастом переросла в мечту об автомобиле. Любовь к технике была у него в крови. Но попробуй, купи его в деревне, если ты работаешь не в конторе. И, может быть, и эта мечта осталась бы мечтой, если б ему вдруг не повезло. Призвали его на срочную службу в армию – за границу, в Польшу. Там он узнал, что военные в «загранке» получают две зарплаты. Одну в Польше, другая шла в Союзе. Он очень старался служить. Очень. И его усердие заметили и оставили на сверхсрочную, по контракту. Появилась возможность честно заработать на машину. Василия послали в Союз, откуда, окончив курсы прапорщиков, он снова вернулся в Польшу, но ненадолго. На Родине начались большие перемены. Войска из-за границы стали уводить. И он попал на далекую сибирскую «точку». Хорошо, хоть северный коэффициент шел. С каждой зарплаты Василий треть посылал матери, она складывала их на сберкнижку, и когда сумма была уже приличной, они все «сгорели» в одночасье, как, впрочем, и вклады всех граждан страны. Погоревал Василий, да взялся копить снова, наказав строго мамаше, чтоб деньги складывала уже дома. Но пришла пора женитьбы, а значит, и трат. Пора-то собственно настала эта давно, но Василий держался. Держался именно из-за денег. Терпел до 25 лет. Но терпение иссякло, сколько можно молодому здоровому мужику без женщины, ведь на «точке» они в страшном дефиците...

Тут ход его мысли прервал злобный лай Угрюма. Они уже спускались с сопки по довольно пологому склону, а снизу, метрах в ста, поднимался к ним навстречу охотник из аборигенов. Об этом нетрудно было догадаться по меховой одежде из оленьих шкур. Он мог быть и хант, и манси, и якут. Но для Василия они все были «шатуны», он их недолюбливал, считая алкашами и бездельниками. Василий остановился и сплюнул в снег. Встречу с таким бродягой он считал дурной приметой. Даже на лыжню их наткнуться. Они будто удачу его на свою сторону перетягивали. Да и, дело понятное, тайга – их дом родной. А дома, как говорится... В душе же, конечно, и они недолюбливали всех пришлых чужаков: геологов, нефтяников, военных, нагло и бесцеремонно хозяйничающих в их лесах.

Угрюм молча и по-деловому обнюхивал шатуна, который был в два раза меньше Василия ростом, но возраста совершенно неопределенного. Лицо его было круглым, плоским, и явно пропитым. Зато все цвело и улыбалось, покрывшись множеством веселых лучиков-морщинок. Наконец, окончив досмотр, пес удовлетворенно вильнул хвостом.

- Холос собак. Осен холос, - начал с комплимента охотник. – Лет пятьс ему, однако?

- Не знаю. Мне до лампочки, сколько ему лет.

- Ну здолово, военный, - протянул руку, все так же улыбаясь, абориген.

По бушлату, шапке и ремню Василия тоже нетрудно было догадаться, кто он.

- Здорово, шатун, - нехотя протянул руку и Василий.

- Зацем сатун? Сатун миска бывает. Моя Федя зовут.

- А по мне хоть Чингачгук. Все равно вы все шатуны и одеколонщики. Спорим, что к нам в часть идешь одеколон добыть?

- Так, однако, - согласился Федя. – А посем знаес?

- Я все ваши повадки за восемь лет выучил. Только и забот у вас по гарнизонам шататься, «деколон» или «спилт» добывать.

- Зацем ругайся? А твоя не пиет?

- Моя пиет, - передразнил Василий. – Но моя и служба тащит. Пока вы спирт лакаете, армия вас денно и нощно от врагов охраняет.

- От какой вараги хорони? Не знаем, - искренне пожал плечами Федор.

- От мирового империализма! Метаморфоза ты темная! А в городок зря идешь. Одеколона и у командира части уже нет. Вы весь скушали.

- Деколон нет. Мозет, спилт есть. Спилт, однако, тозе холосо. Спилт доставай, к братке в гости айда. Братку угосяй – приятный делай. Братком год не видилис.

- Да ты слопаешь все по дороге, до братки своего.

- Мал-мал слопаю, однако. Мал-мал братке принеси, - ни грамма не обижаясь, отвечал Федор. – А у тебя нет, однако, спилт?

- Однако, есть. Да не про твою честь.

- Зацем строгий такой? Зацем сыбко не веселый? Селовек в тайга сыбко не веселый ходи – плохо. Селовек грустни – плохо слысы, плохо – види. Плохо – стириляй.

- Покаркай мне!

- Не надо каркай? Не надо, - согласился Федор. – Бери куниса тогда. – Он проворно достал из своего мешка шкурку хорошей куницы и протянул Василию. – Куниса бери. Спилт давай.

Василий брезгливо потрогал ее, помял и, сморщившись, небрежно отдал обратно.

- Мочой, небось, выделывал?

- Зацем масей? Квасцы выделай.

- Ага, квасцы. Ты их в глаза-то видел когда-нибудь? И вообще додумался, охотнику шкуру предлагать. Да я сам любую себе добуду. Эх ты, Федя-Чингачгук, - постучал выразительно Василий по лбу и, больше не взглянув на охотника, продолжил свой путь.

А Федор долго смотрел ему вслед и не понимал, почему можно быть таким недовольным в такой прекрасный день. Когда у тебя, тем более, есть спирт.

Василий же вновь углубился в анализ своей жизни. Его первая жена – Анжела, как впрочем и Ольга, сразу не понравилась матери. «Сынок, - говорила она, - тебе разве такую пигалицу надо? Она же как подросток. Что ты с ней делать будешь, такой здоровущий?» А Василию очень она нравилась. Была она такой миниатюрной, легкой, стройной, глазастой, как куколка. Он обнять-то ее боялся по-человечески, как бы не повредить чего.

Познакомился он с ней во время отпуска. В городе. Занесло его в зоопарк. Выпив пива, он ходил между клеток со зверьми, что покрупнее, и, как охотник, прикидывал, к примеру, каким калибром какому из них засадить так, чтоб наверняка. У клетки с медведем ее и обнаружил. Она смотрела, не отрываясь, на здоровенного бурого медведя с восхищением и страхом. Тут он и скажи:

- Не такой уж этот зверюга и страшный, девушка. Я их каждую зиму отстреливаю.

Она перевела свой, с восхищением и страхом, взгляд на Василия. И таковым он, кажется, оставался до последнего дня. Она действительно в двадцать лет оставалась абсолютным ребенком. Ребенком, к тому же, который обожает цирк. И если в зоопарке Василию еще и был какой-то интерес бывать, то в цирке – никакого. Там он скучал даже тогда, когда весь зал надрывался от хохота, глядя на клоунов. Василию же было абсолютно не смешно глазеть на явно нетрезвых крашеных мужиков, которые картавили и кривлялись на арене. (А ведь небось в армии оба отслужили?) Только буфет и выручал. Три портвейна или стакан коньяку помогали отсидеть второе отделение. Два отпуска он провел, из-за жены, буквально в цирке. Дома же ему приходилось чуть ли не все делать за Жанну. Картошина в ее руках казалась огромной и чистилась так долго, что легче было сготовить все самому. Выжать какую-нибудь из его вещей для нее было уже проблематично – не хватало сил. Белье повесить на улице – до веревок не доставала. В магазин же зимой он сам ее не пускал, боялся, что в их лютые морозы она околеет по дороге. Зато... Зато он всегда ее хотел. Она была очень нежна. Василий буквально «улетал» от ее ласк. От ее маленьких нежных ладошек, поглаживающих его волосатую грудь, от детских пальчиков, трогающих его лицо, поцелуев пухленьких прохладных губ. Она обожала любовные игры. Но самый главный для мужчины момент, саму кульминацию, чему все ласки и предшествуют, она не переносила. Всеми правдами и неправдами избегала. То у нее что-то болит, то устала, то ей нельзя, а то и просто расплачется. Короче – дитя, с которым Василий промучился почти два года. Она понимала, что то, чего она давала мужу, было гораздо меньше, чем ему требовалось. И, в конце концов, как-то, уехав к маме, не вернулась, а прислала вместо себя письмо: «Мол, прости, Вася. Но устал ты со мной. Не хочу я больше тебя мучить. Да и цирка в тайге нет. Фамилию оставлю пока твою, на добрую память о тебе...»

Вот и вся любовь. Может, снова замужем теперь? А может, и в цирке работает, как мечтала? Жаль, если фамилию все-таки сменила, ведь как звучало бы – «Знаменитая Анжела Запихайло!»

Вздохнув с сожалением, Василий выплеснул остатки чая в костер. «Ну вот, я уже и чаю напился и даже не заметил этого. Значит, половина пути пройдена и надо снова идти, чтобы до темноты добраться до ручья». Василий впервые за день глянул на небо. Оно стало высоким и равномерно серым. В лесу было абсолютно безветренно. Снег из мелкого перешел в крупные хлопья, и красиво, и плавно опускался на землю и на высоченные ели, тянувшиеся из низины вверх. Охотник вдохнул полной грудью чистый, бодрящий воздух, и впервые за многие дни произнес: «Хорошо». Но тут же сам задал себе вопрос: «А чего ж хорошего?» Ведь впереди одни проблемы. И самая ближайшая – это шкура. Ведь она пока на живом медведе. Его одиннадцатый медведь. А на тринадцатого и министр обороны не смог бы его заставить идти. Ведь ни один из десяти медведей, убитых им, не отдал шкуру добровольно. А сколько охотников сами поплатились своей жизнью, уходя на этого зверя. Самым опасным и роковым считается у медвежатников – 13-й по счету. Ну, а если повезло с ним, то уж восемнадцатый обязательно задерет. Ведь, помимо огромной силы, медведь обладает и мощным интеллектом, не зря его аборигены лесным человеком называют. И убить себя за просто так он позволяет не всегда.

Василий сам был как-то свидетелем, когда нашли в тайге труп пропавшего охотника. Встреча с медведем была для него неожиданной потому, что в стволах его ружья была дробь. Первым выстрелом он не причинил медведю никакого вреда, а только разъярил его. Второй, уже с близкого расстояния, мог поразить зверя, но ружье дало осечку. Медведь подцепил когтистой лапой кожу на затылке человека и стянул скальп с головы ему на лицо. А потом ударом лапы перебил позвоночник, чем облегчил страдания охотника. И в честь одержанной победы, и в устрашение людям выел у него внутренности... А так как медведь любит мясо с душком, он утаскивает порой свои жертвы к воде и зарывает во влажный берег. А дней через несколько устраивает свой ужасный пир. От этих мыслей и воспоминаний у Василия мурашки побежали по коже. Хоть и на одиннадцатого пошел Василий, а на душе повисло недоброе предчувствие. Да и откуда знать косолапому, что он всего лишь одиннадцатый? А не тринадцатый, к примеру?..

К ручью подошел Василий, как по расписанию. До темноты оставалось времени только к ночлегу приготовиться. Дров вокруг было море, и Василий скоро натаскал хвороста и лесин, которых с лихвой хватит до утра. Ночевку он делал всегда в одной очень удобной ложбине, не продуваемой ветром ни с какой стороны. Василий разгреб снег и на мягкую подстилку из листьев расстелил походный легкий матрасец с поролоном внутри. Перед собой развел костер и стал готовить ужин для себя и собаки. Угрюму варил кашу с салом, а себе пристроил к огню банку с тушенкой разогреваться. Пока каша густо забулькала и зачмокала в котелке, костер обступила со всех сторон тьма. Кто ночевал в лесу знает, как ночь преображает его. В розовых дрожащих отсветах огня видны лишь ближние ряды деревьев, которые то подскакивают к костру, то удаляются от него. В зимнем таежном лесу стоит абсолютная тишина. Небо видно лишь небольшим куполом, сжатым голыми кронами деревьев. Человеку в такой обстановке кажется, что он один во всем свете. Весь цивилизованный и урбанизированный мир становится далеким и нереальным. Зато другой, невидимый и кажущийся маловероятным при дневном свете, мир мистики, духов и враждебных сил тьмы, подступает к человеку, пробуждая в нем неуверенность и страх. Это наверняка испытывает каждый, хотя и не каждый в том сознается. Присутствие рядом живой души разбавляет страх, живые души тянутся друг к другу. «Как хорошо, что рядом Угрюм», - подумал Василий. «Как хорошо, что рядом Василий», - думал, наверное, Угрюм...

Сняв котелок, Василий разбавил густую кашу снегом, заодно охлаждая ее. И вскоре Угрюм аппетитно зачавкал, с благодарностью кося на Василия умными глазами. Как и любого мужика, спирт во фляжке, мирно лежащей в рюкзаке, очень искушал Василия. Ну как не выпить с устатку, да голодному, да у костра с бурлящей благоухающей банкой тушенки? Очень хотелось, но... Завтра ожидала встреча с опасным противником, а потому даже малая доза могла ослабить реакцию в самый ответственный момент, и тогда неизвестно, чья шкура кому достанется. Пришлось поужинать, прихлебывая только чайком. Покурив после еды, Василий подложил еще пару бревен в костер, хотя и так было жарко, и попытался уснуть. Но ему не спалось, как будто перед боем. Сердце тревожно стучало в груди, и время от времени он тяжело вздыхал. То ли побег жены продолжал мучить его, когда он вроде даже и не думал о ней. То ли это проклятый медведь, которого он, может, и не встретит даже, так разволновал его. Василий терялся в догадках, но знал точно, что такого с ним никогда не было. Ведь на его счету уже десяток медведей. Да и по берлоге охота не сложная. Все козыри на руках у охотника. Медведь дремлет в неведенье, когда охотник и место для стрельбы уже выбрал, и снег вокруг утоптал, и курки взвел. Да и натыкается косолапый, покидая берлогу, не на охотника, а на разъяренную лайку, полностью отвлекающую все его внимание на себя. Пока же он с ней разбирается, охотник может вложить в косолапого несколько смертельных зарядов. Чаще хватает и одного. У Василия в большинстве случаев так и было. Другое дело, если медведь стреляный и не спешит выходить из берлоги, а сначала оценит обстановку из нее и, определив, от кого исходит наибольшая опасность, молниеносно выскакивает из укрытия, бросаясь именно на охотника! Вот это уже действительно страшно, промах подобен смерти!..

Когда же Василий, наконец, уснул, то сон, который он увидел, тоже был о медвежьей охоте. Нашел будто он во сне берлогу, как всегда дерево присмотрел, за которым встать, и начал снег уже утаптывать. Как вдруг раздался визг собачий! Обернулся и увидел, как огромная лапа медвежья Угрюма в берлогу загребла. Что делать?! Куда стрелять?! Вдруг лапа эта снова высовывается и к Василию уже тянется! Прицелился Василий и ждет, когда же сам медведь покажется. Лапа уж рядом, а медведя все нет. Понял во сне Василий, что медведь этот не обычный, а такой вот длиннолапый. Взял тогда, да и выстрелил в нее. А она только дернулась и быстрее к нему потянулась. Удивился Василий, что дробь почему-то в стволах у него. Со второго хотел с близи садануть, но осечка вышла. А лапа уже над головой его когти выпустила. Отскочил, от нее увертываясь, Василий, да вдруг в яму какую-то провалился. Яма просторная и вонючая. И сопение рядом чье-то. Понял Василий, что в берлогу он к длиннолапому провалился, и от этой догадки ужасной, и оттого, что ружья в руках уже не оказалось, тут же и проснулся.

Наверное, он кричал во сне, потому как Угрюм подбежал к нему и сделал комичную, вопросительную морду. «Фу, - тяжело выдохнул Василий, держась за бухающее сердце. – К чему этот сон? Да уж явно не к добру», – ответил тут же сам себе.

А пса успокоил:

- Ничего-ничего, Угрюм, мы еще попробуем печенку этого длиннолапого.

Угрюм поверил и улегся на прежнее место. Василий подложил дров, посмотрел на часы – треть ночи миновала. Снова улегся поудобней, повернувшись к огню замерзшей спиной, и снова уснул, но снов уже не увидел.

Утром Василий позавтракал чаем с сухарями. Угрюму тоже достался только крупный сухарь. Заморив червячка, охотники двинулись вверх по ручью к медвежьему углу. По пути на огромной ели квокала, искушая Василия, копылуха – самка глухаря. Эта крупная птица в другое время была бы отличным трофеем, но сейчас стрелять нельзя. Медведь спит чутко и далекое может услышать. Снег идти перестал. Небо было ясным, морозец легким.

Через пару часов они почти добрались до первого шурфа. Василий в десятый раз проверил ружье. Посидел на пеньке, отдышался, покурил и двинулся дальше. Угрюм узнавал местность и тоже волновался. На этот крайний шурф Василий не очень надеялся, ибо из него никогда еще не поднимал медведя. Был он широк и глубоковат, наверное, для них. За этой яминой начиналось целое нагромождение из поваленного леса. Даже зверю пробраться в нем было нелегко. Это место Василий обычно обходил по крутому берегу в обход. Но что это?!. Именно у глубокого шурфа вздыбилась шерсть у пса. Он глухо зарычал в сторону сугроба над ямой и хотел уж гавкнуть, но Василий не дал, ударив его слегка по морде рукавицей. Пес не обиделся, а понял, что нужно соблюдать тишину. Василий заволновался как никогда. Опять проверил патроны в стволах, пули ли там? Ну, конечно же пули, что же еще? Метрах в 25 от берлоги (а теперь было ясно, что это она), Василий выбрал дерево, из-за которого удобно будет стрелять. Притаптывая снег вокруг него, он старался не вставать к шурфу спиной. Вспомнив сон, на всякий случай походил даже вокруг: «А нет ли рядом еще ямы?»

После того, как раз десять приложился к взведенному ружью, целясь в черную дыру на вершинке сугроба, достал наконец взрывпакет. Поджег короткий запальный шнур и очень удачно бросил. Пакет зарылся в снег рядом с отдушиной. Угрюм в нетерпении разгребал под собой лапами, грозно рыча в сторону сугроба.

Раздался взрыв! В воздух взметнулись клубы снежной пыли, и из нее, как всегда неожиданно, выкатился медведь, нырнул под лесину и скрылся в буреломе. Все произошло так быстро, что Василий даже не успел поймать его на мушку. Удаляющийся лай говорил о том, что Угрюм преследует косолапого. Василий ловко нырнул под ту же лесину, что и медведь, потом еще под одну, затем пришлось перелезть через несколько огромных поваленных стволов, было скользко, он спешил, царапался и цеплялся одеждой. Но лай собаки был все ближе. Значит Угрюм прижал медведя к тупику и не дает уходить. Вскоре Василий увидел зверя. Он действительно прижался к завалу спиной и, как-то нехотя и лениво, отмахивался от разъяренной лайки. Медведь был молодой, некрупный, и пес позволял себе довольно близко подскакивать к мишке, пытаясь укусить его. Завидев же Василия, он осмелел еще больше и напористей повел свои атаки. Произвести точный выстрел в почти неподвижную мишень с близкого расстояния было несложно. Медведь плавно повалился в сторону Угрюма, зарылся в снег мордой, гребанул несколько раз лапами и затих. Его торчащие уши говорили о том, что он мертв. Василий перезарядил ружье и подошел к зверю, соблюдая все-таки меры предосторожности. Но все в порядке. Одиннадцатый медведь взят. Пуля попала в грудь и возможно задела сердце. А сон оказался ничего не стоящей чепухой. Пес дал волю своим чувствам и, со злобой и урчаньем, потрепал мишку за задние лапы. Молодая медведица обладала далеко не лучшей шубой. Ей, видно, доставалось от сородичей. На шкуре были плеши и рубцы от шрамов. «Жидковата шкурка, - подумал Василий. – Ну, да это уже не мои проблемы. Ведь дареному коню, как говорится...»

Шкуру надо было снимать, пока зверь не остыл. Он уже взялся было за нож, как вдруг услышал визг Угрюма. Не лай, а именно визг! Только сейчас он заметил, что собаки нет рядом. Следы Угрюма вели обратно к берлоге. «Угрюм! Угрюм!», - позвал Василий... Тишина. Ни звука... Снова у Василия тревожно забилось сердце. С ружьем наизготовку он бросился к берлоге. Прямо на выходе из бурелома, под первой нависшей лесиной, он и обнаружил пса. Вернее, его изуродованный труп в алом снегу. По следам Василий прочитал все происшедшее. Как только они с Угрюмом скрылись в буреломе, преследуя молодую медведицу, из берлоги вышла еще одна – матерая и очень крупная. Она изучила следы охотников, обошла дерево, за которым стоял Василий, и даже вставала на задние лапы, обнюхивая висевший на дереве рюкзак. Услышав выстрел, она не бросилась сразу наутек, а наоборот, пошла на звук. Угрюм, заподозрив что-то, летел назад без всякой предосторожности. Медведица первой увидела его и, подкараулив на выходе, подмяла его лапой и в одно мгновение разорвала ему глотку своими мощными челюстями. Услышав голос человека, она бросилась прочь огромными махами вниз по ручью.

«Ну, сука! Ну, метаморфозина проклятая! – Ударил со злостью по дереву Василий. – Не уйдешь теперь! За Угрюма обязательно шкуру спущу!» Он бросился по горячим следам в погоню. Долго медведица по ручью уходить не пожелала. Раздражали, видно, следы охотников. Она сошла с них и ударилась в густой ельник по правому берегу. В этот ельник и с собакой соваться было бы опасно. «Надо поостыть», - подумал Василий. Да и рюкзак впопыхах на дереве оставил, он решил вернуться и спокойно составить сначала план действий.

Возвращаясь обратно, ругал себя за промашку. Первым из берлоги выскочил пестун. Можно было предположить, что в берлоге осталась ее мамаша. Медведица ведь залегает иногда с молодой самкой с прошлогоднего выводка, оставляя ее нянькой для своих будущих медвежат. Но разве он знал, что выскочила самка, а не самец? Нет. Его вины в происшедшем не было. Просто вмешался, как это часто бывает на охоте – Его Величество Случай...

Поднятый с берлоги медведь уже не ложится второй раз. Он становится шатуном. И теперь, хочешь не хочешь, надо идти за этим 12-м. Долг каждого охотника уничтожить шатуна, который, не будучи приспособлен к жизни в зимнем лесу, становится опасным для людей.

Вернувшись к Угрюму, Василий похоронил его. То есть просто свалил его тело в берлогу. Одел рюкзак и поспешил к ельнику, чтоб обойти его и продолжать преследование не мешкая: ведь если пойдет снег, он потеряет шатуна. Подойдя к ельнику, он с изумлением обнаружил,по следам, что медведица вышла из него в том же месте, где и зашла, и даже прошла несколько метров по следам Василия, а потом перебралась на левый берег ручья и ушла по распадку. «Да, - подумал Василий. – С этой будет не просто. Слишком умна и коварна...»

Василий был родом с Новгородчины. В их лесах тоже водится медведь. И с детства он слышал немало историй, баек и поверий, связанных с этим интересным зверем. Уходя по малину, например, бабы из новгородских сел всегда старались уговорить идти с собой беременную женщину. Зачем вроде? А вот затем, что с беременной медведь не трогает. А сразу же уносит ноги из малинника. Как он определяет ее присутствие, и почему это так действует на косолапого, пока остается тайной. Или вот, случай с медвежатами. Два села, рядом расположенные, Овсянки и Лужково, стада свои пасли на одних лугах. Пастух с Овсянок нашел двух малых медвежат в лесу и притащил в село. А оттуда их в город определили. Так медведица потом давай мстить Овсянкам. Стала коров их задирать. И ни разу не ошиблась, ни одной коровы из Лужков не зарезала. Как она это определяла, тоже не понятно.

Василий шел по следу шатуна, зная, что крепчающий мороз играет ему на руку. Ведь лапы зверя не приспособлены к низким температурам, и резвость его должна была скоро поубавиться. Лишь бы снег не пошел. Ближе к вечеру, когда стало еще холоднее, Василий стал находить все чаще остановки медведицы. По следам было видно, что она дерет свои замерзающие лапы, оставляя клоки шерсти и капли крови на снегу. Она подолгу задерживалась, вглядываясь назад, но убедившись, что погоня не отстает, снова продолжала бег. До самой темноты Василию так и не удалось увидеть ее хотя бы издали. За день он страшно проголодался и устал. Зная свою прекрасную физическую подготовку, он подумал, что другой бы давно уже не выдержал бешеной погони и бросил эту затею. Но ему отступать было нельзя. С пестуна уже, при всем желании, не снять примерзшую шкуру. А с пустыми руками возвращаться никак невозможно. Как объяснить, где тогда Угрюм? Два без пользы загубленных медведя для рачительного Василия было слишком много. И потом, большая шкура этого двенадцатого медведя открывала перспективы на будущее, в котором зияли пока одни вопросы.

Ночевать Василий решил посреди большой поляны. Не до комфорта. Главное, чтобы обзор был. Кто знает эту дуру, что у нее на уме? Василию пришлось немало потрудиться, чтобы свалить несколько елей. В темноте это делать, ой как, неудобно. Ветки колются, иголки при каждом ударе топора сыплются сверху и забираются под одежду, да и неприятно возиться в кромешной темноте среди густых елок. Василию иногда казалось, что он ощущает ее тяжелый, звериный взгляд...

На еловом лапнике лежать было довольно мягко и удобно. От тепла костра потянуло сразу в сон. «А что же станет, когда я поем? Вообще тогда буду дрыхнуть, как пожарная лошадь? Как плохо все-таки без собаки. Остался я без часового и разведки, если на дела военные перевести».

Опять забулькала в банке тушенка. И это «буль-буль» снова напомнило о спирте. Но если уж вчера надо было сдержаться, то сегодня – тем более. Ужин опять был под чай. И хотя тот был крепким и черным, как деготь, Василий провалился в сон, будто в яму. Мало того, и во сне, который увидел, тоже в яме оказался. Виделось ему продолжение вчерашнего сна. Снова он в берлоге длиннолапого очутился. Только знал он теперь, что длиннолапый – огромная медведица. Не успел он испугаться и что-либо сообразить, как услышал страшный рев. И тут же из темноты к нему две лампочки зеленые приближаться стали. Это глаза зверюги так светились. Она шла к нему на задних лапах. И была такого роста, что нож охотничий, который держал в руке Василий, показался ему зубочисткой. Глазищи зеленые приближались, рев нарастал и будто прижал Василия к земле. Но самое страшное было впереди. Сквозь рев этот ужасный стало прослушиваться еще и жуткое верещание чье-то, поскуливающее подвывание, наполненное такой злобой, что мороз пробегал не только по коже, но и по всем нервным окончаниям. На уровне живота медведицы зажглись неожиданно еще два огонька. Тут и наступил самый жуткий момент. Резанула Василия догадка, что это и есть роковой, тринадцатый медведь! Медвежонок в утробе матери, который еще не рожден, но уже полон злобы и ненависти к человеку, пришедшему убить его мать, а значит, и его. Такого страха Василий перенести не мог, и в ужасе проснулся!

Ружье с его колен сползло в снег, костер почти прогорел, тело его трясло не то от холода, не то от страха. Он хотел, было, подбросить быстренько еловых лап в костер, да быстренько не получилось: отлежал правую руку. Когда огонь все-таки вспыхнул с новой силой и треском, Василий услышал вдруг недовольный короткий рык и удаляющиеся тяжелые шаги по скрипучему снегу. Он опрометью схватил ружье и выстрелил дуплетом в темноту на этот шум. После оглушительного грома в ночном лесу снова воцарилась тишина.

До рассвета Василий больше не уснул. Он торопил время, чтобы скорее осмотреть следы, надеясь увидеть кровь. Ведь бывает – везет по дурочке, может, зацепил ее случайно?

Но надежды не оправдались. В зверя он не попал. Зато следы подтвердили, что медведица действительно подкрадывалась к нему. И только огонь остановил ее. Снова пробежал озноб по телу Василия: «Кто же на кого охотится, черт побери?!» Даже мелькнула мысль: «А не повернуть ли в часть?» Но он тут же отогнал ее. Капитулировать перед зверем?! Какой же он тогда воин? «Кто-нибудь» – была его любимая поговорка, которую он повторял, когда было ему трудно: «Кто-нибудь, только не я. Кто-нибудь сдастся, испугается и повернет. Только не я. Не я. Не я!..»

И он опять ринулся в погоню. Все проблемы его личной жизни отошли на задний план. Теперь была лишь одна – уничтожить эту зверюгу! Проклятую двенадцатую с роковым тринадцатым в утробе. На то, что он существовал, указывали глубокие борозды в снегу от живота медведицы. Тяжеловато ей в таком положении выдерживать погоню, но, наверное, именно тринадцатый и придавал силы бороться за свою и его жизнь.

К полудню хитрая медведица опять забралась в густой ельник, сдавленный с трех сторон крутыми склонами сопок.

«В школе учили, что у зверей инстинкты одни да рефлексы, - проворчал про себя Василий. – Хрен вот вам, умники ученые! Зверь все понимает, он мыслит, хитрит и прикидывается, как ему надо. И у него тоже своя стратегия есть. Он, может, еще и поумнее человека иногда. Метаморфозка эта, похоже, понимает, что я ее хоть и преследую, да все-таки побаиваюсь. Знает стерва, что в дебри эти не сунусь. Отлежится днем, а ночью ноги сделает. Ведь холод не даст долго на месте топтаться. Только в движении теперь ее жизнь».

Василий отошел подальше от ельника и устроился под одним из крутых склонов сопки. Скала хорошо защищала от усиливавшегося западного ветра. «Здесь и заночую. Сзади моим щитом будет скала, а спереди ночью кострище побольше разведу. Если она и выйдет, то по темноте. С рассветом продолжу погоню. Если же до завтра не даст о себе знать, значит, ушла каким-то иным путем. Кто знает? Может, и есть за ельником какой проход? Что тогда?.. А вот тогда я имею полное право возвращаться в поселок. Значит, не судьба. Вернусь тогда к пестуну, нарублю мяса и хотя бы этим докажу, что на охоте был, а не пропьянствовал все эти дни». Василий поймал себя на мысли, что последний вариант его устраивал даже больше. «А действительно, сколько можно мотаться по тайге и спать в снегу? Да и спал ли я вообще?»

Весь день, что бы ни делал Василий, не снимал взведенного ружья с плеча. Спать хотелось страшно, но перспектива быть съеденным все-таки побеждала сон. Дров Василий натаскал, наверное, на неделю. С темнотой разжег такой костер, что, казалось, и скала за спиной разогрелась, словно сковородка. Василий чувствовал себя печеной картошкой. Зато уснуть в такой парилке было невозможно. Протерпел он жару и борьбу со сном до полуночи. Неизвестно, что было бы дальше, если бы вдруг Василий не услышал грохот над собой! Вскочил на ноги. Не успел еще ничего понять, как в метре от него пролетел огромный камень, врезался в костер, разбил его и ухнул об землю, заставив ее задрожать. В этот миг сверху из темноты раздался страшный и, казалось, досадный рев медведицы. Она была в ярости, что усилия ее пропали даром. Василий выстрелил дуплетом на рев. В ответ покатились мелкие камни, это означало, что она уходит цела и невредима. Быстро перезарядил ружье и снова дважды послал заряд. Послышался шум сорвавшейся огромной глыбы, она скатилась уже метрах в сорока от человека, но не останавливаясь, продолжала удаляться прочь. Наконец до охотника дошло, что эта коварная медведица пытается скрыться от него. Он снова зарядил ружье и выстрелил зверю вслед. Но шансов попасть было мало, ибо она уже полностью слилась с окружающей темнотой. «Вот, тварь!» – выругался Василий. Подойдя к камню, попробовал стронуть его с места – не тут-то было. «Да от меня и мокрого места не осталось бы! И кто поверил бы потом, что это не случайно произошло?..» Сбрасывать камни с кручи – одна из повадок медведя. Обычно они это проделывают играя. Но то, что зверь может совершить это с умыслом, для Василия было открытием.

С рассветом он снова поплелся вслед за шатуном. Именно поплелся. Ибо дневные марш-броски и бессонные ночи не могли не сказаться. Гонимый ветром жесткий снежок заметал потихоньку лунки от лап зверя. Пошвыряв следы ногой, Василий обнаружил вдруг крупные комки замерзшей крови. «Неужели попал? А может, она просто о камни поранилась, когда со склона сорвалась?.. Нет, Василий, - подбодрил он себя. – Встряхнись! Ощетинься! Сегодня или никогда! Вперед! Ты ранил ее, и она уже теряет кровь!..» Он продолжил преследование почти с той же скоростью, что и вчера. По крови на лежках Василий все больше утверждался в том, что медведь ранен. Хотя, скорее всего, и несерьезно, судя по тому, что прыти у зверя не убавилось.

Часам к двум снег повалил сплошной стеной, а это сводило шансы охотника к нулю. Зверь скорее всего уйдет и пропадет в тайге от голода и холода. А может, еще успеет и «одеколонщика» какого-нибудь слопать. И хоть они алкаши и бездельники, а все ж таки жаль будет, ведь тоже люди. И повинен станет в этом он – Василий. Спала себе и спала зверюга. Так нет, шкура, видите ли, ее понадобилась генералу. Вот кто действительно алкаши и тунеядцы! Вот кто привык всегда жар чужими руками загребать! Что на фронте, что в тылу!..

Следы зверя исчезали буквально на глазах. Василий медленно плелся за ними, уже абсолютно не веря в успех. Мысли стали все чаще возвращаться к службе, житью-бытью. Страшно захотелось очутиться в своем черном бараке. В своей неуютной комнате. Дома тепло, сухо и... безопасно. Дома банка со спиртом. Почти ящик никогда не надоедающей тушенки. И самое главное – хлеб. Всегда свежий, с хрустящей корочкой, из их родной солдатской пекарни. Сухари надоели. Тушенка кончилась. А есть собачью похлебку из грязной крупы и прогорклого сала не очень-то хотелось. Мысли о спирте и еде соблазняли к привалу.

Тропа медведя уже давно шла по крутому склону, чуть ниже хребта. Медведи любят так ходить, а для человека это очень неудобно и утомительно. Василию была видна цепочка следов метров на 50 вперед, и они вроде спускались вниз. Впереди предстояло преодолеть огромную валежину, лезть через которую очень не хотелось. Все говорило о том, что следует продолжить преследование медведя по распадку. Но перед новым этапом погони Василий решил сделать маленький привал. Присел на бревнышко, черпанул пластмассовым стаканчиком снегу и плеснул решительно в него немного спирта. Понаблюдав, как спирт быстро разделался со снегом, с удовольствием выпил горько-сладковатый охотничий коктейль. Закусил его подсоленным сухарем и закурил. «А че? – задал он вслух себе вопрос и тут же сам ответил: - Имею право. Вполне. Кто бы вытерпел столько? Таскаюсь по тайге, как леший, сплю в снегу, натерпелся сколько. Иметь спирт и ни грамма не выпить? Не-е... Это не по-нашему. И ненормально даже...»

Внутри у него потеплело, а в голове приятно закружило. Молодое, здоровое тело ожило и заставило мысли бежать по соответствующему направлению. «Приду и в баньку, - мечтал Василий, - а из баньки к Танюхе в прачечную. Она баба добрая, никому не отказывает. И ничего, что лицом страшновата, зато фигура, как у молодой. На безрыбье, как говорится... Эх!» – хлопнул с чувством в ладони Василий, позабыв даже, что он на охоте. И тут же, будто эхо, невдалеке что-то треснуло. Но он не обратил на это внимания, а махнул еще граммов 50 вдогонку. Захрустев сухарем, неожиданно для себя расхохотался, вспомнив анекдот из собственной жизни.

Как-то после дежурства, намаявшись, спал без задних ног. Даже сквозь сон, казалось, храп свой слышал, а разбудить и это не могло. Разве только естественная нужда. Побежал в туалет с полузакрытыми глазами и чуть не упал там в обморок! Все у него вдруг, как у мальчика, стало. Ни единого волоска там, где всегда густо и кучеряво было. Вбежал в комнату, а Ольга стоит, как ни в чем не бывало, в окно с грустью смотрит. И он к окну, к свету, глядь опять, - ну, так и есть, не померещилось, все начисто выбрито.

- Леля! Это ты?! Зачем, Леля?! – повернул ее к себе. А у нее слезы из глаз.

- Скучно, - отвечает, - скучно, Вася. Тебя то нет, то ты пьешь, то ты на охоте, то спишь... А мне тоска...

- Дура-баба, - ругал он ее. – А если б дернулся во сне? Представляешь, какому риску ты меня подвергала?

«Эх и озорница она была! И в жизни, и в постели, – со вздохом сожаления вспомнил Василий, вставая с бревнышка. – Жаль только, что расписались тринадцатого числа. А то, может, и жили б, не тужили?»

Он крякнул и с горки, как в детстве, съехал вниз.

Пройдя метров сто, Василий опять набрел на следы медведицы, но, к его изумлению, они были навстречу ему и снова поднимались вверх, как бы прячась за кустарником и деревьями. По следам охотник добрался вскоре до покинутой зверем лежки. Сориентировавшись на месте и оглядевшись вокруг, Василий испытал вдруг такое чувство, будто в сантиметрах от него пронесся тяжелый состав. Еще шаг, и его раскромсало и разметало бы на тысячи кусочков. Потому что лежка ее была именно за той валежиной, через которую он не захотел перелезать. И была это вовсе не лежка, а засада. Она сделала петлю так, чтобы охотник мог видеть только уходящие следы. И ждала его за колодиной, превратившись в адскую пружину, сжатую яростью, ненавистью и голодом. Ведь не ела она уже трое суток. Кто бы и когда нашел здесь его жалкие останки?! Перелезая через колодину, он обязательно закинул бы ружье за спину. Да и когда закусывал, решись она на бросок, он вряд ли успел бы встретить ее выстрелом. Наверное, рана остановила зверя. Он вспомнил, как после хлопка в ладоши раздался какой-то подозрительный шум. Теперь было ясно, что нервы ее не выдержали, и она с места рванула прочь, перемахнула через хребет и скатилась вниз по обратному его склону. Все это произошло так близко от него, а он ничего не заметил.

Прошло уже несколько минут, потрясение не проходило, а нарастало, словно снежный ком. Руки и ноги у Василия все больше дрожали и слабели. Он присел на бревно и, озираясь по сторонам, приложил к губам спасительную фляжку, абсолютно не замечая жжения чистого спирта.

- Да на... Да на хрена мне... все это н-н-на-до?! – спросил он себя возмущенно вслух. – Ради че-че-го? Р-р-ради кого?!

Быстро что-то решив для себя, он спрятал фляжку, завязал покрепче рюкзак и съехал по своему следу опять вниз.

«Чихал я на это дело! И на эту метаморфозину! Ну ее к бесу вместе со шкурой! Раз тринадцатый в этом деле замешан, добром не кончится. Люди не дураки, они годами все подмечали... Ноги надо уносить подобру-поздорову. Кто-нибудь, только не я! Кто подурней или, может, кому жить надоело, тот, может, и поперся бы за ней, но только не я... Не я!..»

И он направился в сторону военного городка. А по пути решил заскочить за мясом пестуна.

Боже, какими никчемными теперь казались все его жизненные проблемы! Забыв об усталости, он резво шагал домой, уже не склоняя над следами головы, а бодро и весело крутил ею по сторонам. «Как красива все-таки тайга зимой! Какой чистый и бодрящий воздух! Как здорово просто жить и все! Какой я все-таки счастливый и везучий мужик!..»

Как и рассчитывал, к вечеру уже подходил к «медвежьему углу». «Конечно, лучше бы засветло, но и ночью горячий, ароматный, наивкуснейший кусок медвежатины мимо рта я никак не пронесу».

Пройти мимо «могилы» своего лохматого товарища Василий не мог. Сняв шапку, он молча постоял рядом с ямой, уже засыпаемой снегом, и искренне пожалел пса. Ведь была у него мысль: если отправят на дембель весной, уговорить хозяина продать ему Угрюма. А теперь смертушка стала его хозяйкой. Василий вздохнул с сожалением и полез под злополучную лесину, где погибла собака. То ли он рюкзаком задел сучок, то ли от мороза какой треснул, но Василия этот резкий щелчок насторожил. Он надолго замер, прислушиваясь к заполненной темнотой тайге. «Может, пестун очухался? Может, он и не убит вовсе, а лежит теперь полузамерзший, раненый, в засаде ожидая какого-нибудь бродягу, чтобы выместить на нем свою предсмертную злобу?.. Фу! Глупость какая!» – прогнал нелепицу Василий. И хотел уже сделать шаг вперед, как услышал глухое звериное рычание! Потом громкий, злобный рев. А затем сухой треск не то толстой ветки, не то кости. Волосы зашевелились на голове охотника и от этих звуков, и от страшной догадки. «Так ведь это ж она! Снова пути наши сошлись. Это ведь дочуру свою старшую она пожирает!..» Теперь было слышно и громкое сопенье зверя, и чавканье. «Жрет, да еще и причмокивает! Скот, он и есть скот! Поедает мертвую дитятю, чтобы выжил еще не родившийся детеныш. Да только напрасно, смерть обоих неизбежна. Скоро грянут настоящие морозы... А ведь вот так же она могла и меня сегодня грызть!» Мысли охотника вдруг прервал раздраженный, оглушительный рев медведицы. Мерзлое мясо, видно, не очень поддавалось даже ее мощным челюстям.

Василий потихоньку попятился прочь. Тихо и почти не дыша он добрался до дерева, за которым стоял несколько дней назад. Может, шумнул он или предательский ветерок донес до зверя его запах, но стояла теперь полнейшая тишина, как будто все ему только что пригрезилось. «Черт! Может, она теперь крадется ко мне?! Что делать?!» Он явно уже паниковал и не нашел ничего лучше, как выстрелить дуплетом в воздух. Быстро перезарядив ружье, он весь превратился в слух. Но ни треска веток, ни тяжелых шагов убегающего зверя не слышал. Зато через некоторое время на довольно значительном расстоянии раздался злобный рев доведенной до последней степени ярости зверя. Она ревела громко и долго. Ясно было, что рев этот был адресован Василию. В ее рыке он угадывал обещание о скором отмщении за все ее беды. Как будто звериный инстинкт подсказывал ей неизбежность такой развязки и придавал ее реву силу и уверенность. Уверенность в том, что она все равно напьется горячей кровушки охотника... Василий представил, как страшная зверюга таскает по тайге его изуродованное тело, обагряя снег кровью.

К глазам Василия чуть было не подкатили слезы от жалости к себе. Но уже через мгновение чувство слабости было сметено гневом.

- Вот тебе! – крикнул ей в ответ Василий. – Выкуси, скотина! Это я приду сюда весной! И найду по запаху твой труп! Ты замерзнешь! Подохнешь с голоду, тварь! За мной будет верх! Потому что ты скот! А я человек! Слышишь?! Человек!..

Через минуту Василий уже удивленно спрашивал себя: «Что это со мной? Зачем я орал сейчас угрозы зверю? Или мы уже начали понимать друг друга? Нет, скорее всего у меня просто крыша поехала. Драть отсюда надо быстрее, пока не одичал совсем в тайге».

Но по тайге ночью не ходят. По своим следам он вернулся до большой поляны и в центре ее разжег огромный костер. Спать было опять нельзя. Есть пришлось собачью жратву и, естественно, без всякого спирта...

Странно, но сразу после глубокой ночи перед Василием предстал сверкающий солнцем день. Он глянул на часы – они стояли, показывая третий час ночи в то время, как по солнышку было не меньше одиннадцати пополудни. «Уснул! Е-мое! Продрых почти всю ночь да еще полдня прихватил!» Он быстро огляделся вокруг. Слава Богу, все спокойно, ее нет. Хотел было вскочить, размяться, потереть лицо снегом, как делал всегда по утрам, но ничего не вышло. Тело ломило, бил озноб, в висках стучало. «Неужели заболел? Нет, скорее это просто переутомление».

Костер потух окончательно, пришлось разводить его заново. Есть не мог, но горячий чай он пил с удовольствием. При этом заметил, что глотать больно. «Значит, все-таки простыл, как некстати». Уходить от костра не хотелось. Не хотелось и двигаться. Клонило ко сну. Когда же усилием воли ему наконец удалось себя поднять, наобум поставленные часы показывали два часа дня.

«Надо идти... Кто-нибудь...» – подбадривал он себя. А идти решил сначала к пестуну, чтоб вырезать у него хотя бы коготь на память. Ведь вряд ли он еще попадет на медвежью охоту. Полковник не продлит контракт... И даже не из-за того, что он не добыл шкуру. А просто это уже не в его силах. Ведь по всей армии сейчас, как говорится, «процесс пошел». «Ну и плевать! Мне и самому надоели и эти медведи, и эти вечные холода!» Он продолжал мерзнуть. Озноб не проходил. А ноги не держали от слабости.

Встретив вчерашние следы медведицы, он осторожно спустился по ним к ручью. И вышел точно на место, где лежал теперь истерзанный труп пестуна. Вокруг было месиво из грязно-алого снега и шерсти. Шатун пробовал грызть мерзлую тушу со всех сторон, но самым податливым оказалось брюхо. Именно его старая медведица пожирала у молодой, когда он спугнул ее.

Василий вынул из ножен охотничий нож и принялся вырезать самые большие когти вместе с пальцами зверя. Возиться пришлось довольно долго, ибо сил в руках не было. Закончив эту операцию и отдохнув, Василий решился отрезать и кусок мяса. Ведь неизвестно, какой будет дорога назад. А потому он настырно ковырял, тыкал и кромсал замерзшую ляжку зверя, пока не добился своего и не уложил в рюкзак дрожащими руками двухкилограммовый кусок. Отдышавшись, неуверенной походкой поплелся опять по следу шатуна. Медведица шла довольно резвыми махами недолго. Там, где она остановилась вчера и откуда посылала ему свои звериные угрозы и проклятья, была вытоптана целая площадка. Она носилась здесь, не находя места от злобы и ненависти к человеку, преследующему ее. Набегавшись вдоволь, поплелась дальше уже шагом. И к радости Василия, следы теперь показывали, что она чертит задней лапой, то есть просто волочит ее за собой. Значит, он все-таки попал в нее. Эта обескровленная нога стала подмерзать и первой отказала. И ведь, может, дня-то всего и не хватило Василию, чтобы загнать уже сдающего зверя. Но сдал первым он. Ко всему прочему прибавился еще и кашель. «Ну какой из меня сейчас медвежатник? – не то сожалея, не то оправдываясь, размышлял Василий. – Мало ли, чего нам порою хочется. Значит, не судьба».

Убедившись, что зверь ушел в обратном направлении от его маршрута, он со спокойной душой повернул в сторону поселка. Так как день уже начинал угасать, Василий решил взять вправо от ручья, чтобы переночевать в широком распадке, в получасе ходьбы. Дойдя до распадка, Василий убедился, что решение принято им верно. Во-первых, и этот путь его утомил. А во-вторых, с точки зрения безопасности, место было удачным. Деревья разбросаны довольно далеко друг от друга, видимость хорошая, и дров повсюду множество. И этот факт тоже радовал, ибо силы на исходе. Срочно надо поправлять здоровье, иначе он и завтра будет не ходок.

Выбрав кедр не шире спины, он сбросил под ним рюкзак. Прежде чем натаскать дров на ночь, решил развести небольшой костерок и принять дозу народного лекарства.

Сильно разбавленный спирт крепко подсластил сахаром и довел до кипения. Получился почти ликер. Напиток ему понравился, он жег в желудке, приятно сластил и горчил во рту и слегка кружил голову. Из всех лекарств против простуды для Василия это было самым эффективным. Прежде чем выпить вторую порцию, он решил на всякий случай пальнуть пару раз в воздух. Потому как уже стемнело. «А эту дуру кто знает? Может, она не захочет больше мороженой дочери, а пойдет по следам за парной человечиной? А выстрелы выбьют эту дурь из головы зверя». Он встал и прицелился, сам того не ожидая, в Большую Медведицу в морозном небе и саданул пару раз подряд. Потом, также смеха ради, выстрелил дуплетом и по Малой. «Надо же, - задумался он над своим экспромтом, - все, как и в моей охоте. И результат... тот же…» Но вторая порция лекарства отогнала прочь грустные мысли, ликер развеселил и взбодрил Василия. Подбросив дров в костер, он пошел к ближайшей куче хвороста, решив заняться его заготовкой. Думал он в тот момент, наверное, о чем-то приятном, потому что насвистывал какую-то беспечную мелодию. Подергав одну хворостину, другую и поняв, что эту кучу ему не растащить, двинулся к следующей. Потянул за первую попавшуюся жердину... И вдруг!.. Куча дров взорвалась!.. Это было так противоестественно, но он и слышал взрыв, и видел, как взметнулись вверх и полетели во все стороны ветки, щепки и куски коры. Но не этот, такой неожиданный взрыв напугал охотника, ибо он еще даже и не успел осознать, что произошло, а выросший вдруг из этого взрыва огромный черный медведь. Он двинулся на охотника черной горой, шел на задних лапах, сильно припадая на одну. Сомнений не было: это была она – его двенадцатая, с тринадцатым в утробе. Сон сбывался! Только глаза светились у нее не зеленым светом, а малиновым. Пасть зверя была широко раскрыта. На темном фоне белел оскал бесчисленных зубов. Ее рев, наверное, был оглушительным, но Василий вдруг перестал что-либо слышать. Он потерял чувство реальности. Все происходило будто не с ним. Может, это было продолжением его снов? Ведь все так неестественно и нелогично. «Почему именно я?! Именно сейчас и так страшно должен умереть?! Нет, это слишком страшно, чтобы быть правдой!» – мелькали трассирующей очередью панические мысли. Но пока голова паниковала, тело боролось за жизнь. Ведь каждая его клетка не хотела умирать. Ноги пятились от зверя назад, а руки без остановки махали перед медведем выхваченной жердиной. Мозг тоже не дремал, он лихорадочно просчитывал ситуацию. «Ружье разряжено и висит на дереве бесполезной игрушкой. Огонь слаб, чтоб напугать зверя. Как же спастись?! Ага! Она ведь хромает! Надо бежать! Больше вариантов нет!» Он развернулся, как в замедленных съемках, все движения казались ему ужасно вязкотекущими, он ожидал, что вот-вот его подцепит сзади длиннющая острокогтистая лапа и!.. Но случилось невероятное! Он перестал вдруг ощущать тяжесть своего тела, секунда – и вдруг все померкло в глазах! Толчок снизу! Он куда-то упал! Быстро огляделся, оценивая новую ситуацию, мозг в долю секунды выдал ответ: «Ты провалился в узкий, неглубокий шурф!» «А что дальше?!» – тут же загрузил мозг новым вопросом Василий. Но не успел получить ответ. Единственную звезду, умещавшуюся в отверстии его ямы, заслонила страшная тень. Раздался оглушительный рев, а это означало, что, он снова обладал слухом. Убийственный рев придавил Василия ко дну ямы, а может, уже и могилы, и он впервые, наверное, пожалел о своем большом росте. «Все, конец! Она обязательно теперь выковырнет меня отсюда!» Он закрыл глаза и застонал или, может, даже заскулил. Но руки! Его храбрые, мудрые руки продолжали бороться! Они благоразумно не выпускали прихваченную ими жердину, а бешено стали вращать ею по периметру отверстия, не давая сунуться зверю! Но что для медведя эта игрушка толщиной в руку? Один удар! И в руках Василия полегчало, но, привстав, он бешено закрутил обломком. Опять раздался треск, потом еще!

И медведица вдруг грузно повалилась в яму, полностью накрыв ее своей тушей, захрипела как-то неестественно, что-то зажурчало, и жутко запахло псиной. В полной темноте, сидя на дне, Василий осторожно провел обломком в пространстве своей ямы и, к ужасу, обнаружил свесившуюся почти до него лапу зверя. Но она... Она, похоже, висела безжизненно. Он боязно ткнул ее. И вдруг!.. Медведица крикнула высоким, чуть приглушенным человеческим голосом:

- Эй, военный! Твоя где?

- Да это же Федя-Чингачгук! – резанула догадка. – Он!.. Он же убил ее?!

- Федя! Федя! – заорал Василий, оглушая самого себя.

- Твоя где?

- Да я тут! Вытащи меня скорее!

Потом почему-то надолго наступила тишина. Василий уже начал беспокоиться. Время от времени он звал Федора и снова просил вытащить себя. Сидеть в яме было невыносимо. Дышать стало нечем, сверху капала кровь, а сдвинуть медведя у него не хватало сил.

Наконец Федя появился. Он долго кряхтел, пока не перевернул медведя на бок.

Ворвался чистый воздух, и тут же опустилась маленькая, но довольно крепкая рука Федора. Уже со второй попытки Василий оказался на свободе. Не в силах сдержать чувств, он бросился обнимать спасителя. Долго тискал его, поднимал и кружил, как ребенка, и даже всплакнул от счастья, повторяя тысячу раз два слова: «друг» и «брат». Разве можно было представить себе повод больший, чем этот, чтоб выпить, не мешкая.

После ста граммов они прошли к «взорванной» куче. Теперь-то было ясно, что за взрыв он принял ее ужасный рев, а взрывной волной, разметавшей хворост, была бешеная сила, с которой она ринулась на врага. Здесь была ее лежка. Сделав круг, медведица залегла тут со вчерашней ночи. Кто знает, может, больше она не поднялась бы и сама? Силы покидали ее, но он побеспокоил ее и здесь.

Они подошли к зверю. Медведица была необычайно крупной, с поседевшей мордой и отвислым животом. Василий не сдержался и пнул ее.

- Метаморфозка, мать твою! Сожрать меня хотела, но теперь мы с Федулом тебя на вкус продегуституем!..

Удивительно, но болезнь напрочь покинула Василия, даже в горле перестало першить. Он занялся костром, а Федя ловко вырезал у зверя парившую печень. Пока они жарили куски на импровизированных шампурах, Федя стал рассказывать, каким образом он оказался здесь так вовремя.

- От братки, однако, домой ходи. А домой пустой зацем ходи? Надо приятный делай. К вам поселок айда, опять спилт доставай. Недалеко отсюда, однако, следы твоя замечай. Твоя след есть, собаки, однако, нет.

- Убила тварь эта, недоглядел...

- Залко. Холос собак... Твоя след, однако, криво ходи. Так ходи осень пьяный или сыбко больной. И так худо... И так худо. Зимой в тайга пропади мозно. Моя хоти догони и помогай. Приятный делай. Потом твоя стрели два раза! Потом снова два раза стрели! В тайга это беда знацит. Моя к тебе сыбко беги, узе огонь впереди гляди. Вдруг миска сыбко громко реви, потом ты криси сыбце миска, как заяс писси.

- Надо же? А я и не слышал, что ору.

- И я бы ори. Нузно так сыбко ори, миску напугай надо. Когда ружия дерево веси...

Василию очень стыдно было за свою промашку, ведь и по армейским законам нельзя оружие бросать.

- Дальше, дальше, Федь, рассказывай, куда пропал ты после, как завалил ее?

- А-а-а, - засмеялся Федор. – Моя стыдно мал-мал, однако... Яма не видал снащала, а твоя будто из миски крисит. Моя думай не миска это, а злой дух. Разве миска такой больсой целовек проглоти? Думал его притворяйся, стоб и моя проглоти. Моя, как пуля, отсюда, однако, беги. Сыбко беги и думай. Себе холосо делай, приятный, а военный пропади? Нет, однако. Луце двоем пропади. Назад беги, яма гляди и тебя из яма вынимай...

Василий не выдержал и снова с чувством обнял своего спасителя.

- Ты мне как братишка теперь, Федор. Я вечный твой должник.

Они выпили еще и поели горячей медвежьей печенки. Жаль только, что Угрюму не довелось. Постепенно практичный Василий стал приходить в себя и смекнул, что братские отношения надо срочно обратить в свою пользу. Ведь по всем охотничьим законам медведь принадлежал Федору.

- Ну как, братишка, делить добычу нашу будем? – не моргнув глазом, спросил Василий.

Федя с хитроватым прищуром покосился на медведя, потом на Василия, а затем на фляжку.

- Я предлагаю честно, Федор. Тебе мясо, а мне шкуру.

- Мне, однако, не надо мяса.

- Да погоди. Я ж не все еще сказал, - заторопился Василий. – За шкуру и за спасение свое я тебе три литра спирта дам впридачу. Вот такую банку, - широко развел руки перед Федором. – Ну, лады? – протянул он «братишке» огромную пятерню.

- Лады, - хлопнул тут же по ней Федор, как будто боялся, что военный передумает. – Только...

- Что только? – насторожился Василий.

- Мене мяса не нада.

- Да пойми ты, сын тайги, шкура мне позарез сейчас необходима, а в следующий раз ты шкуру заберешь.

- Мене мяса не нада. Мене и шкура не нада. Мене спилт давай. Моя оцен доволен будет.

«У-ф-ф, - перевел дух Василий. – Вопрос решили. Только вот поспешил я, пожалуй. Ну куда ему столько спирта? Он, наверное, и не видал отродясь столько? Ничего-ничего, за этот спирт надо из него как можно больше выжать».

И... выжал. За обещанную награду Федор и шкуру с медведя снял, и тащил ее всю дорогу на своем горбу. Потому как братка Вася себя еще плохо чувствовал. Но делал Федор все с легкой душой да с улыбочкой и, напевая песни собственного сочинения. Может, потому, что не подозревал, что из «братишек» что-то порой выжимают. А на Василии снова повисли веригами проблемы. Продлят теперь контракт или не продлят? А продлят, стоит ли самому оставаться на военке? А машина? Нужна ли она ему? Ведь столько аварий, столько дураков сейчас разъезжает по дорогам с купленными правами. Что-то во всем он стал сомневаться. А вот что придется снова жениться, он не сомневался. Потому, что по натуре своей не был гулящим. Он ценил постоянство. И чтоб все было, как говорится, под рукой. Но представить третью жену не мог. Хотя, скорее, она больше будет походить на Анжелу, нежели на Ольгу, ведь на первую жену Василий не держал зла. И еще он знал точно, что свадеб никаких играть не станет: игра эта слишком накладной выходит.

Федор своими заунывными песнями мешал сосредоточиться и раздражал Василия.

- Че ты распелся, Федул? Поешь и поешь. Счастливый, что ль, такой?

- Моя зыть нравица. Все холосо. Худо нет. Моя поет, как к братке гости ходи. Мал-мал деколон приноси, приятний делай. Вася-братиска сколо много спилт Федулу давай, Федул дома угосяй всех, приятный делай. Зена-баба дома зди. Скуцяй по свой охотник. И Федул скуцяй. Мой баба сыбко холос, сыбко приятный. Холосо месте зызнь зыви.

- Повезло, значит, с женой-бабой. А вот если б она тебе рога наставила? Посмотрел бы я, как ты запел.

- Роги? Как олеска, столи?

- Ну изменила, значит. С другим бы... А потом совсем к нему ушла.

- Совсем?

- Совсем.

- Хм... Худой баба, однако. Мой не такой. Мой без роги. На, смотли, - откинул Федор капюшон. - Мой баба не изменяй.

- А-а! Ну их к лешему всех! Ты вспомни лучше, не было ли дырки у медведицы в задней лапе.

- Нету, я говори узе.

- Это в темноте ты просто не разглядел. И не брюхатая, говоришь, была?

- Нет. Совсем пустой. Старый, однако, некрасивый. Муж, наверно, не найди.

- М-да. А ведь все равно почти все по сну вышло. Вот и не верь после этого... А тринадцатый, выходит, ждет меня впереди... – И он снова углубился в свои невеселые думы...

К гарнизонному КПП охотники подошли часам к двенадцати ночи. К Василию вышел дежурный и сообщил:

- Василий, дуй к командиру в сауну. Он там с комиссией парится. Велел явиться пред очи сразу по прибытии.

- Ладно, Степан. Пусть этот друг подождет меня у вас в тепле.

Взяв у Федора скатанную шкуру, Василий направился сначала все-таки домой. Надо было побриться и переодеться. Ведь там будут и генералы, но не успел прикрыть за собой дверь, как заявился посыльный.

- Товарищ прапорщик, товарищ полковник приказал прибыть сейчас же с трофеем и в любой форме одеж...

- Ладно-ладно, - перебил его Василий. – Расслабься служивший.

Он налил солдату в кружку спирта и приказал:

- Тяни!

Парень с удовольствием выпил. А потом помог Василию налить из банки спирт во фляжку.

- Отнесешь на КПП. Там Чингачгук ждет. Федей зовут. Передашь фляжку ему. Если начнет ворчать, что мало, скажешь, что это чистоган. Разбавит – будет много. А меня командир, мол, захомутал. Задание ясно?

- Ясно.

- Шагом марш выполнять!

- Есть!

Солдатик оказался парнем не промах. Он забежал сначала в казарму, разбавил спирт, половину оставив себе. А вручая фляжку Федору, слова Василия передал в точности.

Федор не ворчал, а, как и обещал, был очень доволен. И даже ошарашил солдата, подарив ему ту самую куницу.

- Бери, солдата. Тебе домой на память о наша тайга дари. Нюхай не надо, моя квасцы выделай, - соврал слегка охотник. И растворился в ночной тайге, которая в любое время была ему домом...

Сауну открыл Василию сам полковник. Он был гол и пьян. Но, находясь в привычной обстановке и в привычном состоянии, соображал вполне сносно. Увидев шкуру, расплылся в глупо-пьяной улыбке.

- Я верил в тебя, сынок. Сколько их в рулоне?

- Одна, товарищ полковник. Просто большая. Медведица матерая попалась.

- Молодец! От лица службы объяв... Слушай, дай я тебя расцелую. - Он повис на охотнике и смачно поцеловал его в щеку.

Подвел Василия к столу и налил ему полный стакан спирта.

- Приказываю – тяни! - и пока прапорщик «тянул», он заговорщецки зашептал:

- Они в парилке. Все никак не решат, какую точку им прикрыть. Понимаешь? Задание у них такое. В нашем округе пару таких частей расформировать. Тебя нет и нет. Шкуры нет. Я уж волноваться начал. Но теперь! Теперь мы все спасены! Наша часть стоять будет вечно!.. За шкуру! За эту шкуру я тебя... – Полковник страшно вытаращил глаза, решив, видно, сразить Василия сверхщедрой наградой... И сразил, хлопнув по плечу, - Я тебя на склад посажу! Будешь спиртом заведовать! Заслужил! Заслужил, мать твою! – У Василия от такой награды грибы соленые, которыми он закусывал, изо рта на пол падать стали...

- Завтра же принять склад, товарищ прапорщик! – строго приказал командир. - Задание ясно?!

- Так точно!

- Тогда шагом марш отдыхать!

- Есть!

- А бате вашему, сынки, еще повоевать придется. - И повернулся к столу...

Дома Василия ждал еще один сюрприз. В почтовом ящике нашел завалявшееся письмо. И от кого?! От Анжелы!.. И даже с фотографией! На фотке увидел не хрупкую девушку, но аппетитную женщину. Она слегка пополнела и стала еще привлекательнее. А в глазах появилась какая-то женская и очень притягательная, завораживающая истома.

«Как изменилась! Как стала хороша!» – отметил про себя Василий и бросился читать.

«Здравствуй, Вася!

С приветом, Анжела!

Пишу на наш старый адрес. Может, ты еще служишь здесь? Как мне жалко тебя, Вася. Все мерзнешь на этом проклятом Севере? Не знаю, свободен ли ты? Думаю, вряд ли. Ведь ты такой видный. Наверное, нашел уже свое счастье, которого не обрел со мной. А я счастья, Васечка, пока не нашла. Вышла замуж за фокусника из цирка. А он всамделишным фокусником и оказался. Пил, на сторону гулял, денег не давал и постоянно был в разъездах. Я его почти и не видела. А как заявится, начинает ревновать меня и даже бить. Я часто вспоминала тебя, Васечка. Думала, был бы рядом, не дал бы ему меня обижать. Ты бы вступился, ведь ты такой смелый и такой сильный. Ты бы накостылял этому дураку. А он, Васечка, даже с ножом за мной бегал. Соседи скрутили его и милицию вызвали. Так милиционеры все потом обыскали, а ножа того так и не нашли. Как в воду канул! Фокусник, он и есть фокусник. Но людям поверили. И год ему дали. Я обрадовалась, не знаю как. Сразу же и развелась с ним. Теперь живу одна в однокомнатной квартире. Мамочку прошлой зимой мы схоронили. Царство ей небесное. А одной скучно жить. И даже страшно по нынешним временам. Я курсы поваров окончила и почти год в частной пельменной тружусь. В цирк не хожу. Ненавижу теперь. Вспоминаю часто наше житье-бытье. Дурочкой была, ничего еще не понимала, вот и не сложилось у нас. А сейчас бы я все дала тебе, Вася, как полагается хорошей жене. И готовить теперь умею. Если свободен ты, напиши. Если нет, все равно напиши и пришли карточку. Страх как хочется посмотреть, каким ты стал.

По-дружески целую. Анжела. 13 ноября».

«Е-мое! – ударил по столу Василий. – Ну почему? Почему именно 13-е! А не 12-е или 14-е? А? Ну что за проклятье висит надо мной?! Как теперь понимать? К чему это?!.»

Он в волнении заходил по комнате.

- И этот тоже хорош! Склад со спиртом предложил! Ну почему именно сейчас?! И склад! И Анжелка! Ведь за год бы на этом месте машину сделал! Но она-то сюда не поедет! Это ж однозначно! А пока я здесь спиртом торгую, где гарантии, что она ждать будет?! Ее ж перехватят! Такую карамельку! С другой стороны, где гарантии, что снова не разбежимся?! А такое место ведь раз в жизни и то не каждому выпадает... Что делать?! Ну что делать?! Почему?! Почему я невезучий такой?!.

Похоже, ему снова предстояла бессонная ночь...

А в это время недалеко от части в удобной ложбинке Федя развел костер. Ему кушать хотелось и спать и, конечно, выпить.

Налив в колпачок от фляжки, Федя осторожно выпил спирт, закатил глаза в задумчивости, почмокал губами и добродушно рассмеялся.

- Ай-яй-яй. Молодой есе солдата, в спилта не понимай, однако. Эта разбавляй не надо. Эта и так узе разбавляй... самый холосо. Нисиво, однако, мал-мал позыви, будит в спилт толк понимай.

Он налил еще в колпачок и плеснул в костер. Тот весело вспыхнул. А охотник радостно засмеялся ему в ответ.

- Духам приятный делай. Приятный все любят, однако. Я духам приятный делай. Они мене делай. В охота удася посылай.

Сам Федя духов не видел. Но зато их видел старый шаман. А старым людям нельзя ведь не верить. Он выпил еще и поел горячей печенки. Ему стало очень хорошо. И он запел песню. Опять свою и обо всем сразу. О том, как завтра пойдет к убитой медведице и нарубит побольше мяса, чтобы накормить досыта соседей и родную жену. Жаль вот только, одеколон для нее не достал. Ведь бабы все одеколон любят. Потому что он цветами пахнет. Летом... И сладкое бабы тоже все любят. Ну прямо, как дети. Жене его одеколон конфеткой закусывать нравится, или кусочком сахара. Ну ничего. Может, в следующий раз братишка Вася поможет одеколон раздобыть. Для жены своей Федор всегда рад постараться. Она у него не как другие - худые жены. Она роги ему не делала. Она не умеет даже их делать. В молодости, когда скучно бывало, она бегала, как и все соседские женщины, и к геологам, и к нефтяникам, и к военным. Но насовсем никогда не убегала. Всегда возвращалась. И Федор бегал в гости к чужим женщинам, но тоже возвращался к родной жене. Они всегда все рассказывали друг другу. И было обоим весело. Нет, они не изменяли и не обманывали друг друга. И рогов у обоих нет. Можно ведь посмотреть и даже потрогать голову. Они жили хорошо и дружно. И очень даже приятно...

Закончив длинную песню и немного устав от нее, он улегся поудобней на еловом лапнике и стал смотреть в ночное небо. Разглядывать звезды было его любимым занятием. Прямо над ним расположилась Большая Медведица, но он не знал, что это созвездие так называется. А если бы ему кто и сказал об этом, он бы не поверил. Ведь совсем не похожа. Кто-кто, а он-то повидал медведей много и толк в них знает.

Звезды сегодня мерцали особенно. То как бы притухали, то снова вспыхивали. Они обещали на завтра сильный мороз. Но Федора это не смущало. Он и мороз любил. И хотел спеть русскую песню о морозе, которая ему очень нравилась. Хотя постороннему трудно было бы узнать эту песню в его исполнении. Правда, на этот раз песня не состоялась, вместо нее раздался громкий, здоровый, удалой храп...

Он мирно спал под созвездием Большой Медведицы, беспечно раскинув руки и ноги. Без всякого страха. Без сомнений и сожалений. Без терзаний и угрызений. Без тяжелых сновидений. Он спал так, как могут спать только дети и счастливые люди...

ПОВЕСТЬ ОБ ИЛЬЕ МОИСЕЕВИЧЕ

Бахареву Г.Г.

Илья Моисеевич Вош, маленький тщедушный еврей шестидесяти восьми лет, пришел в родную поликлинику довольно рано, но у кабинета знакомого хирурга обнаружил уже человек восемь. Молодые и пожилые, кто с повязкой, кто с гипсом. На лицах у всех страдание и раздражение, потому что врач, оказывается, запаздывал. Илья Моисеевич очередь занимать не стал, а сел поодаль, обособленно, нахмурил густые брови за старыми роговыми очками, оперся на выставленную перед собой палочку и глубоко задумался.

А задуматься-то было над чем. Впервые в жизни, пожалуй, он ошибся в своих расчетах, и причем в очень важном деле. А он к этому не привык. Ведь Бог, считал он, на то и наградил евреев умом, чтобы они все в жизни подвергали анализу и прогнозу. И покойный отец всегда учил его: «Иля, умный человек и шагу не должен ступать, не подумав». И всю жизнь И. М. следовал этому наказу, продумывая каждый свой шаг по жизни как в переносном, так и в прямом смысле. Вот и сегодня, выйдя из дома, прежде чем заковылять в больницу, он предусмотрительно посмотрел сначала вверх. Ну и что, что конец апреля и с крыш уже давно не свисают опасные сосульки. Зато в этой стране с крыши может упасть на голову и что-нибудь потяжелее, а потому И. М. двинулся в путь как можно ближе к бровке тротуара. И так взвешенно он поступал всегда и во всем. Человек разумный никогда не допустит случайной глупой смерти. И даже свою естественную смерть, которой уж никак не избежать, он все равно должен отдалить непременно и примерно даже предположить ее час. Вот и он, как перевалило ему за шестьдесят, взвешивая время от времени свои болячки, остатки здоровья, отсутствие вредных привычек, а также спокойную, почти по режиму, жизнь пенсионера, всегда приходил примерно к одной и той же цифре семьдесят три года, а может даже и все семьдесят пять, он должен был, по своим расчетам, наслаждаться земным воздухом.

Последний раз, наверное, он допустил серьезный просчет в далекой юности. Отец его вернулся с войны не с пустыми руками, он привез с собой трофейный немецкий велосипед и швейную машинку «Зингер». На машинке родитель зарабатывал свой хлеб насущный, а на велосипеде беззаботно гонял Иля – его единственный наследник. И гонял порою со свойственной юности лихостью. Это и привело однажды к очень неудачному падению с очень тяжелыми последствиями. Иля сломал ногу и несколько ребер с правой стороны. Нога неправильно срасталась, врачи ее ломали снова и снова, и вот результат – на старости лет ему пришлось взять в руки трость, а ребра теперь ноют даже просто от прогноза плохой погоды. Но … тем-то Илья и отличался уже тогда от сверстников, что дважды в одном деле ошибаться себе не позволял. Больше ни на этот, ни на другой велосипед он не садился, и на все подобные виды транспорта тоже: ни на мотоциклы, ни на мотороллеры - даже в качестве пассажира. Тем самым обезопасив себя в жизни хотя бы от этих, таких ненадежных средств передвижения…

Кроме сломанных костей, в последующей жизни к И. М. пристали следующие болячки: очень плохие зубы, остатки которых часто болели от тяжелых железных мостов; профессионально заработанные со временем близорукость и геморрой; недавно появилась изжога (признак гастрита); а также имел он привязавшуюся лет двадцать назад стенокардию. Самой опасной из всех его болезней, конечно, была стенокардия. Именно от нее-то он и рассчитывал умереть. Но все равно никак не раньше, чем через пять-семь лет. Ибо привык к ней и, честно говоря, особо она его не тяготила. К тому же он знал: с ней доживают и до глубокой старости, если себя беречь, конечно. Ну, а с этим-то у него было все в порядке. И сейчас, и всегда… Все врачи поликлиники знали, что называется, его в лицо. Он буквально замучил их своими жалобами, требованиями, нытьем и стонами. Пожалуй, он был редким исключением из многих, потому как любил бывать у них по собственной воле. То и дело сдавал анализы, проходил кардиограмму, а на днях попросил сделать, на всякий случай, рентгенографию грудной клетки. Из-за нее-то он не спал всю эту ночь и сидел сейчас именно перед этим кабинетом.

Из глубокой задумчивости вывела И. М. очередь. Она вдруг оживилась и загалдела. Оказывается, с тридцатиминутным опозданием, безжалостно скрипя старыми половицами, появился сам Иосиф Абрамович Сливовский. Огромный, полный, рыжий, лысеющий мужчина средних лет. Он также был в тяжелых, старомодных очках, и вид его был озабочен и строг, как и у И. М. Пока очередь торопливо и подобострастно здоровалась с хирургом, тот успел бросить беглый взгляд и в сторону Воша. «Заметил или нет? – забилось в мозгу старика. – Ведь посмотрел же, бестия, в мою сторону, и не кивнул даже. Этот плут и лбом стукнется с тобой, а сделает вид, что не узнал».

Но опасения старого еврея скоро развеялись. Уже через несколько минут из кабинета вышла незнакомая медсестра и направилась именно к нему.

- Вы, Вош? – спросила она, как ему показалось, с ехидной улыбкой.

Но И. М. это нисколько не смутило. За свои шестьдесят восемь он привык к подобным издевкам над своей фамилией. А потому спокойно и вкрадчиво ответил:

- Да-да. Именно я – Вош Илья Моисеевич и есть.

- Можете пройти к доктору. Он вас ждет.

Тяжело поднявшись, поддерживаемый под локоть сестрой, И. М. с болезненной гримасой проследовал в кабинет мимо притихшей вдруг и оторопевшей очереди.

- Хо-хо! Илья Моисеевич! – встретил его в дверях с распростертыми ручищами и улыбкой во весь рот хирург. – Шолом-шолом!

- Шолом, - со вздохом и сжимая скорбно губы, почти простонал И.М.

Иосиф Абрамович осторожно устроил в кресло старика и сам, сев напротив, стал с той же радостной улыбкой разглядывать физиономию приятеля. Глаза его так бегали за очками, будто он видел перед собой не желто-зеленое, изрезанное морщинами лицо, а аквариум с мельтешащими шустрыми рыбками.

- Сколько лет, сколько зим? – начал он было сожалеть о якобы потерянном времени, но И. М. его тут же прервал:

- Осенью же и сидел у тебя вот в этом самом кресле.

- Значит, полгода всего?

- Да-да, с полгода всего-то и прошло, как не виделись.

- Но ты молодцом, Илья Моисеевич. В твоем возрасте и полгода играют большую роль, а ты все такой же, ничуть не изменился.

И. М. махнул рукой и со вздохом проговорил:

- Внешность обманчива. Человек не может наблюдать, что у другого внутри творится.

- Да-да, - как будто что-то понимая, посерьезнел Иосиф Абрамович.

- Так ты ко мне, Илья Моисеевич, как пациент, значит?

- Скорее так, - опять тяжело вздохнул старик.

- Ну, а книжечка твоя медицинская? Талончик ко мне где? – ласково поинтересовался доктор.

- Да... Нет... - растерялся И. М. – Я как-то об этом… Ведь раньше...

- Нет-нет-нет, Илья Моисеевич, закон есть закон. Теперь ко мне без талончика по делу, не по делу... Короче, обязательно бери. Счас-то мы это исправим, но на будущее имей в виду. А как же? Нам за это деньги платят. Талончик – это святое. Маша, - обратился он к медсестре, - пойди, возьми все, что нужно на больного, и загляни заодно в процедурную, узнай, тэны отремонтировали? Ну и... можешь заодно чайку попить у девчат. С полчасика ты мне не понадобишься.

Пока хирург отдавал наказ медсестре, И. М. тоже с интересом изучал Иосифа Абрамовича. Вот он-то, за полгода, пожалуй, очень даже сдал. Еще больше растолстел и облысел. И теперь вкупе со своими волосатыми ручищами, конопушками и толстыми губами имел еще более отталкивающую внешность. Да еще вечно потный и пропахший чесноком. И как только с ним его Симка живет? Кстати, такая же полная и такая же огромная. Интересно даже, в какой же позе они детей делали, с такой комплекцией-то? Хотя, пьяным море по колено. Она тоже медик. Оба привыкли к дармовому спирту, деньги тратят только на жратву. И отпрыски у них такие же. «Да, - продолжал размышлять И. М. о приятеле. – Совсем не в отца парень. Абрам-то был умным человеком. Долбил же оболтусу: «Если хочешь быть богатым – учись на стоматолога». Так нет – сами с усами. Вот и торчит теперь в кабинете за зарплату рядового хирурга, куда и посадили сразу после института. Ну, что за поколение? Совсем не слушают старших. Такой же дурак, как мой Яшка. Хотя нет, - поправил он себя со вздохом. – Яшка, пожалуй, подурнее будет».

- Ну, так и что же у нас внутри творится? – прервал мысли старика хирург.

- Понимаешь, Ося?.. Проходил я на днях рентгенографию, у вас на первом этаже…

- Ну и?

- Прошел... А меня заставляют еще раз... Повторить.

- Ну, а почему? Сказали?

- Так не говорят! Скрывают!

- Да бросьте, Илья Моисеевич, что им скрывать?

- Как что, Ося?! Рак, конечно! Так и с Федором Лукичем было. Раз прошел, другой, ему сказали, мол табачинка в легких застряла, уговорили на операцию, обнадеживали, а сами изрезали всего и домой помирать выписали. Вся история-то не больше месяца и продолжалась.

- Ну... Илья Моисеевич, – похлопал успокаивающе по коленке старика хирург. – Скорее всего снимок получился у вас некачественный, вот и всех делов.

- Мне много лет, Ося, и я смерти не боюсь, - проникновенно заявил старик. - Мне просто не хотелось бы умереть неожиданно. Чего я опасаюсь, так это, что дела останутся незавершенными. В этой стране все шиворот навыворот. Врачи врут больному вместо того, чтоб подсказать, сколько ему осталось. Чтоб человек не попал в глупую ситуацию. Меня некачественными снимками не убаюкать. Я знаю, хоть сто раз сделаю рентген, правду не скажут. Я ихние повадки изучил, и всех их насквозь...

- Ну, хорошо, - прервал старого еврея врач. – Ну, а от меня-то что хотите? Я не рентгенолог, не онколог...

- Не важно! Ты уважаемый, опытный хирург, много лет проработавший в этой больнице. Пойди и возьми мой снимок, и расскажи правду старику, какой бы она ни была. Вот и все, что я хочу от тебя, как от сына моего лучшего друга.

- Ай, да не серьезно все это, Илья Моисеевич! Да и снимок мне не дадут. Там такая фрау сидит, ты же сам знаешь. Я с ней не в ладах. И от меня тянет после вчерашнего, а нюх у этой немецкой овчарки! Вложит заведующему, как пить дать, а он у нас молодой, блатной да к тому же ярый антисемит. Я же один на всю больницу. А знаешь, как тяжело еврею одному в коллективе?

«Ну?! Понесло этого слона! – думал про себя И. М. – Даже антисемитизм приплел. А самому просто лень свои сто пятьдесят кэгэ по этажам таскать, раскормил кучу!»

- Сестру пошли! – вдруг вырвалось у И.М.

Хирург тут же схватился за трубку, как за спасательный круг.

- Алло, процедурная? Это Сливовский. Маши моей у вас нет? Ушла уже? Куда? Вот, черт! – выругался Иосиф Абрамович, возвращая трубку на аппарат. – Отпустишь на полчаса, так она вечность будет неизвестно где шляться!

А про себя подумал: «Вот, зануда, навязался на мою голову! Два сапога – с покойным папенькой моим. Все их поколение, что ли, такое? Не отстанет ведь, так и придется идти. Надо было и его самого за талончиком послать...» Вслух же сказал, решительно ударяя себя по коленкам:

- Ну, что ж? Надо, так надо! Помочь другу отца – это святое. Пойду добывать снимок, задача, прямо скажу, не простая... Ну, а вы тут молитесь за меня...

И. М. провожал взглядом стоптанные каблуки хирурга, а сам опять вспомнил его отца...

«Правду говорят, что природа отдыхает на детях великих людей. Абрам был – гений! Деньги делал исключительно головой. Как он играл в шахматы?! А?! Летом в парке. Под интерес! Со всего города ехали люди в этот летний парк, чтобы отдать Абраму свои деньги». Глядя на его виртуозную игру и на его гонорары, И. М. всегда испытывал даже гордость за еврейские мозги. Но и азартен был, конечно, Абрам, как всякий игрок. Заигрывался до темноты порой. Частенько и отбирали у него потом выигрыш, но никогда не били. Особенно по голове. Берегли его голову, она зарабатывала столько, что хватало всем. Еще в одном была его ошибка. Он большую часть денег отправлял домой в семью. То жена прибежит, заберет для сохранности, то Ося. Его же самого всегда будто только сам процесс интересовал. «И где теперь Абрам? И где его деньги? Нет! – сделал вдруг только сейчас неожиданный вывод И. М. – Абрам все-таки был и не таким уж умным человеком...»

А пока И. М. занимался воспоминаниями в его кабинете, Иосиф Абрамович добывал его снимок. И давалось ему это действительно с превеликим трудом. Ибо в нем на самом деле было без малого сто пятьдесят килограммов, и возраст давал себя знать, и вчерашние, затянувшиеся именины у соседа. Каждый год Иосиф Абрамович поднимал вопрос под всякими предлогами, чтобы кабинет хирурга опустили вниз, но... Воз и ныне там. И в глубине души он смирился с тем, что один раз в день ему все-таки придется подниматься на третий этаж. Но, чтобы дважды?! По прихоти вредного старика, помешанного на своих хворях?! «Все, что ли, в старости евреи одинаковые?» А с каким трудом каждый раз ему давался разговор с Изольдой Карловной?! С сухой от злости, как жердь, старой одинокой немкой. Она, разговаривая с ним, даже демонстративно повязку на нос подняла. Все допытывалась, зачем ему некачественный снимок его приятеля понадобился? Уж не сомневается ли он в добросовестности ее работы? Иосиф Абрамович краснел, потел и отшучивался, и снимок все-таки добыл, но за мытарства свои решил старику отомстить... Так, слегка. Провернуть одну шуточку, которая вдруг пришла ему на ум. Раз человек сам рьяно ищет у себя болезнь, так ему надо помочь...

В кабинет он вошел уже со вполне созревшим планом. А потому с очень озабоченным и удрученным лицом.

- Ну? – вставая с кресла и видя в руках хирурга рулончик со снимком, не выдержал И. М. – Что?! Что там, Ося?!

Хирург молча, и как-то нерешительно, подал старику снимок, отводя почему-то взгляд в сторону. И. М. схватил его и, уронив трость, буквально бросился к окну, ловко развернул пленку и стал быстро-быстро вертеть в руках с боку на бок, разными сторонами, и так, и эдак. Волновался, злился и ворчал, но, так ничего и не разобрав, повернулся к врачу и дрожащими губами взмолился:

- Не понимаю, Ося. Ничего не понимаю... Объясни...

- Ну... - глубоко вздохнув и волнуясь, начал Иосиф Абрамович. – Снимок, конечно... неважный...

- Ну же! Ну же, Иосиф! Не тяни! Мне нужна правда! Только правда и побыстрее!

- Снимок, повторяю, некачественный, подсвеченный... Но вот тут. Гляньте, Илья Моисеевич, там, где должно быть правое легкое, вот на этом светлом пятне расположилось более темное пятнышко.

- Пятнышко?! Да оно же с хорошее куриное яйцо?!

- Да будет вам, Илья Моисеевич. Эта опухоль не больше грецкого ореха или с голубиное...

- Опухоль?! Ты сказал опухоль?!

- Кто сказал опухоль?! Я сказал пятнышко, которое мало ли с чем может ассоциироваться?

- Не лги! Не лги мне, Ося!.. Я своими ушами слышал, как ты сказал – опухоль. А ассоциируется она только с раком. Все, у меня рак!

Произнеся последнее слово, И. М. замер, раскрыв рот и отрешенно выпучив глаза. Казалось, душой он улетел куда-то вон из кабинета. И медитация эта продолжалась довольно долго. Иосиф Абрамович даже забеспокоился, не хватил ли он лишка со своей шуткой. Налил воды в стакан и, протянув его, тронул старика за плечо:

- А что, на прошлогоднем снимке ничего подозрительного не было?

- Мне ничего не сообщали, Ося. Может и...

- Не обязательно, Илья Моисеевич. Не обязательно. Возможно, в том году опухоли еще не было. Эта болезнь так коварна, так молниеносно может прогрессировать. Взять вот моего отца, вы же помните?

- А разве у него был рак? – удивился простодушно старик.

- Мы скрывали это ото всех, чтобы не сболтнули ему.

- Абрам был хорошим человеком, - еще отрешеннее, зомбированно произнес И. М.

- Значит, рак для хороших людей. Отец недолго мучился, я сам ассистировал на операции, ох и гною было в его печени, скажу я вам!..

- За что? Ну, за что это, Ося?

- Да кто ж его знает, Илья Моисеевич? Мы же все не святые. Не было б болезней, люди б и не умирали. И еще неизвестно, от какой даже помирать лучше. Я об этом много думал...

- Сколько мне осталось, Ося?! – вдруг резко спросил старик, пронзая взглядом очки Иосифа Абрамовича.

Вопрос был врасплох, и Иосиф Абрамович брякнул почему-то:

- Месяц!.. Месяц, как пить дать, еще походите по земле, Илья Моисеевич... Но я не онколог, я не специалист, так что может и больше. И рентгенографию я бы все-таки посоветовал еще разок...

- Прощай, Иосиф, - не дослушав совета врача, встал с кресла И. М. – Спасибо тебе за все, не поминай меня лихом. Сыну, жене привет.

И уже в дверях, со слезой в голосе, попросил:

- Не стоит им пока говорить. Не расстраивай их, - после чего резко раскрыл дверь кабинета и захромал к лестнице...

Иосиф Абрамович же, лишь закрылась дверь за стариком, хлопнул радостно в ладоши. Как же не сообщать? Для этого все и затевалось, чтобы дома рассказать, как разыграл старого брюзгу и лишил его сна, ночей так на несколько. По крайней мере до следующей рентгенографии. А свой мрачный прогноз можно потом свалить на некачественный снимок немки-бракоделки. А то, погляньте на него: Ротшильда из себя строит. Дела у него незавершенными останутся. И какие еще там дела могут быть у этого старого жмота?!.

Выйдя из больницы, И. М. перешел дорогу на красный свет, чего раньше с ним никогда не случалось. Но этого он даже не заметил. Ибо был расстроен, как никогда в жизни. И потом, потом он еще очень спешил, опять же, как никогда прежде. Ему необходимо было срочно проанализировать создавшуюся абсолютно экстремальную ситуацию. А думалось хорошо ему только дома, в одиночестве, и именно за своим любимым письменным столом: с множеством ящичков, с облезлыми ножками и зеленым, потертым сукном. Не только стол, но и лампа под выцветшим, когда-то красным абажуром, и стулья, и этажерка, и комод, шкафы, и давно уже не звучащее пианино – вся мебель в квартире была очень стара и в очень удрученном состоянии. Все было чинено-перечинено, что-то подклеено, что-то держалось на гвоздике, а то и просто на изоленте. Ибо и здесь И. М. следовал мудрой поговорке отца: «Старые вещи лучше новых». Именно от него он все это и унаследовал, а уж от кого досталась мебель отцу, было неизвестно, ибо сын не помнил, чтобы и тот что-либо покупал.

Но стол! Стол попал в этот дом только стараниями именно И. М. И был он для него не просто столом. Это была его реликвия, напоминание о молодости и зрелости, о деле всей его жизни, труде, успехе, риске и богатстве! Богатстве в прямом смысле этого слова! Ведь на сукне этого стола перебывало столько золота, сколько не каждый приличный банк имел в своих хранилищах. Стол этот он привез из ломбарда, где просидел за ним более тридцати лет, до самой пенсии. Ему повезло, он успел во всем. Ему как раз стукнуло шестьдесят, когда грянули в стране большие перемены. Государственные ломбарды лопались как мыльные пузыри. Прикрыли и ихний. Все новые фонды растащило начальство, а старье списали и раздали сотрудникам. На этот стол, кроме И. М., никто не претендовал. Более тридцати лет, просиживая ежедневно за этим столом по восьми часов, он продолжал это проделывать, и уйдя на пенсию. Теперь уже дома.

Вот и его дом. Деревянная развалина, которой лет сто с гаком. В нем жил когда-то купчишка средней руки. Правда, сам купец жил рядом, в точно таком же доме, если смотреть на фасад с улицы. А дом И. М. выполнял роль конюшни для купеческих лошадей. При советской власти в конюшне, амбарах и сарае разместилось с десяток семей. Родилось и умерло уже не одно поколение. Здесь почил и его отец. И сам он, теперь уж точно, помрет именно в этом доме.

Открыв дверь, хозяин сразу ощутил прикосновение к лицу спертого, теплого воздуха, с присущими только его жилищу запахами. Окна в его квартире открывались очень редко, ибо выходили прямо на тротуар, а И. М. ни сам не любил людей наблюдать, ни, тем более, чтоб за ним наблюдали. Тяжелые пыльные шторы при нем никогда не раздвигались. В комнате всегда пахло пылью и нафталином, из погреба тянуло сыростью и плесенью, это приятно напоминало ему о ломбарде. С большей приятностью, наверное, он вспоминал в последнее время только о первой жене – Еве.

Первая жена от Бога, - говорят в народе. – Вторая от людей. Третья – от дьявола. Сейчас И. М. с этим был очень даже согласен. Их с Евой поженили родители. Вернее, отцы. Ибо были они к тому времени оба вдовцами. А Илья и Ева - их единственными детьми. Илье тогда было двадцать восемь, Еве - двадцать. Она в то время выучилась на парикмахера, а Илье уже досмерти надоело шить и кроить, хотя получалось у него это неплохо. Отец неспроста выбрал Илье Еву. У ее отца были большие связи, и, хотя тот был стар и болен, его уважали и знали в городе. Посоветовавшись, сватья решили устроить Илью в ломбард, о котором тогда тот имел смутное представление. Отец напутствовал его: «Иля, человек, который хотел бы быть просто сытым, наверное, должен работать поближе к кухне. А человек, который хочет стать богатым, должен быть поближе к материальным ценностям. Нет еврея, который не стремился бы к обогащению, это у нас в крови. В ломбарде ты увидишь и много ценностей, и много наличных денег. И, если рядом с ними умный еврей, часть из них когда-нибудь перекочует к нему. Ты не глуп и, я думаю, если не поспешишь и будешь все делать обдуманно, станешь обязательно богатым, какими были твои деды. Они потеряли все из-за кремлевского кавказца. И ценности, и свободу, и жизнь. У меня же многое отняла война. Главное, это здоровье и нервы. А чтобы разбогатеть, они – ох как – необходимы. С возрастом – поймешь. Тебе же сейчас, молодому и здоровому, на этом месте и карты в руки. И помни: хороший шанс дается в жизни только раз, умный его не упускает»...

Вскоре после этого оба свата отошли, друг за другом, в мир иной. Отца Илья и так боготворил, а тестю был благодарен всю жизнь и за протекцию в ломбарде, и за дочь, что вырастил ему в жены. А росла она в спартанских условиях. Денег не видела, не привыкла к ним, а потому с легкой душой отдавала всю свою зарплату мужу. Одежду носила бережно и подолгу, даже кушала дома мало, как Дюймовочка, хотя была довольно крепенького сложения. Всеми финансами руководил И. М., и ему это очень даже нравилось, ибо при отце он денег тоже не видал. Правда, долго не давал покоя ему один вопрос, ведь в парикмахерской должны были быть чаевые. И когда он все-таки спросил о них, Ева, хотя и вежливо, но твердо сказала: «Каждый человек имеет право хоть на какую-то тайну. Я ведь не спрашиваю о вашей? Так пусть ваша останется вашей, а моя - моей...»

Илью очень устраивало, что маленькая тайна Евы оставалась ее, а его гораздо большая принадлежала ему. Тем более, ее маленькую он вскоре все равно узнал, она раскрывала и другую – секрет сбитой ее фигурки. Оказывается, у них в парикмахерской было заведено обедать всей бригадой в хорошем кафе напротив, а потом, после работы, они еще и кушали пирожные в кондитерской. Сюда и уходили их левые денежки... «Боже, Боже! – не уставал молиться каждый день И. М. – Как хорошо, что Ты создал меня не женщиной. Ну разве можно доверять им хоть какие-то деньги?!» Потом, когда их дети Яков и Сарра подросли до того возраста, что смогли бегать сами к ней на работу, у них у троих появилась общая тайна, и И. М., конечно, догадывался, какая. Уж больно довольными дети возвращались от мамы.

Ева, конечно, была хорошей матерью, да и может ли быть плохой матерью еврейка? Но... Излишняя любовь к своим чадам все-таки вредна. Она избаловала детей, где-то что-то не доглядела, недоучла, и выросли они в каких-то непутевых, несерьезных, ленивых неудачников. Сарра была помешана на театре и мечтала, видно, стать второй Сарой Бернар. Только вот кончила театральное училище с грехом пополам, по распределению попала в какое-то захолустье, куда и уехала из родительского дома с большим удовольствием. И теперь мотается уже лет двадцать с гастролями по городам и весям, меняя мужиков, как перчатки, и уже никогда, конечно, не родит ему внуков. А Яша – так вообще дурак! Из института поперли за пропуски занятий. Загремел в армию, повезло, правда, служить в Москве. Там и женился, сделал правильно, но... Надо же было смотреть, на ком? Или хотя бы посоветоваться с отцом. Женился на полукровке, причем с очень странным смешением крови. Мать у его жены была еврейкой, а отец – татарин. Эта хитрая азиатка родила ему друг за другом троих пацанов, ни капли не похожих на Якова. Все трое получились ни дать, ни взять – арабы. Самое ценное и единственное достоинство его жены, был ее бюст. Номер, наверное, пятый, никак не меньше. Вот за него-то, похоже, Яков и продался. Баба ведь его коммерсант теперь. Торгует со своего лотка, а Яша товар подвозит на старой «копейке», что сват им подарил, да за грузчика у нее еще. Жена курит с фильтром, а мужу дешевую «Приму» покупает. Пьют, правда, с одной бутылки и поровну. Потом скандалят и дерутся. Без этого не обходится. И вот что обидно. Как в Израиль в отпуск ехать – она еврейка. А как напьется, Яшу «жидовской мордой» называет! А он ее – «татарской»! Она ему в морду! Он ее! И понеслось! Потом в ментовку его сдает. И Яша все терпит. Превратился в тряпку. Неужели московская прописка и ее груди стоят этого? Ведь если она его выгонит когда-нибудь, он уйдет от них голым. Да, не дал ему Бог разума, видно, и не каждому еврею этот дар с рожденья гарантирован...

«Ну, а я?! Не сделал ли я подобную глупость, женившись сразу же после смерти Евы? Хотя, два года назад мне предстояло, по моим расчетам, прожить около десятка лет... Но ведь кто-то должен был за мной ухаживать? Убираться, стирать, готовить».

Его вторая супруга Роза была поварихой в детсаду. Договорились с ней, что за всю женскую заботу он пропишет ее к себе, предварительно, конечно, расписавшись. Свою часть «конюшни» он не приватизировал, потому что надо тратиться и убить уйму времени, да и хибара эта его детей ни грамма не интересовала. Его деньги не интересовали Розу. Ей хватало собственной пенсии вкупе с зарплатой. Но нужны были его метры... Все бы ничего, только вот главного – самой ее домашней готовки, на которую так рассчитывал, он не увидел. Роза каждый день притаскивала из садика по две огромные сумки продуктов. Оставляла И. М. пару банок с кашей и с каким-нибудь пустым борщом, а остальное уносила своим детям и внукам. Там частенько и ночевать оставалась. Глядя на ее полные хозяйственные сумки, И. М. думал: «Бедные детсадовские ребятишки. Что же им-то остается?» Ведь в этих баулах, он догадывался, были те основные продукты, которые миновали и детишек, и его банки. Эта ленивая и хитрая Роза стирала его вещи в прачечной, а заодно, наверняка, и свои шмотки за его денежки. Убиралась же раз в месяц, и то до тех пор, пока не врезалась своим необъятным задом в пианино. И почему у всех еврейских старух такие широкие габариты?! Как только она въезжала в «Ласточку», а это случалось всегда, она тут же бросала тряпку и начинала орать, что не приступит к уборке, пока он не выбросит из дома этот бесполезный инструмент, который сделает ее когда-нибудь инвалидом.

«Боже, какие бабы дуры! Если бы эта старая еврейка знала, что скрывает в своем чреве пианино, она бы чмокала его каждый раз, проходя мимо»! И. М. подошел к «Ласточке» и с любовью погладил ее. Ведь это для других она была просто пианино, а для него – и банком, и сейфом...

А начиналось все с ломбарда. Хотя нет. Все началось опять же с родителя. Папа, самый уважаемый и авторитетный для него человек на свете, привез с войны, оказывается, не только велосипед и машинку. Перед смертью, лежа на одре, можно сказать в последние мгновения жизни, он попросил достать из-под струн инструмента коробочку. В ней, кроме медалей отца, оказались... золотые изделия! «Два золотых кольца, - почти прошептал отец, - достались мне от отца с матерью. Еще два: мое и твоей мамы. Все остальное – то, что я сумел собрать после чисток НКВД. Я уверен, что ты не растратишь это, а приумножишь. Так было всегда у нас в роду. А потому я умираю спокойно...»

Кроме родовых колец, в коробочке он обнаружил золотые коронки, несколько пар сережек, цепочки, кулончики, а также тяжелый браслет с дарственной надписью на немецком языке. Все изделия вместе содержали девяносто шесть граммов чистого золота. Илья впервые видел столько этого металла, впервые брал его в руки. И впервые испытал чувство собственника. Все это теперь принадлежало только ему! Золото сразу околдовало его. Его благородный блеск, такая приятная тяжесть, мелодичное тихое пение при соприкосновении изделий друг с другом, огромная цена. И самое главное! Его непреходящая ценность! Да, с этого момента он заболел золотой лихорадкой навсегда! А как ему захотелось сразу довести эти девяносто шесть граммов до такой законченной и красивой цифры – сто! Как сразу ему стали противны эти пыльные пальто и ковры, которые ему приходилось принимать в ломбарде от населения. Ах, как ему захотелось оказаться за столом с зеленым сукном, за которым сидел невзрачный старикашка, работающий в ломбарде только с драгметаллами. И, что удивительно, старикашка, словно по заказу Ильи, вскорости отдал Богу душу, и на это место посадили именно его. И мрачный ломбард, пропахший нафталином и людскими проблемами, сразу превратился для Ильи в лучшее место на всем белом свете. Сначала ему было просто интересно и приятно работать с драгоценными металлами, но вскоре его стал грызть днем и ночью червь неудовлетворенности. Ибо, войдя в курс работы, он видел, что далеко не все клиенты возвращались за своими ценностями, и выкупить обратно их у ломбарда получалось не у каждого. И тогда так горячо любимое им золото доставалось за бесценок государству. А что такое государство?! И что такое для него десяток-два колечек в месяц? Ведь это все равно, что плюнуть в море. А если бы они достались кому-то одному? Например ему, - Илье? Нет, это несправедливо и глупо даже как-то, чтобы все шло в эту прорву. С каждым днем червь сомнения и стяжательства стал грызть душу Ильи все сильнее и сильнее. Он даже похудел. В голове его, особенно по ночам, рождались все более и более заманчивые аферы, которые вполне безопасно могли обогатить его. Но отец учил не спешить. И еще. При любом раскладе необходимо было участие в деле начальника. А вот тут-то все и терпело фиаско, ибо директором ломбарда был Гамлет Аванесович Акварельян. Хотя и армянин, но немцев и кавказцев, всех без исключения, Илья не то, чтоб боялся, но имел к ним какой-то антагонизм, пожалуй замешанный, все-таки, на подсознательном страхе. Илья пыхтел, скрипел и потел рядом с ним, но никак не мог предложить начальнику свой гениальный план хищений. Но... если человек внутренне готов на преступление, со всем остальным поможет дьявол. Нерешительного подтолкнет решительный! Однажды, в конце рабочего дня, когда в кабинете Акварельяна они были только вдвоем и Илья подсовывал накладные, одну за другой, начальнику, а тот молча их визировал, он глядел в непрошибаемый, испещренный морщинами узенький лоб директора и вздыхал то и дело, как девушка весной, Гамлет Аванесович вдруг, не поднимая взора, хрипло изрек:

- Три!.. Три нации я знаю! Которые любят золото больше остальных! Это... - взглянул строго из-под густых бровей армянин, и начал загибать пальцы: - Цыгане – раз! Они любят его носить... Евреи – два! Они любят его копить... И армяне – три! – Он уже гордо взглянул на Илью и хвастливо добавил: – Они его любят не только носить, и копить, но и тратить... А главное... делать!.. Кстати, до тебя за твоим столом сидел ведь тоже еврей.

- Как?! Молин был еврей?! – искренне удивился Илья.

Армянин даже рассмеялся:

- Наивная молодость. Вместо мягкого знака добавил к фамилии «ин» и перестал быть евреем. В паспорте только, конечно.

- Да, но внешность?!

- Поверь моим сединам, парень. Я не такое видел, и знаю, если человек чего-нибудь очень захочет и будет думать об этом днем и ночью, у него обязательно получится. Наверное, он этого хотел всю жизнь и вот, к старости, - получилось. И внешне абсолютно непохожим стал. А внутренне, слава Богу, нет. Будь он русским, дело могло бы не выгореть. Всем же известен их главный порок. Но я и вас знаю! – погрозил пальцем Гамлет Аванесович. – Для любого еврея пытка работать вхолостую рядом с таким добром. У тебя уже, наверное, полна башка планов, как и чего себе присвоить?! А?! То-то! Только планы свои забудь! Схема давно отработана. Будешь делать, как я скажу. И не вздумай самодеятельностью заниматься или от меня еще воровать. Накажу! Твоя доля будет как у Молина, он был умный, не жадничал, потому до самой смерти и просидел за этим столом. Ну, а как уж плох стал, я тебя на скамеечку запасных посадил. Я твоего тестя уважал. Но за тобой понаблюдать все равно надо было. Я о тебе все знаю. Похвастаться-то тебе пока особо нечем, а богатым, небось, стать хочешь, правда?

- Правда, - глотая слюну, согласился Илья.

- Тогда слушай свои обязанности, пора нагонять упущенное. Но помни! О нашем деле знаем только ты и я!.. Ты и я!..

Они выпили по рюмке армянского коньяка, и Илья узнал весь план похищения золота. Схема оказалась очень простой и абсолютно безопасной, потому что часть похищенного шла и начальству наверх, и в ревизионные органы. Илье причиталась капля от всего. Но капля-то была золотой! И. М. всю последующую жизнь молился о здоровье Гамлета Аванесовича и по капельке, изо дня в день, из года в год, стал собирать свой капитал. Сто граммов у него в коробочке стало уже в конце первого месяца совместной работы. Ну, а где сто, там мечтается и о двухстах. И даже о килограмме! Молитвы И. М. и кавказское долголетие видно помогали, потому как босс не больно-то щадил свое здоровье (ужинал каждый вечер в ресторане с молодыми девицами), выезжал то с одним начальством, то с другим, на шашлыки и в сауны. Вся жизнь его была сплошным праздником. И просидел армянин на своем месте почти до семидесяти, и жив, кажется, еще до сих пор. Кресло его потом занял сын, с приходом которого ничего не изменилось, потому как левыми делами продолжал командовать отец. Ни разу не было и намека на какие-то ЧП или неожиданные ревизии и тому подобное. Обо всем заранее они были оповещены, а кто предупрежден, тот вооружен. Но... Чем больше становилось золота в коробочке у И. М., тем сердечко его стучало все тревожнее. (Всемирный закон накопления!) Это в конце концов вылилось в сердечный приступ и хроническую стенокардию. Но заветная цель – к пенсии заиметь килограмм золота! – была вдвое перевыполнена!.. Все, как он мечтал. Два килограмма сто граммов в общей сложности. Значит, два килограмма он сам скопил, сделал, добыл, пусть даже украл, какая разница. Сумел-таки. А много ли таких, сумевших, на свободе? Поезд ушел, он на пенсии и золото у него в сейфе!.. «Стоп! – прервал он вдруг свои воспоминания. – В сейфе ли?!» Он торопливо залез рукой в «Ласточку» и, когда нащупал обе коробочки (отцовскую и свою – большую – с двумя килограммами), от сердца отлегло. «Нет, - подумал он, - стенокардия стенокардией, а золото – золотом! Ведь сколько чудных мгновений… Какой там?!. Часов и лет! - подарило ему оно!»

Ах, как он любил в редкие минуты одиночества закрыть на замок дверь, зашторить окна, включить старую лампу и рассыпать на зеленом сукне стола все свое богатство. Щупать, осязать руками каждое золотое изделие, разглядывать его в лупу, даже пытаться вспомнить его бывшего хозяина, такого беспечного, решившегося расстаться со своим золотом. Да разве можно с ним расставаться добровольно?! Вот ему никогда и в голову не приходила такая кощунственная мысль. Конечно, он иногда виртуально играл в мечтах со своим золотом, когда ходил по магазинам и прикидывал, как он свободно за него мог купить и то, и это. И как, наверняка, истратили бы это золото его бездарные дети и жена, знай они о нем. Какое наслаждение и умиротворение испытывает человек от одного просто знания, что он богат! Пусть не Ротшильд, не Рокфеллер, в этой стране и не нужно иметь ихнее состояние. Здесь и с его капиталом вполне можно чувствовать себя человеком. Человеком удовлетворенным, человеком счастливым. Армянин получал удовольствие оттого, что тратил. Но зачем же тогда копить? Нет, это абсурд...

«Абсурд... - заело его на одном слове. – Абсурд... И ничуть не меньший, который скоро может стать реальностью и для меня... - Вдруг вылилось это слово в законченную мысль. И тут же подытожилось другой. – Потому, что у меня рак… Черт! Черт! Черт! – выругался в сердцах И. М. – Проклятый рак! Он все! Все испортил! Я мог еще лет пять-семь наслаждаться жизнью, своим капиталом! Рак перечеркнул все мои расчеты, пять-семь лет я мог еще ни о чем не думать!.. Ни о чем не думать... - повторил он. – Но почему мне так важно это? Ни о чем не думать. Вот оно что, оказывается. Времени-то почти не осталось, и потому приходится во всем себе сознаваться. Ни о чем не думать – это , значит, не думать, что будет с золотом после кончины. Эта мысль просто всегда пугала меня, и я бежал от нее, как от чумы. Мой отец умирал спокойно, потому что был уверен в сыне, доверяя мне свой капитал. Я же сейчас в шоке даже не от рака и скорой смерти, а оттого в большей степени, что оставить капитал, в котором доля и отца, и дедов, мне некому! Не-ко-му!.. Детям? Это-то и есть абсурд! И раньше нельзя было, а теперь и подавно! Саррка промотает свою долю с мужиками, да на тряпки, а Яшино золото перекочует к его орде. Тогда кому?! Кому?! Государству?! Абсурд! Зачем тогда было у него красть?! Синагоге?! Так за ней все равно стоит какой-нибудь Цукерман или Доберман! Тогда с какой стати я должен осчастливить своим золотом чужого мне еврея?! Ведь в синагоге, начиная с раввина и кончая мной, нет ни одного истинно верующего. Все ходят туда только посплетничать да за продовольственным пайком из-за бугра. Тогда кому?! Первому встречному?! Для него я, что ли, тридцать лет копил по крупицам?! Что же получается? Та же ситуация, что и у Абрама?! Его интересовал процесс, и меня интересовал только процесс?! Он, в сущности, ничего не оставил своим детям, и я... Но... Разница в том, что у меня в конце жизни есть что оставить детям. Есть! Но нельзя!.. Нельзя, черт подери!.. Я совсем запутался...»

Он уронил в бессилии голову на стол, его плечи затряслись, и старое сукно впервые намокло от его слез... Незаметно для себя, вконец самим собой измученный, он уснул... Когда же вновь поднял голову, часы показывали четвертый час пополудни. Проспал довольно долго. То ли от неудобной позы, толи, почувствовав слабость духа, рак приступил к активному пожиранию его тела? Правый бок заныл, как никогда... Но И. М., оказывается, не только спал. Он во сне напряженно думал. И пришел к выводу, что если не найдет, кому оставить плод всей его жизни, то получится, что вся его жизнь не что иное, как злая шутка. Ведь он и жил только ради того, чтобы скопить этот капитал, не замечая самой жизни, проплывшей мимо него какой-то невзрачной баржой. Но так и не найдя и во сне, ответа на основной вопрос, он решил его пока отодвинуть на время, потому что счел необходимым вдруг повторить рентгенографию. Это было всего лишь спасительной оттяжкой, но нужно было взять этот тайм-аут, хотя бы для отдыха...

Рядом с Изольдой Карловной И. М. всегда чувствовал себя дискомфортно. Ему казалось, что из всех евреев она ненавидит его больше других. И холодна с ним и груба, как ни с кем. Даже в том, что и букву «р» она произносила так же, как он, ему мерещилось передразнивание. Хотя и Изольда Карловна вполне могла подозревать в издевке над собой его картавость. За много лет работы в этой поликлинике она наизусть знала данные стариков, а потому заполняла журнал по памяти, ни разу не взглянув и не спросив ни о чем И. М. Он тоже в свою очередь разделся, не проронив ни слова. Закончив писать, строгая немка кивком головы указала на аппарат, и И. М. послушно засеменил к нему. После очередного кивка зашел. Дальше посыпались резкие команды, как собаке:

- Пр-рижиматься! Плотнее! Не топтаться!

Затем И. М. получил болезненный аперкот снизу подбородником аппарата. От него же и вытянулся в струну, аж что-то хрустнуло в спине, но И. М. терпел, ибо считал неразумным связываться с этой фашисткой.

- Вдохнуть! Не дышать! Замереть, больной! – слышалось уже из-за закрытой двери.

Слово «больной» из ее уст страшно резануло слух старика. «Как, больной?! Ах, да она же в курсе. Она самая первая и узнала, что я смертельно болен. Но все равно, какое имеет право так прямо в лоб?! Так безжалостно ранить старого человека?! А еще, небось, давала клятву Гиппократа.» – У И. М. навернулись слезы.

- Выходить! Одеваться! – словно в концлагере, гремел властный голос с немецким акцентом.

И. М. понуро и обреченно, словно услышав свой лагерный номер, побрел послушно выполнять и эти команды...

Дома он обнаружил записку от супруги:

«ИЛЬЯ МОИСЕЕВИЧ, я занесла вам вкусненького и побежала к внучкам, заночую у них. А, может, останусь и на выходные. Завтра пятница и уже 20-е. Не забудьте получить пенсию. Но только вашу. Свою я получу сама на почте. Не болейте и не скучайте.

С приветом, ваша Роза».

И. М. сразу бросился к холодильнику с ревизией. Там он обнаружил лишь банку с гороховой кашей.

- Нет! – проговорил он со злостью. – Ты не Роза с приветом! Ты - омерзительная отравительница! Ведь знает же, стерва, что у меня изжога от гороха. И гастрит мой – ее работа! Да она попросту меня сживает со свету! Ах, милая Евочка, - жалобно проговорил он, устремив взор к потолку, - если бы видела ты, как издеваются над твоим мужем. Розке-то я никакой не муж, так, сосед. Ах, если б не проклятый рак, еще бы посмотрели, кто кого изжил!..

Он резко захлопнул холодильник, и от этого движения у него снова резануло под ребрами.

Федора Лукича рак съел буквально за месяц. Это был здоровущий, розовощекий, с копной кучерявых волос сосед. Он был груб и нахален. Любил тискать чужих баб и пить водку. Страшно матерился и всегда искал, кому бы дать в морду. И вдруг по двору разнеслось, у Лукича - рак! Его сразу положили в больницу. Во дворе думали, ошибка. А через месяц после операции, Федора выписали домой умирать. И. М. не узнал соседа. Волосы стали у него прямыми и редкими и абсолютно поседели. Тело высохло, весь стал раза в полтора меньше. Голосок еле слышный. Не ел, только стонал, а по ночам выл от болей, как собака. С недельку так помучился и наступило облегчение, как это перед смертью часто бывает. Попросил каши, именно гороховой. Поел, стоя на коленях, ему так не сильно больно было. Попросил спеть песню: «Никто нас не разлучит...» И помер в 55, так и не объявив, кому из родных чего завещает. А детки его потом дрались за гараж с машиной да за ковры.

«Это не разумно. Человек должен кому-то завещать нажитое. Он должен точно знать, кому достанется его добро, иначе сама жизнь теряет всякий смысл. Но как?! Как же поступить мне со своими заветными коробочками? – продолжал ломать голову старый еврей. - Ах, если б жив был отец?! Мне совсем не с кем посоветоваться! Я, оказывается, один! Один на всем белом свете со своим золотом! Проклятый рак! Проклятые неумные дети! Проклятое золо...» - чуть страшно кощунственно не выругался И. М., но все-таки вовремя спохватился, рассудок он еще, слава Богу, не потерял...

Он то садился за стол, то вскакивал и бросался хромать по тесной квартире, ругался, заламывал руки, стонал и плакал, но решения своей проблемы так и не находил. За окнами была уже полная темнота, предстояла опять бессонная ночь, ведь завтра уже пятница, оттяжки со вторым снимком не получилось, немка проболталась, а значит, до выходных все нужно решить с наследством. Почему до выходных, И. М. себе не сознавался пока, но на подсознательном уровне, похоже, уже кое с чем смирился...

Да, его прогноз снова был точен – ночь оказалась бессонной и, к тому же, абсолютно напрасно. Ибо ничего не придумал, как только оставить золото все-таки своим детям. Единственный новый вывод, какой он сделал, это то, что золото (то бишь капитал), нельзя дробить на мелкие доли. Все нужно оставить одному дитяти. И... вознаградить не по уму, раз уж они оба им не блещут, а хотя бы по доброму отношению к больному отцу. Иллюзий И. М. не питал, он знал, что они оба его не любят, но облагодетельствовать он решил того, кто более сочувственно отнесется, услышав о его смертельном недуге.

Итак, пятница – день действий. Иначе в выходные семейство Якова можно было дома не застать, они ведь еще и заядлые дачники. А затягивать дела при непредсказуемой болезни неразумно. Времени было еще семь часов утра, в Москве вообще только шесть, но И. М. не терпелось. Он решительно схватил трубку телефона и набрал код. В Москве трубку поднимать не спешили. Но И. М. терпеливо ждал, пока, наконец, не услышал заспанный голос невестки.

- Кто это?

- Я это, ваш папа, - сладко ответил И. М. – Мне бы Яшу услышать.

- Вы что, папа, оху?!. Охр?!. Ох и надо же вам в такую рань названивать?! А?! Яшка! – услышал И. М. уже приглушенно. – Маразматик твой звонит тебе! Хорош храпеть!

Наконец И. М. услышал и голос сына, охрипший и недовольный.

- Я слушаю. Че вы?

- Это я, Яша, твой папа.

- Да понял-понял уже. Говори, че хотел-то? В такую рань.

- Извини, сынок, что разбудил. Хотел попросить, чтоб ты Сарру разыскал.

- А сам че? Ты ж пенсионер, делать не хрен тебе.

- Так у меня ж и нету телефона ее. Старый валяется какой-то. А где сейчас она, черт знает? И потом, сынок... Болен я... Неизлечимо. - Последнее слово И. М. проговорил со слезой в голосе.

- Да ладно вам, папа, прибедняться! Все вы, старики, больны неизлечимо, а всех нас еще переживете.

- У меня рак, Яша.

- А кто вам сказал?

- Наш хороший знакомый, хирург Сливовский, ты его знаешь.

- А ему кто сказал?

- Как, кто сказал? Рентгеновский снимок показал. Раковая опухоль правого легкого с куриное яй...

- Вам скоко лет, папа? – перебил Яков.

- Шестьдесят восемь.

- Так что же вы хотите? Жить вечно? На то и болезни, чтоб старый человек умер, наконец, и перестал отравлять атмосферу. Вы скажите прямо, что вам нужно? Денег на операцию? Так у нас их нет, мы вон трехкомнатную купили. На днях переезжаем, все в долгах, как в шелках. Лекарства еще можем посмотреть, скажите только какие, но, думаю, сейчас и у вас можно что угодно купить.

- Мне, Яша, ничего не надо от вас, только Саррочку, пожалуйста, разыщи, я хотел бы с нею тоже… попрощаться...

- Да ну, ладно-ладно, папа, постараюсь ее разыскать, только не раскисайте, пожалуйста. Все там будем.

Это были его последние слова. И. М. тоже опустил трубку. «Не очень-то разжалобил я сына, - подумал он, проанализировав разговор. – И невестка хороша. Маразматиком обозвала. Ну, что ж? Тогда и вам кукиш, а не золото, дорогие коммерсанты! Лишь бы Саррочка тоже чего грубого не сболтнула, а то?..» Продолжить мысль И. М. побоялся. Потому, что это означало бы крах уже и этому его последнему плану.

За окном полыхнула молния, ударил гром и захлестал проливной дождь. И. М. зевнул и подумал, что под дождик неплохо было бы и вздремнуть. В десять ровно его разбудил звонок в дверь. Новенькая почтальонша принесла пенсию. Отсчитав рубли, она долго рылась в сумке, ища восемьдесят копеек и надеясь, видно, хотя бы на эти чаевые, но напрасно, И. М. терпеливо выждал свои кровные. Ведь отец его частенько говаривал: «Не надо чаевыми развращать людей». Проводив почтальоншу, он еще несколько раз, по привычке, пересчитал деньги и вдруг подумал: «А на что они мне теперь? – И тут же сам и ответил. – А вот мог бы заплатить за телефон. Ведь за два месяца не уплачено. Но... не буду! Пусть теперь Розка платит. Я отплатился. И ни рубля ей не дам. Накуплю ненужных лекарств лучше. И хоронит пусть на свои. А то слишком жирно! Задаром ей, что ль, все добро оставлять? Боже! – вдруг испугался И. М. – А не отключили ли телефон?!» Он бросился к аппарату и тут же, удовлетворенно, расплылся в улыбке: «Работает». Зевнув и осторожно потянувшись, чтоб не бередить злополучный рак, к которому он, пожалуй, уже начал привыкать, И. М. снова заснул под непроходящий ливень. А под дождь так хорошо спится, и сны можно увидеть порой очень даже интересные.

Илья Моисеевич во сне увидел, как огромная черная псина с аппетитом пожирала гороховую кашу из огромной миски. Во сне было холодно, от каши валил пар. Она была, видно, горячей. Собака обжигалась, но ела торопясь, и так смачно чавкала, что и И. М. захотел этой каши. Но о ней мечтали, оказывается, и другие. Со всех сторон к огромной собаке подползли разномастные голодные щенки. Они поскуливали, глотали слюну, облизывались, и жалостно смотрели то на миску, то на собаку, то на И. М. Ему стало как-то неудобно в этой ситуации, и он пожурил большую псину:

- Ай я-яй! Как нехорошо. Почему ты ешь все одна и не делишься с маленькими?

- Потому, – обернувшись и облизываясь, ответила вдруг псина человеческим голосом, - что каждый еврей любит только себя. – И завершила свой короткий афоризм прямо ему в лицо громким собачьим: «Гаф!», от которого И. М. даже проснулся.

«И приснится же такая глупость, - подумал он, вытирая как бы перекочевавшие из сна собачьи слюни. – Какая-то собака, животное, как известно не чистое, посчитала себя евреем? Не сон, а чушь собачья... Тем более говорят, что собака снится к другу. А друзей-то у меня нет», - не то с радостью, не то с сожалением подумал старик. Тут же зазвонил телефон, опровергая последнюю мысль И. М.

- Это я, ваш друг Иосиф! – весело и бодро заговорила трубка. – Шолом, Илья Моисеевич.

- Шолом.

- Как вы себя чувствуете? Как спали?

- Две ночи глаз не сомкнул. А чувствую себя, как больной раком. Вот, прилег только что, да ты разбудил.

- Ай, как жаль, как жаль. Но, извините, Илья Моисеевич, я по делу...

А дело-то было вот в чем. Минут пятнадцать назад Иосифу Абрамовичу в кабинет позвонила Изольда Карловна. Она очень раздраженно сообщила, что его приятель – Вош, очевидно, издевается над ней. На ее четкую команду «не дышать» он специально выдохнул, и снимок получился не на вдохе. Порядок же есть порядок. Раз по инструкции снимок должен быть на вдохе, она все равно добьется, чтобы и снимок Воша был таковым. Хоть с десятого раза, но она сделает с него качественный снимок. Но пусть теперь сам Иосиф Абрамович звонит своему Вошу и объясняет как врач, что от того требуется такое же исполнение порядка, как и от всех прочих, посещающих ее кабинет... И вот теперь Иосиф Абрамович с большим рвением исполнял ее наказ, не собираясь, конечно, раскрывать истинную причину опять неудачного снимка.

- Говори, Иосиф. Что за дело? Смелей, пожалуйста. Человека нельзя убить дважды.

- Изольда Карловна... Как бы это сказать... Ну, в общем, им опять не понравился твой снимок... И она хотела бы сделать еще...

- А потом еще и еще! Передай им. Я без них все знаю. И что у меня! И что надо им!.. Сначала кучу снимков! Потом кучу анализов! Потом кучу денег им выкладывай за дорогую операцию, а потом более скорая смерть, чем без их вмешательства!

- А может, Илья Моисеевич, вам в Израиле пройти курс?..

- То же самое, только дороже, вот и все! Тебе, конечно, спасибо за совет, за дружеское участие, за сочувствие, а им передай всем, что ноги моей в этой проклятой больнице больше не будет!

Только он положил трубку, как телефон зазвонил снова.

- Папа, шолом!

- Саррочка?!

- Я.

- Шолом, дорогая! Ты откуда?

- От Якова.

- Он нашел тебя? Ты в Москве?

- Это я их нашла. Они проспали на рынок, тебя проклинали на чем свет стоит, ты, оказывается, виноват, прервал их сон. А потом они не слышали будильника. Укатили, слава Богу. Я одна.

- А их дети?

- Так пятница же. Вместо школы их дедушка в мечеть повел, как обычно.

- В мечеть?!

- Да, а ты не знал?

- Боже, какой позор! А я еще хотел...

- Если родители такие равнодушные. Представляешь, какие это отсталые, бескультурные мещане. По всей Москве расклеены афиши нашего театра, на них даже фамилия моя есть, даже у них на подъезде, а они не в курсе. А зритель, папа, в Москве зажрался окончательно. На спектаклях у нас пустые залы, они не приемлют ничего нового! Импресарио объявил: «Живите где хотите, денег на гостиницу не заработали». А в театре ночевать не разрешают. Мы можем застрять в этой Москве на все лето. На дорогу даже денег нет, чтоб укатить в Сибирь. Вот у Якова попросилась пока пожить. А они заявили сразу, что деньги с меня сдерут и за телефонные переговоры!

- Саррочка, я скоро умру! – не выдержал болтовни дочери И. М.

- Так ведь не мудрено, папа, у вас же рак, Яша сказал. Это, наверное, из-за того, что вы столько лет живете в конюшне, с крысами в погребе. В хорошем питании себе отказываете, в ломбарде своем дышали одним нафталином. Что ж вы хотели?

- Приезжай, Саррочка, ко мне. Я хотел бы, чтобы ты пожила со мной в последние мои денечки. Ты не пожалеешь, и я обещаю... Долго не протяну, и много времени твоего не займу.

- Представляете, папа, - рассмеялась вдруг Сарра. – Яша сказал, что настоящего еврея даже рак боится. И что с раком они живут все равно дольше, чем другие без него.

- Дурак твой Яша!

- Я, вообще-то, тоже так думаю, мне порой кажется, что он ярый антисемит. У него даже все анекдоты про... евреев.

- Дочка, так ты приедешь?

- Ой, папа, времени-то уже двенадцать. У меня спектакль скоро, я перезвоню.

- Стой-стой-стой, Сарра, я не сказал главного.

Тут они оба услышали заученную фразу компьютера: «Телефон отключен за неуплату. Телефон отключен за неуплату».

«Вот, свинья! – бросил в гневе трубку И. М. – Я эту Розу задушу! Пусть только появится здесь! Не могла заплатить за телефон, как будто сама им не пользуется! Придется бежать на переговорный пункт, благо он через дорогу, пока Саррка не убежала в свой вонючий театр». Он схватил трость и зонт, и, бросив таблетку валидола под язык, помчался вон из дома...

В переговорном пункте его встретили неприветливо. Огромная бабина атлетического сложения недовольно оторвалась от «Плейбоя» и, внимательно окинув взглядом И. М., проворчала мужским голосом:

- Такой дождина, а это старичье все шляется, дома им не сидится. Куда звонить-то собрался? Дед?

- В Москву, - боязливо улыбаясь, сообщил И. М., потому что были они с этой амазонкой в зале одни.

- Сколько минут? – брезгливо спросила операторша.

- Пять.

- Тридцать рублей.

- Ну, и плевать! – как-то нечаянно вырвалось у И. М.

- Что значит плевать?! – строго спросила громила.

- А то, что дерете три шкуры с бедных пенсионеров, и льгот у вас никаких для нас нет!

- Какие вам еще льготы?! Вам пенсии каждый месяц увеличивают, а трудящимся зарплаты мизерные задерживают. Ходите, только воздух портите да нервы людям!

Илья Моисеевич поспешил рассчитаться и, заполнив талончик, отошел подальше от зверь-бабы, которая еще долго что-то басила недовольно себе под нос.

Наконец, чей-то приятный голос, откуда-то сверху, сообщил: «Москва – шестая кабина».

- Сарра.

- Ты опять, пап? Мне же в...

- Да знаю-знаю. Скажи, сколько ты мечтаешь заработать в своем театре за сезон?

- Не знаю... Вообще-то рассчитывала прилично...

- От меня ты получишь гораздо больше! Гарантирую тебе! Брось все и вылетай ко мне, дорогу я оплачу тебе сразу же!

- Что это значит, папа? Вы разбогатели?

- Да, если хочешь! И причем давно!

- Ой, что-то не больно верится. Вы всю жизнь проходили в одном пальто. Да и нам с Яшкой покупали одежду только в комиссионке. И вдруг заявляете...

- Я не могу сказать по телефону, что и как. Просто я был дисциплинированным, бережливым человеком, вот и все. И если ты не будешь дурой, то скоро утрешь нос Яше вместе со всей его ордой. Слушай пока вот что. Ты помнишь, у мамы было золотое кольцо? Было и у меня, когда мы с ней поженились. Такие же колечки мне оставил мой папа. Хотя бы в эти четыре золотых кольца ты веришь?

- Допустим.

- Считай, они твои сразу же по приезде, уж дорогу они окупят с лихвой. Остальное обсудим на месте.

- Так все-таки есть еще и остальное?!

- Конечно.

- Ну, что ж, папа, вы меня заинтриговали... Я, пожалуй, согласна.

- Вылетай, моя умница. Но Яшке ни слова.

- Могила!

- Ну все. До встречи.

- Целую, папочка.

Их разговор уложился точно в заказанное им время. Покидал он переговорный пункт, несмотря даже на громилу, в отличном состоянии духа. Дома же его ожидал прескверный сюрприз. Дверь квартиры оказалась не запертой! Забыв все на свете он бросился в дом. Никого! Все, вроде, на месте. Он кинулся к «Ласточке», достал трясущимися руками свои коробки и раскрыл обе. И уже через мгновение со вздохом обегчения опустился на стул. Сердце лишь не успокаивалось и готово было выпрыгнуть из грудной клетки. «Нельзя, - внушал он себе. – Мне нельзя так волноваться, у меня больное сердце. Так, чего доброго, от сердечного приступа умрешь скорее, чем от рака, и дела останутся незавершенными. Вот, старый дурак, забыл запереть квартиру! Со мной такого никогда не было. Да, но ведь и рака тоже до поры не было. Это все его последствия!.. Черт! Где зонт?! Неужели оставил в переговорном пункте?! Дождь прекратился, поэтому, видно, я и не заметил его отсутствия в руках».

На этот раз он закрыл дверь аккуратно на все три замка и, выйдя со двора, чуть не столкнулся со своим участковым врачом – милой, симпатичной женщиной тридцати лет, живущей в квартале от его дома.

- Здравствуйте, Илья Моисеевич, – поздоровалась она первой.

- Здравствуйте, Нина Александровна, - хмуро ответил старик.

- Как поживаете?

- Да доживаю... немного осталось...

- Откуда такой пессимизм?

- Да вам лучше знать!

- Как это понимать, Илья Моисеевич?

- Ой, Нина Александровна, как будто вы не знаете.

- Что не знаю? А ну-ка, выкладывайте в чем дело.

- Да в том, что рентгенография показала, что у меня опухоль в правом легком с куриное яйцо!

- А когда вы делали снимок?

- Последний раз вчера, по ихней же просьбе повторил, так теперь они хотят, чтобы я еще раз просветился, и еще, и еще... Чтобы сдох скорее от облучения крови, чем от рака легкого.

- Вы хотите сказать, что у вас рак легкого?

- Да-да, именно это я и хотел сказать, да вы же, конечно, в курсе, а делаете наивное лицо. Нехорошо, нехорошо, я вам замечу, обманывать пожилого человека. Извините, я спешу, оставил зонтик, а то как бы... его...

- Не этот ли, что у вас в руках?

И. М. глянул и обомлел, действительно, зонт был теперь у него в руках. Ему стало неловко перед врачом, но она же его и выручила, ибо была человеком добрым и отзывчивым.

- Вы просто очень разволновались, Илья Моисеевич, а вам, с вашей стенокардией, сами понимаете. И причем, мне кажется, абсолютно напрасно. Вот, скажите прямо, кто из врачей сказал, что у вас именно рак?

- Да кто же скажет прямо?! Хотя... Иосиф Сливовский сам смотрел мой снимок...

- Но он же не специалист.

- А вы?

- И я по опухолям не специалист. Зато я видела анализы вашей крови. В январе, по-моему, вы сдавали?

- В декабре.

- Ну, пусть. Все равно у больных этим недугом не может быть такая хорошая, относительно вашего возраста, конечно, кровь.

- А для чего тогда меня заставляют в третий раз пройти рентгенографию? Почему Карле Изольдовне...

- Изольде Карловне, - поправила врач.

- Да, конечно, Изольде Карловне не нравятся мои снимки?

- Вот этого я не знаю.

- Вот, то-то и оно.

- Но я узнаю, если хотите.

- И скажете мне правду?

- Даю слово.

- А когда, если не секрет?

- Сегодня я позвоню ей на работу или домой, а потом и вам. И, Илья Моисеевич, хочу заранее вас предупредить, если даже и есть какая-то опухоль, это не обязательно означает, что у вас рак, и уж тем более, скорую смерть. Никогда не нужно отчаиваться. Надежда...

- Знаю-знаю, - со вздохом закончил ее фразу И. М. – Умирает последней. В таком случае с нетерпением буду ожидать. Стоп! У меня же телефон отключен. Может, забежите тогда, а то опять глаз не сомкну.

- Договорились, ждите...

«А, - махнул безнадежно вслед врачу И. М. – Наврет, как и все остальные!»

Войдя в дом, он решил поиграть в свои золотые игрушки. Якобы в последний раз. Рассыпав золото на столе, И. М. рассуждал так: «Отдам Саррке только то, что обещал. Четыре самых старых кольца. Все остальное, только в последний момент. Потому что эта плутовка может, заполучив все сразу, удрать от меня. И пропадай тут отец, как хочешь. Я же постараюсь потянуть лямку подольше. Пусть потрудится, золото так просто не дается! И. М. перебирал золотишко, но, кажется, не видел его, и радовался ему не как обычно. А все быть может потому, что настраивался, в последний якобы раз, почувствовать прелесть обладания им, а в глубине души-то уже затлела надежда, зажженная этой смазливой бабенкой, что может и нет никакого рака. Вот поэтому игра с золотом, «в последний раз», не получалась. В глубине души уже поднималась волна раздражения на то, что он поспешил вызвать дочь к себе. Успокаивало только одно, что он ничего полностью ей не раскрыл, и что его тайна остается пока еще его тайной.

Он быстро собрал все золото по коробкам, спрятал его и, улегшись на диване, предался мечтаниям. «А что, если замечательная Нина Александровна сообщит, что «дым» все-таки оказался без «огня». Конечно, она может обмануть, но... А все-таки? Если докажет мне, что нет никакого рака?.. Тогда я бы заново родился! Тогда бы все пошло по плану! Я умер бы от стенокардии в рассчитанный мной срок. И все оставшиеся годики был снова единственным и полновластным хозяином своего капитала. Ах, как это было бы здорово! Как, оказывается, счастливо я жил! И возможно, еще не все потеряно, и я снова могу быть счастливым как прежде! Черт возьми!» От всех этих приятных и оптимистичных мечтаний у него появился даже аппетит, как у бедного Федора Лукича, только у того перед смертью, а у него... Возможно, перед воскресением!!!

Он бросился к холодильнику, выложил гороховую кашу на сковородку, сильно разогрел ее и парящую, обжигающую, стал торопливо поедать ложку за ложкой, дуя, шумно глотая, чавкая и облизывая губы. Покончив с кашей, он улегся на диван и, сыто рыгнув и глубоко зевнув, погрузился в сон. В сон ожидания и...надежды...

Разбудил его резкий, бесцеремонный звонок в дверь. Так мог звонить только кто-то чужой. Шел уже девятый час вечера. Он выглянул в окно. Из их двора торопливо вышел мужчина, сел в машину и укатил. Больше не звонили. И. М. осторожно приоткрыл дверь на цепочке – никого. Зато в замочной скважине он обнаружил записку от Нины Александровны, оставленную, видно, ее мужем; самой, наверное, недосуг было. Содержание в ней таково:

«Дорогой Илья Моисеевич. Мой Ваня передаст вам эту записку. Как я и ожидала, нет у вас никакого рака. Я разговаривала с Изольдой Карловной, первый снимок ваш, с ее слов, оказался засвеченным, а второй вы сами испортили, забыв задержать дыхание на глубоком вдохе. Она, женщина принципиальная, так что, пожалуйста, сделайте снимок в третий раз, а то она сердится. А для полного успокоения, если хотите, можете сдать все анализы. Приходите в понедельник, я выпишу вам направления.

С уважением Н. А.»

Прочитав записку, И. М. выронил ее из рук. Поднял, прочитал во второй раз и в третий.

- Она права! – вслух проговорил он. – Тысячу раз права! Нельзя в таком сложном вопросе скоропалительно ставить точку, не сдав анализы. Значит? Значит, я все-таки поверил ей что, возможно, у меня нет рака! Тогда? Тогда я действительно поспешил, и нужно срочно звонить Саррке, чтобы не думала увольняться и приезжать. Ибо четыре золотых кольца просто за визит вежливости многовато...

Через несколько минут он уже снова входил в переговорный пункт. Электронные часы в зале показывали ровно «21.00», значит в Москве восемь вечера, и они все должны быть дома. «Лучше бы, конечно, чтобы Саррка еще не успела уволиться, а то обидится», - слегка переживал И. М.

На месте оператора сидела на этот раз молоденькая, скромная, вежливая девушка. И. М. заказал разговор на пять минут. Опять его довольно быстро связали с квартирой сына и попросили зайти снова в шестую кабину. Трубку взял Яков, и это упрощало все. И. М. заспешил:

- Яша, это я, папа. Спешу вас обрадовать, у меня, кажется, нет рака.

- Я так и думал.

- Передай Саррочке, приезжать не нужно.

- Так она же уволилась, и билет у нее на завтра на самолет!

- Нет-нет, не надо, пусть билет сдаст пока. Анализы вот все пройду, тогда, может быть...

- Пап, сам ей скажи, она трубку вон вырывает.

- Саррочка, ты?

- Я, папуля! Что вы там мелете?! Как это не нужно уже приезжать?!

- Саррочка, я прохожу медкомиссию, сдаю анализы, возможно, у меня нет рака. Неужели было бы лучше, если б он был? А колечки от тебя не убегут, когда-нибудь все равно они тебе...

- Нет, у вас точно рак, папа! – прервала в гневе Сарра. – Только не легкого, а мозга! А колечки свои засуньте себе в зад! В вашу хитрую еврейскую задницу!

Это были ее последние слова, в трубке запиликали короткие гудки... И. М. вышел из кабины и глянул мельком на посетителей, будто хотел понять, слышали ли они его разговор с дочерью... Домой он возвращался все равно в неплохом настроении. Дела-то он все-таки частично уладил. Подумаешь, Саррка осерчала? Горячая молодая кровь. Тем более – артистка. Это она спектакль разыграла при Яшке с ордой, а потом, когда-нибудь, все равно прилетит за наследством как миленькая. И повзрослеет еще, лет через пяток-то. Главное, что сейчас его жизнь, похоже, возвращается на круги своя.

На улице после дождя, то и дело лившего днем, было холодно и уже совсем темно. Светофор поманил пешеходов изумрудным огоньком, и И. М. дисциплинированно захромал, как всегда, на зеленый. Правда, уже ступив на бровку противоположного тротуара, он вспомнил, что заплатил за пять минут, а разговаривал не более двух. «Что ж?! – подумал он вдруг. – Неужели оставлять этой пигалице почти двадцать рублей?!» Он резко развернулся и сделал уже несколько шагов обратно, когда загорелся желтый. А желтый свет для лихих мотоциклистов однозначен всегда зеленому. Молодой водитель мотоцикла и старый пешеход заметили друг друга слишком поздно! Послышался визг тормозов, крики случайных свидетелей, рев мотора, грохот мотоцикла, кувыркающегося без седока по мокрому асфальту...

Через мгновение удалой паренек в шлеме, прихрамывая, спешил к распростертому на дороге телу Ильи Моисеевича, но... Оно уже не подавало признаков жизни...

УСТАВШАЯ ЖДАТЬ

Никульшину И. Е.

Вот и врата Покровского храма. «Насилу дошла, слава Богу», - думала, тяжело дыша, маленькая, худенькая, вся в черном, древняя старушка. Только платочек на ней был белый. Все-таки праздник – Ильин день. Как ни тяжело, но не идти в церковь сегодня нельзя было. Ведь Ильей и сына ее звали.

Над вратами храма – икона Божьей Матери. И хотя старушка и так согнута, как ее клюка, все же склонилась пред Богородицей еще ниже.

У входа в крестильню стоят мамаши и папаши с младенцами на руках. Вот так же пятьдесят лет назад здесь и они с мужем и сестрой крестили маленького Илюшу. Орал он тогда громче всех, такой уже был зевластый и непокладистый. Даже маленький выказывал свой строптивый характер. Иван – муж ее, отец Илюшки, был против крещения. Тогда это было не в моде. Все – комсомольцы, все – сознательные. Обвенчаться-то его родители заставили. А вот крестить еле уговорила мужа. И то только, наверное, потому, что сказала Ивану, что кумовья у него от этого появятся. Ну, а раз кумовья, то значит, лишний повод встретиться да отметить это. Муж был веселого, компанейского нрава.

Вот не верил, вроде бы... А как война началась – все о Боге вспомнили. Муж сам рассказывал, что только «Живые помощи», зашитые в гимнастерку, и спасали его. Пусть израненный, изувеченный – без руки, но вернулся с войны...

Вернулся-то вернулся, да не оценил, видно, Божью милость. Стал пить и куражиться. Без руки – можно не работать, но зато и одной рукой жену избить по пьянке получалось. Ту жену, которая денно и нощно молилась, чтоб не убило его на войне...

Посмотрел, видно, на это Господь, да и прибрал его неожиданной и несуразной смертью. В одну из ночей не дошел пьяный Иван до дому. Упал в канаву с водой и не смог выбраться – захлебнулся. И оставил жену вдовой с десятилетним сыном. Одна одевай, корми и воспитывай...

Она вошла, наконец, в храм, все более наполняясь волнующим, приятным, трепетным чувством. Народ даже при входе толпился, густо нынче стоит – праздник все-таки большой. Служба уже началась. Она перекрестилась. Потихонечку протиснулась вперед, нашла свободный пятачок и встала...

Старушка молилась за своего сына. И не потому только, что был сегодня День его Ангела. А еще и потому, что был он грешник великий.

И корила она себя, и клялась за то, что не смогла привить веру своему Илюше. А садики и школы учили по-своему, по-безбожному. У нее работа - с утра допоздна. У него – улица. Потом... У старушки потекли слезы. Посадили его. В первый раз еще малолеткой… Илья не был ласковым ребенком, был очень замкнут. И странное дело, почти никогда не плакал. В подростковом возрасте характер его вдруг переменился, и он стал, наоборот, очень общителен. Завел множество друзей и был в дружбе доверчив и верен. Но с матерью – оставался холоден, скрытен, а порой груб.

Ему нравились блатные песни, которые напевали под гитару его тогдашние друзья. Про тюрьму, про нары, про воров. Тюремная романтика! Она увела под конвоем почти всех мальчишек с ихнего двора.

Одно дело петь про тюрьму, а другое – попасть туда. Время было послевоенное – голодное, жестокое. Прислал он ей первое письмо в жизни, из первой своей тюрьмы. Буквы некоторые расползлись на листке и вспухли от упавших слезинок. Тюрьма выжала все-таки из него слезы. Было оно коротким, но очень теплым! И украшено по углам неумело нарисованными красным карандашом цветами. Эти цветы тронули ее больше всяких слов. И если сын уронил на свое письмо несколько слезинок, то мать слезами его залила. Она берегла этот тетрадный листок всю жизнь, как и письма мужа. Никогда не писал он больше и не говорил ей таких слов, какие были в этом первом письме.

Первый срок был и самым коротким, и самым, наверное, длинным. Когда он пришел «оттуда», она ожидала, что сын возьмется за ум и уж больше никогда не попадет туда. Но случилось все наоборот...

«Символ веры», грянувший в храме, отвлек старушку от воспоминаний, и она спешно закрестилась, прося у Бога прощения за отвлеченные помыслы.

Однажды она увидела, как в этой церкви одна женщина не выдержала красивого и сильного пения этой соборной молитвы и закричала сразу несколькими злыми, противными и испуганными голосами. Ее всю задергало и заломало, и она разразилась самыми гнусными ругательствами. Но самой же стало очень плохо, и ей помогли выйти, держа под руки.

Верующие же продолжали петь, понимая, что демоны, злые невидимые духи выходили из нее. Молящимся было жалко ее и одновременно радостно, что именно чрез них Господь сотворил такое чудо.

Зла много вокруг, но еще больше его в тюрьмах. Там зло особенно жестоко и сильно, потому как тесно сосредоточено за высоким забором. И как же опасно находиться там юной, еще слабой и неопытной душе.

Пришел ее сын из тюрьмы, как чужой. Он весь переменился. Даже внешне – вытянулся и ссутулился, руки стали длинными, на губах – ехидная ухмылка, а в глазах колкость: ничего нельзя было в них прочитать. Понятное дело, что и в наколках, к этому она была готова. Походка стала ленивая и вразвалочку – не его совсем. Голос гнусавый и слова в растяжку. Какие-то странные жесты и выкрутасы пальцев. Совершенно непонятные привычки, суждения, жаргон. Часами он мог сидеть на корточках рядом с табуреткой. Хотя проще было бы сидеть на ней. Тюрьма скроила, выковала, слепила его под себя, теперь это был, пожалуй, ее сын. А родная мать оттеснялась все дальше...

Он был осужден снова, не пробыв на воле и трех месяцев. Схлопотал семь лет уже взрослой тюрьмы. Она даже не успела его запомнить нового, такого переменившегося. За ним приехали ночью.

- Утром меня отпустят, не волнуйся, мать, я не при чем. Верь мне, - сказал он ей на прощанье.

И она поверила. Но не отпустили его ни утром, ни потом. Он оказался при чем. Был суд. На суде он был непонятным ей и чужим. Злой, надменный и жестокий. Вел себя нагло и вызывающе. Цинично отзывался о потерпевших. Поэтому и получил больше остальных своих подельников. Осудили их за грабеж.

«Но на все - воля Божья», - уговаривала она себя. Хоть и трудно было, но настроилась она еще на семь лет ожидания. А в глубине души надеялась, что если работать там будет, то, глядишь, и освободят досрочно, она слышала, что такое бывает.

Вскоре передали незнакомые люди записку от него. Словно телеграмма: «Мать, я проиграл в карты. Передай срочно с дядей Сашей 2000 рублей. Он объяснит. Илья».

Мать побежала с письмом к соседу, дяде Саше. Тот собирался к своему сыну на свиданку ехать, который сидел теперь вместе с Ильей. Дядя Саша сам – бывший зэк, поэтому был с понятием.

Прочитав письмо Ильи, заулыбался.

- Дело ясное. Молодые на взрослой тюрьме всегда с карт начинают. Если долг не отдаст, его опустят. Там не прощают.

- Как это, опустят?

И он очень доходчиво и грубо пояснил ей, как будут унижать ее сына. Ей стало страшно за Илью. И она побежала скорее собирать деньги. Таких больших деньжищ она никогда и в руках не держала. И не было у нее богатых знакомых, и ни богатых, ни бедных родственников. И все-таки Господь помог ей к отъезду дяди Саши набрать сумму.

- Знаешь, - сказал дядя Саша, забирая деньги, - врут поганцы, наверное, насчет карт и долга, сообразили на пару с моим, что я приеду, и решили нас с тобой обезжирить. Я ведь тоже не с пустыми руками еду. Тоже наказал мой всего, как будто я кую эти денежки-то.

- Нет-нет-нет, Саша, вези, и передай обязательно. Чует мое сердце, что беда у него.

Деньги сосед взял и уехал. А она стала с нетерпением дожидаться теперь его. Ждать она, за свою жизнь, научилась...

- Ну, как там Илья? – встретила она при встречи дядю Сашу вопросом, забыв даже поздороваться.

- Да жив и здоров твой Илья, мой вот только подкашливает – простыл, говорит. А твой даже веселый, не унывает там. Деньгам оба обрадовались, как коты. Точно обманули, ироды!

- Да нет, Саша, не должны, ведь я все продала, даже приемник. Теперь уж и не куплю, наверное, никогда. И долги не знаю, как отдавать. Нет, Саша, так мать не обманывают...

Жизнь ее проходила. Ждала только, а не жила. Раньше ждала мужа. С работы, с войны, с попойки.

Теперь вот из тюрьмы - сына. А что же своя жизнь? Сидишь, смотришь в окно и видишь только чужую. Вот прошла женщина с мужем под руку. А у нее мужа нет... Вот чьи-то дети и внуки играют и смеются. А где ее чадо?.. А будут ли у нее внуки?..

Сын вернулся. Отсидел от звонка до звонка. Теперь он снова как будто вспомнил себя маленьким. Снова стал угрюмым, необщительным и молчаливым. Сторонился и молодых женщин, и бывших друзей, даже сына дяди Саши.

- Он на тюрьме скозлился, - сухо объяснил матери Илья. – А все бабы... Сама знаешь кто... Одному мне лучше...

Сын дяди Саши освободился больным. «Тубик у него, - безразлично констатировал Илья, - скоро на мазарки переедет. Туда ему и дорога...».

Любил, казалось, Илья только водку. Первое время даже целовал бутылку, прежде чем ее распечатать. Так, видно, скучал по ней. Пил всегда один. Пьет и курит молча. Все что-то вспоминает. Напьется – спит.

Мать готовит, стирает – сын рядом, а как будто каждый из них в одиночестве. Каждый в своем мирке.

Один раз и навсегда, он коротко поведал о своих видах на жизнь. Жениться не будет – здоровья нет. Работать пойдет, чтоб не посадили опять. Сидеть хватит – с этим и так план перевыполнен уже. Водку пить будет – что ему еще осталось? А пьяного его лучше не беспокоить...

Но и это его мрачноватое мировоззрение было матери в радость. Пойдет работать! И сидеть не будет. «Слава Богу, образумился. Значит, теперь заживем!»

Илья дейсвительно устроился работать сварщиком в ЖКО – дядя Саша помог. Ибо устроиться работать после тюрьмы – всегда трудно.

Илья никогда не поднимал руки на мать, в отличие от сына дяди Саши. Тот дурил без предела, бил родителей в пьяном угаре. Но они терпели. Терпел даже участковый, потому что видно было, что тот не жилец на этом свете: харкал кровью, и мучился болями в груди. И вскоре, как и ожидали, покинул сей мир...

Илья даже на похороны не пошел.

- Жмуриков в зоне насмотрелся, - отрезал он. Сам же, все-таки, помянул его водкой дома: «Хоть и козлом был...» Трудно было матери его понять. Не понимали его и на работе. Совсем отвык от общения с нормальными людьми, от жизни на воле. Никому не доверял, всех в чем-то подозревал. Ему казалось, что все хотят его обмануть, провести и посмеяться над ним. Работник он был неудобный для начальства, чуть что – грозил! По-умному: один на один, без свидетелей. Илью боялись. И с удовольствием бы расстались с ним, но в место свое вцепился тот накрепко. Понимал, что другое ему найти будет трудно, поэтому на работе не пил и не прогуливал. Из работяг к себе близко тоже никого не подпускал – все присматривался. Но присмотреться, так толком не успел. Обокрали склад ЖКО. Обыкновенный сарай в обыкновенном подвале под амбарным замком. Увидели сбитый замок только в понедельник, а когда обокрали? Может, в пятницу вечером, а может, в выходные, – неизвестно.

Вызвали милицию. А у них – все просто. Из работающих кто сидел? Илья один. Его и арестовали. В квартире обыск сделали. Нашли пучок электродов. Откуда? «А я откуда знаю, - отвечал Илья, - они лет десять под ванной валяются...»

И мать заступалась, ведь действительно Илюша из дома не выходил. За водкой и то она сама бегала. Выходные дни как всегда провел: выпьет - спит, встанет – выпьет, покурит - опять спит. Но мать, оказывается, не свидетель. Не выпустили Илью до суда... И дело сшили. На этот раз сын на суде молчал, только желваками на скулах играл. Смотрел со скамьи волком на судей, и на вопросы их не отвечал, лишь изредка коротко огрызаясь. На прощание прошамкал матери непослушным ртом (куда-то делись передние зубы): «Мама! Ни за что сажают, суки! Воли внаглую лишают! Не воровал я! Не хотел ведь сидеть! Ты ж знаешь сама... Веришь мне, мать?»

- Верю, верю, сынок! Бог с ними! Он все видит! Только ты не играй в карты, а то обидят, Илюша. А я буду ждать.

Через три года его неожиданно освободили. Попавшийся завскладом ЖКО сознался и в той инсценированной краже, за которую осудили Илью. Валил он все на начальника своего, что тот его принуждал воровать, но улик не нашли против того, и начальник даже на своем месте остался. А завскладом получил за всех. Илью такой ход событий не устраивал. Он решил сам наказать начальника. Подкараулив его, Илья воткнул ему в большой живот небольшой нож, с расчетом, чтоб не убить... Пусть живет и помнит Илью, а ему тюрьма все равно уже дом родной. Начальника увезли в больницу, а Илью в тюрьму на десять лет... Через полгода после осуждения Ильи начальник ЖКО скоропостижно умер. Рана ножевая оказалась неприятной, задела мочевой пузырь, долго не заживала, гнила, и кончилось все летальным исходом.

Страшная новость едва не загнала мать Ильи в гроб. Что сын ее сидит и, видно, будет сидеть всю жизнь, с этим она смирилась. Но есть вещи, оказывается, пострашнее. Смерть человека...

Теперь уж точно Илья ее будет в аду! Одна эта мысль сделала ее столетней старухой, согнула, разбила и почти уничтожила. Она вообще потеряла интерес к жизни и окружающему миру. Из глаз ее всегда текли теперь слезы, она постоянно шептала что-то о сыне. Дома большую часть времени стояла на коленях и молила Бога о прощении великого грешника, раба Его – Ильи...

...Кряхтя, медленно опираясь на клюку, она опустилась на холодные плиты церковного пола. Люди чуть-чуть подались в стороны. Они понимают, что если уж так молится человек, то причины на то серьезные...

Приснился ей недавно отец покойный в своей форме ОГПУ. И просил он у нее прощения, говоря: «За меня страдаете вы. За меня, окаянного...»

«Что ж ты сделал, тятя?» – по-детски спросила она его во сне.

«Скоро... Скоро все узнаешь».

Она проснулась и поняла, что смерть не за горами. И смиренно стала ждать теперь и ее...

...Илья сны видел редко, тем более – мать. В недавнем же сне он стоял, как будто, в середине яркого света. И как будто ждал ее. Но мать все не шла, это злило его. И вот, наконец, она появилась. Почему-то молодая и почему-то совсем голая. Он отвернулся, ему было очень неудобно и стыдно за нее. И он спросил раздраженно, почему она такая? А она ответила: «Я просто устала ждать...» И он проснулся. Илья не верил ни во что. Он считал что человек, как всякая тварь - раз живет, раз и умрет – землею станет. И все! Но сон напугал его здорово. Что-то подсказывало, что мать приходила во сне проститься с ним. Страх был в том, что если она уйдет, и он остается совсем один.

Илья всегда знал, что его хоть один человек, но ждет на воле, за колючей проволокой. Единственный, пусть слабый, но лучик в кромешной темноте его жизни. Маячок, манящий на волю. И вот он почувствовал, что и этот лучик – последний лучик – вот-вот угаснет.

Два дня он ходил сам не свой. Не спал, не ел, а только ждал, что начальство сообщит о смерти матери. Что она умерла или вот-вот умрет, он не сомневался. Два мучительных дня... И вот полдень третьего. Перекур... Илья сидел в сторонке на бревне и курил самокрутку. Даже чифир не лез в горло. Зато столько всего лезло в уставшую голову. Никогда он так глубоко не задумывался над своей жизнью. Из всего, что надумал за эти дни, выходило одно. Что это он сам замучил до смерти свою мать. И вышиб этим табурет из-под собственных ног. И повис теперь над бездной...

Если бы он веровал в Бога, то сейчас молил бы Его не забирать мать хотя бы еще два года. Чтобы дождалась его освобождения. Чтобы он мог вымолить у нее прощения. Он бы валялся у нее в ногах, он бы сделал все для нее. Он даже бы... не пил!.. Лишь бы продлить ее дни. Эх! Увидеть бы ее сейчас. Но вокруг проволока, собаки и автоматчики! Поздно... Неужели все?! Конец?!.. Нужна ли теперь эта воля?! Где никого у него нет! И уже не будет...

Молодые парни недалеко от него о чем-то громко болтали, шутили и смеялись. Они молоды – у них вся жизнь впереди. Они пока не унывали, проводя часть этой молодости за решеткой. Одни из них думали, что попали сюда случайно и больше здесь не окажутся. Другие думали, что будут воровать умнее, и в следующий раз не попадутся. И никто из них пока не догадывался, что некоторым, как Илье, придется провести всю жизнь свою за забором... А пока они не отчаивались. Ребята видели, что их старший товарищ ходит странный, в последние дни, но не спрашивали ни о чем, в душу лезть там не принято.

Илья же сидел с отрешенным, усталым видом, глядя на свою самокрутку, часто вздыхая и сплевывая. И вдруг на его глазах, без всяких видимых причин, та резко погасла. Как-будто кто-то свечу задул. И голос родной, нежный и такой ощутимый, шепнул в самое ухо: «Илюша». Голос матери! Мурашки побежали по его коже. Илья вскочил от неожиданности и, посмотрев почему-то в небо, негромко, но внятно произнес: «Мама». Все перестали болтать и посмотрели в его сторону.

Илья же ясно понял, что мать умерла в эту самую минуту! Он глядел в небо, как завороженный, как-будто мог разглядеть, как ее чистая, измученная душа покидает эту грешную Землю. «Не дождалась, бедная!» – ухнуло колоколом в голове.

Он упал со стоном на колени, закрыл лицо фуражкой и заплакал громко и некрасиво, раскачиваясь и повторяя сокрушенно:

- Мама, мама, мамонька!.. Прости!

Ребята молча глядели на Илью и в глазах у них были сочувствие и понимание. Здесь боготворят это слово. Ведь знают, что какие бы они ни были, матери любят их и ждут. Всегда!..

Илья навзрыд плакал, распластавшись на земле. Но его никто не пытался успокоить. Помыслы и думы его товарищей устремились домой, к единственной, самой дорогой, самой верной женщине на свете - к своей матери. Самой терпеливой, самой любящей, но увы – такой ранимой и не вечной. И глаза у осужденных были сейчас теплы и влажны. А значит, души их живы. И значит, есть еще надежда у матерей... Чтобы ждать… Чтобы надеяться...

Илье же, утром следующего дня на разводе, вручили телеграмму о смерти матери...

в начало

КОСТЯНОЙ МАЛЬЧИК

Анашкину Э. К.

Нам поручили охранять новый объект. Им оказалась бывшая овощная база, которая затерялась среди множества других баз, складов, свалок, пустырей и огородов на самой окраине города. Напротив базы несколько двухэтажных запущенных домов. Этот мини-поселок обязан своим существованием старой тюрьме, которая представляет собой огромный квадрат, обнесенный высоченной кирпичной стеной с колючей проволокой. В поселке живет, умирает и вновь рождается обслуживающий тюрьму персонал. Здесь нет даже телефона-автомата, и окрестные жители приходят звонить на базу, в нашу сторожевую будку. Благодаря телефону перед нашими глазами постепенно побывало, наверное, все его взрослое население. А молодежь… здешняя молодеешь все вечера проводит у ворот тюрьмы – самое освещенное место в округе…

На территории базы, которая принадлежит теперь частному капиталу, жизнь бьет ключом. Шум моторов, поток людей. Ворота почти не закрываются из-за въезжающего и выезжающего транспорта.

На базе функционирует огромный холодильник, набитый рыбой, маслом, птицей. Есть хлебобулочный цех, овощехранилища, но самое главное – есть цех колбасный. Благодаря ему округа благоухает копченостями. Аппетитный запах колбаски манит сюда самую свободную и опытную по жизни публику – бичей, бомжей, безработных и просто алкашей. Они знают, что колбасу делают из мяса. А оно ведь на костях. И если уж мясо и колбаса не про них, то кости могут достаться. Для них кости – деньги. А деньги – водка. А водка – жизнь или смысл жизни.

Вся эта пестрая компания с утра виснет на заборе, с надеждой глядя на контейнеры для костей и с ненавистью – на костомольный цех. Он их враг, безжалостно дробящий кости на муку.

Хозяину колбасного цеха костемолка и самому в тягость. Она жрет энергию и занимает рабочих, потом и муку нужно куда-то вывозить, искать покупателя, а доход от нее небольшой. Бомжи же бесплатно уносят все косточки до единой. Да и приятно ему, что от его щедрот кормится столько люду. Наверное, по этой причине, да еще молитвами бомжей, костемолка часто простаивает из-за поломок, а контейнеры для костей несколько раз в день наполняются и вмиг опустошаются. Мужики лезут через забор, а женщины и старики просят пустить их через ворота. Их жалко, и мы, конечно, пропускаем. Тем более, что администрация не запрещает...

Иногда приходили и чисто одетые, приличного вида люди. Эти старались для своих собак. Но пестрая публика не желала делить добычу с их комнатными псами, и часто попросту не подпускала к контейнерам.

Приходили за костями и вездесущие пацаны. Запомнился один симпатичный белоголовый мальчишка лет одиннадцати. Приходил он уже к шапочному разбору, но все равно ухитрялся что-нибудь найти.

Но однажды он понуро возвращался от контейнеров с пустыми сумками.

- Ну, ты что ж опоздал? – остановил его я. – Собака-то твоя голодной теперь останется.

Он посмотрел на меня чистыми голубыми глазами и вздохнул:

- Школа мешает, во вторую смену учусь, вот и не рассчитал.

- Ладно, не расстраивайся. Тебя как зовут-то?

- Костик.

- Приходи часов в десять вечера. Может, еще вывезут. Вечером мы никого не пускаем. Все твое будет. Придешь?

- Приду.

Он пришел, но гораздо позднее и не один, а с мальчиком лет четырех.

- Никак брат твой?

- Да, брательник Димка.

- А че поздно так?

- Часов нет, да и этот, - он кивнул на брата, - раскапризничался. Жевачку ему давай. А купить на что? Бутылки-то сегодня не сдавали.

Я посмотрел на Димку. Он был прямой противоположностью старшему – смуглый, черненький, кареглазый. И, видно, бука тот еще.

- Уже темно, Костя, - сказал я. – Вот тебе фонарик, иди один, а Димка пусть у нас в тепле посидит.

- Ладно. – Он взял фонарик и, поправив сумку на плече, потопал за костями.

Я завел Димку в сторожку и вручил ему конфету. Он молча взял, но когда успел ее съесть, я даже не заметил. Тогда я дал ему яблоко, и оно буквально исчезло у него во рту. За яблоком ушел довольно большой желтый огурец с хлебом. Было понятно, что ребенок голоден. Но и мы уже подъели свои припасы.

- Димка, сколько тебе лет?

В ответ – молчание.

- А собаку твою как зовут?

- У нас собаки нет, - наконец услышал я его голос.

- А кто есть?

- Мамка с бабуской.

- А папка?

Опять молчание.

- А мамка с бабушкой что делают?

- У бабуски ноги болят. Она на кловати сидит и стилает, стилает.

- А Костик?

- Бутылки собилает.

- И в школу ходит, да?

- Да. И воду носит. И в магазин ходит. И мясо валит, валит...

И тут до меня дошло: кости мальчишка собирает не для собаки, а для своей семьи.

У меня комок подкатил к горлу от жалости.

Тут пришел Костя.

- Ну как? – Я старался говорить в том же бодром тоне, что и раньше. – Набрал что-нибудь?

- Ага, - радостно кивнул он. – Смотрите.

Я заглянул в сумку.

Гармошки ребер, связанные между собой скользкой пленкой, и еще какие-то грязноватые мослы. Но по лицу Кости было видно, что для него это удачные трофеи.

- Ты их только мой лучше, - каким-то не своим голосом подсказал я ему.

- А! – махнул он рукой. – Мы привыкшие. Всю жизнь мослы варим и ничо.

- А что ж вы из них готовите?

- Вкуснятину. С картошечкой тушить не пробовали?

- Нет.

- А вы попробуйте. Берешь кости, заливаешь водой и варишь. Потом в бульоне картошку готовишь. Если есть лук, лаврушка и укроп – во получается! – поднял он большой палец вверх, улыбаясь. – Тем более и мозг в мослах есть.

- Да, - улыбнулся и я, - рассказываешь ты аппетитно...

- Скажи, Костя, а где отец твой?

- Мамка говорит, его зэки убили, он в тюрьме работал. А Димкин отец бросил нас, когда Димка еще грудной был. Его-то я запомнил, - с какой-то жесткой ноткой произнес он.

- А что мамка? Работает?

На этот вопрос и Костя промолчал.

- Ладно, Димка, вставай. Пригрелся тут. Бабуля волнуется, пора идти. – Засуетился он вдруг.

- Ты, Костик, в мою смену приходи, я помогу тебе с мослами.

Две маленькие фигурки удалялись от света прожектора в свой привычный, но такой странный и необычный для меня мир, о котором я еще полчаса назад ничего не знал.

Дежурили мы на базе через трое суток, так что виделись с Костей нечасто. От поселкового мужика я узнал, что мать у Костика пьет беспробудно. Потому оба ребенка и не отвечали на вопрос о ней. А так как и бабушка – инвалид, все заботы домашние висели на Косте. И за братом следить, и мамку отыскать и до дома довести. И много еще чего. При встрече я старался ему помочь, чем мог. То луковицу, то головку чеснока суну, то бутылки пустые. Он ни от чего не отказывался.

Однажды его долго не было. При встрече я спросил:

- Куда это ты, Константин, запропал?

- Капусту с морковкой на зиму заготавливал: на поля с соседкой ездил.

- Ну и как, заготовил?

- Да есть маленько. Побольше, чем в том-то году.

- Молодец. А с картошкой как?

- Два мешка есть. Тоже с тетей Валей, копали по ночам. Она одна боится.

- С чужих огородов, что ль?

- С совхозовского, своего-то нет.

- А на шее, на тесемочке, что у тебя, Костя, ключ, что ли?

- Крестик.

- Веруешь в Бога?

- А как же. И бабушка, и в школе нам о Боге рассказывают. Я Бога люблю. Он мне во всем помогает.

- Молодец! – Не выдержав, я на мгновение прижал его к груди. – Веруй, Костя. Вы с Димкой на особом счету у Бога.

Почти два месяца, до самого Нового года я так больше Костю и не увидел. Какое-то смутное предчувствие сдавило сердце. А после праздника решили мы на работе ближе к вечеру бутылочку водки с ребятами распить. Так как водку брали у одной поселковой тетки на квартире, побежал за бутылкой я, надеясь о Косте что-нибудь разузнать.

Дверь неожиданно открыл мальчишка лет восьми.

- А где мать?

- Я за нее, - сухо ответил он. – Тебе какую? «Русскую»? Или «Пшеничную»?

- «Русскую».

Он дважды пересчитал деньги и принес водку.

- А «Приму» вам не надо дешевую?

- Нет, спасибо, не курю. Тебя как зовут, бизнесмен?

- Вася.

- Вася, а ты не знаешь Костю? Светленький такой, у него еще брат Димка.

- Знаю. В больнице он. Простыл. Мамка моя ругала его, что до сих пор в кроссовках ходит. Не слушал, вот и простыл. После праздника обещали выписать, поправляется уже.

- Ну спасибо, Василий, тебе за информацию. Увидишь Костю – передай привет от охраны. Пусть приходит к нам.

Перед Рождеством даже колючая проволока на тюремной стене приукрасилась. Покрывшись инеем, она походила на кружева.

Снова предпраздничные приятные хлопоты. Люди бегают по магазинам и сметают все с полок. В эти дни кажется, что все вдруг разбогатели. Но самыми богатыми себя чувствуют, конечно, дети. Подарок в садике или школе. Подарок от родителей, бабушек и дедушек. Ах, как хотелось бы, чтоб хоть в эти дни все дети были счастливы...

Встретились мы с Костей сразу после Рождества. Вручая ему конфеты и кучу пустых бутылок из нашей будки, я осторожно спросил, как он встретил праздник. И к удивлению своему услышал:

- Здорово!

- Да?! А ну-ка, расскажи.

- В нашу тюрьму американцы приезжали. Они подарки зэкам на Рождество привезли. Весь поселок пошел на живых иностранцев посмотреть. Так одна тетка нам с Димкой десять долларов подарила. Ну мы, конечно, в магазин. Понакупили лимонаду, печенья, конфет, жвачек всяких. Во праздник встретили! – поднял он большой палец вверх, счастливо улыбаясь своей замечательной улыбкой.

- Дай Бог здоровья этой женщине, - пожелал я искренне. – Есть еще хорошие люди на свете.

- Видите? Опять мне Бог помог.

А через пару недель при следующей встрече Костя ошарашил меня прямо с порога.

- А я проститься пришел. Уезжаем мы отсюда, - не то с радостью, не то с горечью произнес он. – Димкин отец забирает нас в деревню. Там ему дом от родных достался. Комнату нашу продали, купим теперь скотину. Он вылечился, теперь не пьет. Может, и мамка пить бросит. Ведь он ее пить научил, так, может, и разучит?

Я как мог, обнадежил его. Потом спросил:

- Ну, а как Димка отца встретил?

- А, - махнул рукой Костя, - сразу продался. Отец на «Запорожце» приехал. Раз прокатился – и сразу в деревню захотел.

- Ну, а че? Может, и к лучшему? Тут у вас жизнь – не сахар была...

Он вроде согласился. Уходя же, обернулся и произнес слова, которые мне запомнятся надолго:

- Может, тут жизнь и не сахар была. Но тут было надежней. Потому что кости бесплатные были...

в начало

ТРУДНЫЙ ЭКЗАМЕН НА МУЖЧИНУ

Воронкову В.А.

Наконец! Наконец-то сбылась его мечта! Банк дал кредит! Собственно то, что банк его даст, он знал давно... Но пока деньги не появились на его счету, он ходил угрюмый, нарочно мучая себя и выдумывая всякие причины, из-за которых мог кредит все-таки не получить. И вот сегодня своими глазами увидел банковскую выписку, где стояла огромная цифра со множеством нолей. Он протер несколько раз глаза, но число, то самое, которое и было оговорено в документах – не исчезало, оно было реально, оно теперь существовало на самом деле и принадлежало именно ему! О таком кредите можно было только мечтать, а о ничтожных процентах лучше вообще умолчать, ибо каждый подумает, что здесь что-то нечисто. Но все, тем не менее – чисто. По крайней мере, по отношению к закону и всем формальностям. И как могло быть иначе? Ведь его тесть, банкир, хозяин банка! Правда, он не уважал зятя и прямо говорил ему, что тот туповат. Поэтому-то и с кредитом тянул, но присмотревшись к бушующему вокруг сумасшедшему молодому российскому бизнесу, заметил, что у дураков, вопреки логике, дела, как правило, идут лучше. Согласившись дать кредит, так прямо и сказал:

- Надеюсь, ты не умней других, а значит, и сумеешь распорядиться деньгами. Учти, сынок, я все уже сделал за тебя. Таких смешных процентов вообще не существует в природе. Если бы ты даже просто положил деньги в мой же банк, и то бы остался при плюсе... Но у тебя, я знаю, планы наполеоновские. Поступай, как знаешь. Ты взрослый мужчина, хватило ума жениться, наскреби ума, чтоб и деньгами распорядиться как следует...

Да, тесть его и высокомерен, и властен, и себялюбив. Конечно, при его капитале в наши дни можно себе все позволить. Эти же качества по наследству перешли и к дочери, только к ним еще прибавились взбалмошность, жадность и эгоизм. Избалованная с детства, она и сейчас делала, что хотела, и жила только для себя, поэтому не завела ребенка и не собиралась рожать в ближайшие годы. С самого начала их знакомства дала ему понять, что он ей – не ровня. И он согласился... Отведав один раз банкирских харчей, уже не мог от них отказаться, ибо имел от природы слабый характер. Ее устраивало, что он из низов и что покладистый, именно такой муж и был ей нужен. При таком она позволяла себе многое, он на все закрывал глаза. И хотя и сам, время от времени, изменял ей, удовлетворения от этого не получал, потому что унижения приходилось переносить гораздо большие. Во глубине же души затаил на свою новую родню огромную обиду. Он мечтал, что, получив кредит, удачно провернув его, и разбогатев. Станет независимым и расстанется с высокомерной семейкой. И вот, мечты его, похоже, начинали сбываться.

С чего начинают новые русские, заимев вдруг большие деньги? Ну, конечно же – с показухи! С офиса, авто и ставших теперь модными, - телохранителей... Его офису и так все завидовали. Опять же, благодаря тестю, они приобрели его за бесценок. Шикарное помещение в центре города, где евроремонт только закончен. Осталось нашпиговать офис дорогой мебелью и аппаратурой. Ну, это мелочи! Новый автомобиль выбирает пока жена, «Вольво» ее уже не устраивает. А вот телохранителей подберет сам! Он давно завидовал преуспевающим дельцам, за которыми как тени следовали гориллы – секъюрити. Если автомобиль каждый мог приобрести абсолютно такой же, то повторить друг друга в телохранителях было невозможно. Ни вечно пьяные афганцы, ни полуголубые культуристы, ни боксеры-неудачники его не устраивали. Может быть, подошли бы огромные негры? Но для России это все-таки нонсенс. И вот как-то раз ему пришла неожиданная мысль:

- А что, если это будут – чеченцы?

Их в качестве телохранителей он в своем городе ни у кого еще не видел. Как-то обмолвился об этом знакомому рэкетиру - Гвоздю, мол хотел бы познакомиться с чеченцами, согласными на такую работу. И неожиданно скоро Гвоздь позвонил ему и сообщил, что чечены навестят его в офисе сегодня в 15.00, хотят познакомиться с работодателем и контрактом. Гвоздь также дал понять, что ребята серьезные, и раз уж он заикнулся о работе для них, то чтобы назад не пятился. У горцев, мол, другой менталитет, они пустопорожней болтовни не любят.

Странно... Он вроде бы и сам хотел этого, но теперь новость почему-то взволновала его, и сердце как-то тревожно забилось. Как будто перед экзаменом... Плохо было и то, что его партнеры по фирме были в командировке, в офисе оставались только он и секретарша. Но сумел справиться с пустым волнением. В конце концов, кто кому будет сдавать экзамен? Он им или они ему? Это они должны постараться понравиться ему, он хозяин, он работодатель. Он будет платить им деньги и решать еще, какие. С чеченцами ему за свои двадцать семь лет близко сталкивался пока не приходилось. Нравов и обычаев их не знал да и не собирался узнавать. Он разделял людей только по одному признаку: крутой и не крутой. У кого есть сила, деньги и власть, и у кого их нет. Он знал, что богатый – это сильный, а раз он теперь богатый, то и вести ему надо себя подобающе. Чтоб почувствовали, что он не мелкая сошка, что за ним теперь большой капитал, и что с таким человеком, как он, придется считаться всем. И жизнь его охранять должным образом... До трех часов дня время пролетело незаметно, в мечтах и планах. И как только пиликалка на его часах сыграла мелодию и, глянув на них, он убедился, что ровно 15.00, в его кабинет вошла секретарша.

- Володя...

- Ты опять?! – строго напомнил он.

- Извините, Владимир Иванович. Там какие-то нерусские, здоровенные, сказали, что вы должны их принять.

- Хорошо. Пригласи, - снова заволновался он.

- Всех?

- Да всех, наверное...

Встретить гостей решил прямо в дверях. Владимир и сам был довольно крупный парень, хотя уже и рыхловат не по возрасту, но двое из троих зашедших были выше его, и все крепкого, спортивного телосложения. Старший, с легкой сединой на висках и в усах, был пониже. Этот ему сразу не понравился. Лицо у него было слишком интеллигентным для телохранителя – это было недостатком. Старший назвался Вахитом. Самый молодой – Аюбом. А самый здоровенный – Идрисом.

«Ну и имена, сразу не запомнишь, а может, это клички? Ну ладно, потом разберемся». Гости добродушно улыбались, показывая белые крепкие зубы. Смотрели на него так, как будто давно его уже знали. Сели, и пока он их бегло разглядывал, старший, добродушно улыбаясь, с легким кавказским акцентом, аккуратно расставляя слова, спросил:

- Откуда знаешь чеченцев?

Двое молодых смотрели на Владимира выжидательно, надеясь, что он скажет, что бывал у них на родине, что ему понравились их горы, река Аргун, столица Грозный, их гостеприимство, шашлыки и их знаменитое блюдо – «жижа галнаш...»

Но ответ Владимира их озадачил:

- Да не знал я в жизни ни одного чеченца...

Владимир увидел, как улыбки медленно соскользнули с лиц гостей.

- Как-то не приходилось, - продолжил Владимир. – На Кавказе я был, в Грузии. У меня и друзья среди грузин есть...

Он читал на их физиономиях разочарование, они стали нехорошо переглядываться, и он заспешил как-то поправить дело.

- Кавказ мне понравился. Грузия – райское место на земле, - а сам нажал кнопку вызова секретарши.

- Жанна, принеси нам хорошего вина и закусить. - О вине, легкой закуске и десерте он позаботился заранее. Через мгновение секретарша подвезла сервированный столик на колесиках.

- Жанна, пока я с гостями, меня ни для кого нет. – Владимир взял бутылку, открыл и хотел уже разливать по бокалам, но молодые, глянув на Вахита, запротестовали:

- Нет, нет, мы не будем, можешь не наливать.

- Почему? – удивился Владимир, - вы же кавказцы?

Идрис, как более старший, с гордым видом ответил:

- Мы – мусульмане... Ты сам пей вино, если хочешь...

В его голосе Владимир уловил и недовольство, и даже какое-то пренебрежение к себе. Какой-то холодок. Он растерялся с повисшей бутылкой в воздухе. Выручил, опять же, Вахит.

- Вот если есть водка?

Владимир обрадовался, водка всегда была у него под рукой, в баре-холодильнике, да еще какая – «Абсолют»! Он открыл бутылку и налил прямо в винные бокалы. Молодые посмотрели на старшего вопросительно. Вахит показал глазами, что могут выпить и они. Это ускользнуло от глаз Владимира, детали его никогда не интересовали, он их просто не умел замечать. Выпив, стали закусывать. Владимир салями, а чеченцы виноградом. Не дожевав колбасу, Владимир начал вводить их в курс дела и хвастать бизнесом.

- Значит, так, ребята, - начал он заранее приготовленную речь. – Нашей фирме в этом году исполняется три года. Начинали мы с нуля, не то, что некоторые – с вырытых кубышек. Были сначала, прямо скажу – мелкими посредниками. Брались за все... Нас обманывали, мы обманывали. Были удачи, были и неудачи, прошли сквозь огонь и воду, но духом не падали, неустанно работали. Собирали по крупицам капитал. Нас пугали, на нас наезжали, предлагали поделиться, и то и се, но мы не из робких. Да и крыша у нас есть. Мой сосед Валерий – полковник органов безопасности – кореш, вместе водку кушаем... Фигура!.. И вот, после трехлетнего неустанного труда, мы из мелких посредников превратились в солидную фирму. Да, ребята! Я с полной ответственностью заявляю, что на нашем счету уже очень приличная сумма. Но, чтоб ее приумножить, ее сначала нужно должным образом сохранить. Скажу честно, перед крупной последней сделкой пришлось влезть в долги. Долги небольшие, но, сами понимаете, не умно начинать с того, чтоб разбрасывать капитал на маленькие кусочки. Сначала деньги надо прокрутить раз несколько, а потом уже думать, стоит ли вообще рассчитываться с кредиторами. Кредиторы – мелочь, но и мелкая сошка может напакостить, да и капитал наш таков, что он возбуждает аппетит и у более крупной рыбины. Поэтому мне и необходима хорошая охрана. Мало ли что могут сделать с хозяином приличной фирмы. И похитить, и убить... Посему мне необходима личная охрана!..

Первая часть своего выступления Владимиру понравилась, и по второму разу он налил полнее. Чеченцы молчали, обратились в слух. Для того они и сидели здесь, чтобы понять, с каким человеком и с какими деньгами имеют дело. Вахит, глядя на пьющего с аппетитом Владимира, подумал: «Тебя-то я понял, друг. Не мы тебя, ты сам нас нашел. Как говорят русские – на ловца и зверь бежит. Тебя за язык тянуть не надо, такой хвастун, в конце концов, выболтает все секреты сам. И тогда, пожалуй, тебе придется действительно поделиться. Ты и не подозреваешь, что та рыбина, которой так боишься, уже подплыла к тебк».

Выпив вторую порцию, Владимир с удовольствием давил челюстями прекрасный сервелат. Кроме колбасы, конфет и фруктов, на столике ничего не было.

- А вы что колбасу не едите, виноград разве подходит к водке? К водке надо что-то калорийное, острое, жирное! Колбаса – отменная, не туфтовая – настоящая финская, - расхваливал он с полным ртом. – Попробуйте...

Молодой Аюб зло глянул на Владимира и подумал: «Сказали же, что мусульмане, в колбасе – сало... Специально, что ли, предлагает, что нельзя?!.»

Чеченцев он начинал раздражать своим чавканьем. Особенно молодых. Но надо было терпеть, ведь Вахит, старший, сидел спокойно и жевал виноград. В такт словам хозяина и головой кивал, и языком цокал. Вот выдержка! Да, у Вахита есть чему поучиться...

Владимир уже хотел было продолжить свою речь, снова хвастаясь собой и своей фирмой, но вошла Жанна.

- Владимир Иванович, опять Артем звонит – ваш друг. Очень просил соединить.

Владимир хотел было ее отругать, но передумал.

- Ладно, поговорю с другом.

Он взял трубку телефона. И поздоровавшись с Артемом, сразу спросил:

- Что это за телефон у тебя крутой такой: три семерки, три шестерки? Я такого не встречал. Откуда звонишь?

- Из ресторана «Кавказ».

- «Кавказ?! – нарочно громко переспросил Владимир. – Ха-ха! Совпадение или судьба какая-то?.. А у меня гости с Кавказа сидят.

- Значит, весело живешь, раз с такими гостями? – звучало из трубки.

- Да и ты, наверное, не грустно, раз в таком дорогом ресторане.

- Да я здесь потому, что он ближе других к моему дому. В фирме моей делать нечего... без денег... Короче, Владимир, я знаю, что деньги по кредиту на твой счет пришли...

- Откуда знаешь?

- Твоя моей жене позвонила – похвасталась...

- Вот, дура!.. Слушай, Артем... Подожди, а? Потерпи, Бог терпел и нам велел. Несчастные пять миллионов погоды тебе не сделают.

Вспомнив о чеченцах, Владимир вдруг поймал себя на том, что разговаривает уж больно как-то просительно, и срочно переключился на другой тон. А Артем, тем временем, продолжал:

- Владимир, ты же знаешь, Гвоздь мне включил «счетчик». Твои пять миллионов скоро будут каплей в море моих долгов. Я ведь тебе и чужие деньги отдал. Если бы ты сейчас вернул долг, я бы простил тебе даже те проценты, которые ты мне обещал...

- Ну, ты наглец!.. Он бы меня простил! – якобы горячился Владимир. - Ты что забыл, что со мной так нельзя разговаривать?! Мне нельзя грубить! Ты же знаешь! Я хотел отдать тебе деньги и, может быть, даже очень скоро, но раз ты со мной таким тоном! Раз ты мне диктовать! – Он уже говорил не для Артема, а только для ушей чеченцев, чтобы произвести на них впечатление.

- Кто диктует? Ты что, Владимир, я прошу...

- Нет! – продолжал кричать, не слушая собеседника, Владимир. – Диктовать мне и раньше нельзя было, а сейчас тем более. И правильно сделал Гвоздь, что впился тебе в задницу. Никто тебе не виноват, что ты такой лох! Что даешь деньги без расписки! Простакам в бизнесе делать нечего!

- Но ведь я же давал не врагу! Когда ты попал в беду, ты ведь чуть не на коленях ползал! Я нашел тебе деньги, из-за тебя сам влез в кабалу, а ты теперь, имея возможность, не...

- На коленях я никогда ни перед кем не был и не буду! – прервал Владимир, продолжая играть роль очень крутого. – Это ты из-за несчастных пяти лимонов плачешь. Ты бы не дал, я бы в другом месте нашел! А дело твое все равно на ладан дышало! Ты ни на что не способен, ни в бизнесе, ни с телками, ни с собственной бабой!

- Что ты хочешь этим сказать? Договаривай!

- У своей жены спроси, рогоносец! – И, бросив трубку, со злостью выругался. – Педик!..

Чеченцы недоуменно переглянулись, а Владимир опять нажал кнопку вызова секретарши.

- Жанна, для него, - показал он на телефон, - меня теперь никогда нет!

- Хорошо, Владимир Иванович.

От водки и крутого разговора хозяин офиса раскраснелся и тяжело дышал. Налил водки и выпил один, как бы успокаивая нервы. Сам же в глубине души считал, что впечатление теперь произвел солидное.

- Кредитор, - мелочь, - пояснил Владимир гостям. – Он хоть и с придурью, но не страшен. Дал денег без всяких документов, а потому никогда их не увидит, будем это считать добровольным пожертвованием нашей фирме.

И засмеялся, довольный своим юмором. Пока он разливал по бокалам, Вахит как будто между прочим спросил:

- А что, этот Артем?.. Действительно твой друг?

- Да, мы с ним еще с института дружим. Гм! Дружили, лет десять... До этой минуты!

- И он действительно?.. – Вахит споткнулся на слове... – Не мужчина?

- А?.. Это? – Владимир рассмеялся. – Кто его маму знает? Их теперь развелось.

- Но вы же долго были друзьями? – Вахит сделал ударение на слове «долго».

Владимир вопросительно посмотрел на Вахита, а тот с невозмутимым лицом индейца смотрел в стакан с водкой и жевал виноград.

- Да нет! Конечно, он не голубой, иначе, что у нас могло быть общего? Но все равно, ни рыба, ни мясо. В бизнесе – тюфяк да и с бабами видно слабак. Я его жену трахал...

- Жену друга?!

- Ну и что?! – искренне удивился и прыснул от смеха Владимир. – Тем более, она сама на мне повисла, ну, а если женщина просит? Ну, я ее, по ее же просьбе, и так, и эдак... Ха-ха. Но она толстая. А я сам толстый, поэтому люблю баб худых, с ней у нас раз только было.

- Ну, а если б он твою?

Владимир хмыкнул:

- Не... Уж с ним-то она не стала бы... – Но, увидев глаза чеченцев, быстро поправился. – Дня бы не прожили оба! Не волнуйся, Ахмед, оружие у меня есть!

- Я Вахит, а не Ахмед.

- Извини! У вас такие имена странные. Вахит – махит, малахит, минингит... Ха-ха, язык сломаешь, - и рассмеялся, довольный рифмой. Видно было, что после последней порции водки он основательно захмелел.

Молодые чеченцы заерзали в креслах, но старший произнес по-чеченски что-то резкое, и те сразу успокоились. На что Владимир с напускной строгостью отреагировал:

- При мне, ребята, говорите только по-русски! Чтоб никаких секретов. Я этого не люблю!

- Как скажешь, Владимир, как скажешь, - послушно ответил Вахит. Глаза его были все так же опущены, но лицо сделалось – как мел.

- Значит, так, - взглянув на часы и делая умную физиономию, засуетился Владимир. – В семнадцать ноль-ноль у меня серьезная встреча, Ильяс, - обратился он к самому здоровому.

- Я Идрис.

- Не важно. Ты останься, мы обговорим детали по контракту, остальные свободны...

Идрис посмотрел на Вахита, Вахит снова сказал что-то по-чеченски, и они вышли с Аюбом, забыв пожать хозяину руку. Но тут же дверь распахнулась, и снова появился Вахит. При появлении старшего по возрасту Идрис вскочил на ноги. Вахит бросил несколько слов, опять по-чеченски, и вышел.

Владимир лишь покачал головой, мол, этому Вахиту хоть в лоб, хоть по лбу, - с норовом... Хорошо, что он его сразу раскусил. Такой ему не нужен.

На улице Вахит набрал на сотовом хорошо ему известный номер – 777-666. Насчет Владимира у него созрел кое-какой план. Немного поговорив, он сел в машину, и через несколько минут уже входил в ресторан «Кавказ». Администратор, увидев Вахита, подошел к нему и кивнул на столик, за которым одиноко сидел молодой мужчина с бледным лицом.

- Здравствуй, Артем, - подойдя к его столу, протянул руку Вахит.

- Здравствуй, - Артем смотрел на Вахита слегка помутневшими от водки глазами. Его графинчик на столе был пуст, а закуска вообще отсутствовала. Он вглядывался в лицо Вахита, напрасно пытаясь припомнить его.

- Меня зовут Вахит. Будем знакомы...

- Будем. Но... откуда?..

- От Владимира...

- А-а... Понятно. Послал меня запугать, чтоб я оставил его в покое? Но только напрасно. Как там, вас?

- Вахит.

- Напрасно. Вахит, я теперь его никогда не оставлю в покое.

- И правильно сделаешь, Артем.

- Не понял... Так ты от него? Или...

- Я от него в том смысле, что только что был в его офисе. И совершенно случайно стал свидетелем его разговора с тобой, вернее, он специально сделал меня свидетелем, и не одного меня. Он разговаривал с тобой, извини, как не с мужчиной! Хотя сам он на мужчину мало похож. Он путает понятия: самца, с мужчиной...

Принесли водку, шашлыки и закуску.

- Давай, выпьем, Артем, за знакомство, и поедим, я что-то проголодался. И поговорим начистоту.

- Я сейчас на мели, Вахит.

- Ничего, я угощаю, тем более, ты у меня в гостях. «Кавказ» – это как бы кусочек нашей родины у вас в городе. Давай, выпьем и поедим, как у нас говорят, пустой мешок не стоит.

Артему понравились и поговорка, и откровенность Вахита, и его умные, с хитроватым прищуром глаза, хороши были и шашлыки. И водка. Но настроение все равно ни к черту. Из головы не выходил разговор с Владимиром... Как-то раз в ссоре, в яростном запале, когда они с женой думали, что уж точно разведутся, у нее вырвалась фраза, что его же друзья его не уважают, а Владимир – так просто мечтает переспать с ней. Когда помирились, она клялась, что нарочно все выдумала, чтобы сделать ему больно. И Владимир тоже отпирался и крутил пальцем у виска, когда он прямо спросил его об этом. И Артем поверил обоим и забыл все, как дурной сон. А теперь, через несколько лет, Владимир сам напомнил об этом. Значит, действительно он рогоносец?! Несколько лет его обманывали и друг, и родная жена. А теперь о его позоре знают даже посторонние люди! Очень медленно доходил до Артема смысл слов, которые говорил Вахит. Казалось, они долетали откуда-то издалека.

- Я не считаю себя ни дураком, ни суперменом, Артем. И знаю, что если бы не десятки глаз, которые сейчас присматривают за моей женой в Чечне, то возможно и она мне изменила... Но я считаю себя мужчиной. А нас всех воспитывают с детства уважать это звание. Если бы я узнал об измене, то отрезал бы ей голову! И дружку бы ее не поздоровилось! Я бы его пристрелил... И так должен поступать любой, по-моему, кто считает себя мужчиной... Мужчина не должен остаться неотмщенным... Я так думаю.

- Я тоже. – согласился Артем. – Но тут много «но». Дети, например... Что будет с ними, если меня посадят?

- Никаких «но»! Любое «но» – это прикрытие своей слабости и трусости! Он унизил тебя, Артем, при незнакомых людях! Рассказал нам, как трахал жену друга. Я сам бы его убил, но решил это удовольствие оставить тому, кого он обидел, и еще мне нужно было посмотреть на того, кого он обидел, и убедиться, мужчина ты, Артем, или нет? Ведь он назвал тебя еще и самым грязным словом, которое я и произносить не буду перед этим хлебом, лежащим у нас на столе!

Артем даже протрезвел, он понял, что под ним подведена черта. Что перед ним встал со всей ясностью и неизбежностью самый, возможно главный, вопрос жизни. Он состоит всего из двух слов: «Кто ты?» И ты обязан честно и ясно ответить себе: «Я - мужчина!»

- Я понял тебя, Вахит, - ответил тихо Артем.

Вахит смотрел на собеседника выжидательно и, даже, с участием. Он-то знал, какая сейчас идет борьба у того в душе.

- Мужчина должен быть всегда мужчиной, Артем... Ну?

- Я убью его!!! – стукнул по столу Артем.

- Молодец!! – хлопнул Артема по плечу Вахит. – Я знал, что ты настоящий мужчина, Артем! Я верил в тебя!..

Подошел администратор и сообщил по-чеченски, что Идрис уже здесь.

- Пусть подойдет.

Подошел Идрис.

- Говори по-русски, но только коротко, - приказал Вахит.

Идрис, улыбаясь, сообщил смехотворную плату, которую назначил Владимир за его охрану, и что приступать к работе велено с понедельника. Берет же он на работу только его – Идриса и Аюба. Вахит экзамен не выдержал и может его больше не беспокоить.

- Ничего, скоро я ему экзамен устрою. Увидим, «на чей нос муха сядет», - это была любимая поговорка Вахита. Сейчас у него было лицо индейца, готовящегося снять скальп. – Этому поросенку слово сказать, все равно, что газы выпустить. Но за каждое свое слово мужчина должен отвечать. И он ответит!

- Ему жена при мне звонила, - продолжал Идрис. – Баба видно им здорово командует, аж руки по швам вытянул... Она велела ему дома быть в девятнадцать ноль-ноль...

Вахит посмотрел на часы – 18.10.

- Идрис, машина заправлена?

- Бак полный, Аюб заправил.

- Ну, решайся! – обратился Вахит к Артему. – Сейчас или никогда!

- Что, прямо сейчас?!

- Взялся за кинжал – должна быть кровь! Ты ведь знаешь, в каком он доме живет? Сегодня пятница. А в выходные дни слишком много будет помех. Нас до понедельника здесь не будет, мы уезжаем по своим делам. А вдруг Аллах сегодня призовет тебя самого? И ты останешься неотомщенным?.. Через полчаса поросенок будет в своем подъезде...

- Но у меня нет оружия.

- Есть! – С этими словами чеченец положил на стол пистолет и прикрутил к стволу, на глазах у Артема, насадку для бесшумной стрельбы.

Отступать было некуда... Они вместе встали и пошли к выходу. В машине у Вахита явно было возбужденное состояние, как будто они ехали на охоту. Молодые чеченцы не знали пока его планов до конца. Но спросить не решались.

- Действовать надо дерзко! – пояснял старший. - В этом я не раз убеждался. Результат выходит лучше. Когда услышишь сигнал нашей машины (он надавил на сигнал, тот был необычным, с другим не спутаешь), - это значит, что поросенок идет в подъезд. Ты уже должен быть наверху в лифте. Он нажмет кнопку, и ты поедешь к нему вниз. Дверцы лифта открываются - ты стреляешь!.. Вот и все дела. Если услышишь три коротких сигнала, это означает, что есть помеха – и операция отменяется... – Чеченцы переглянулись: Вахит верен себе, опять сплошная импровизация...

Артема бил нервный озноб и ему казалось, что все слышат, как у него стучат зубы. Усилием воли он старался подавить эту дрожь. Вахит что-то спрашивал Артема о финансовом состоянии фирмы Владимира. Когда Артем назвал числовое значение кредита, полученного Владимиром только что, чеченцы долго цокали языками. Но разговаривал Артем машинально, как в дурмане, как во сне...

Услышав условный сигнал автомобиля, Артем вошел в лифт. Внизу хлопнула входная дверь подъезда, лифт заскользил вниз. Он достал пистолет и вдруг подумал, что все-таки не сможет убить человека... Владимир неторопливо топтался внизу, то и дело поглядывая на часы. Ворчал на лифт, который так медленно спускался. Ну вот, наконец тот остановился напротив. Двери шумно открылись, и в глаза Владимиру заглянула... сама – Смерть!..

Увидев пистолет, в страхе отпрянув от лифта, он ощутил ее дыхание всем своим существом. Панический страх сковал тут же руки и ноги, в голове все закружилось. Челюсть отвисла и дрожала. Разглядев, что это Артем, он... испугался еще больше.

- Я рассчитаюсь, Артеха, я все верну, все проценты! – пообещал Владимир дрожащим голосом. - Будем компаньонами. Мы же друзья с тобой.

Артема же интересовал только один вопрос.

- Ты спал с моей женой?

Владимир рухнул на колени.

- Она сама на меня повесилась, она всю жизнь на меня глаз имела... Я-то тут при чем? Она не только со мной. Она у тебя такая же стерва, как и моя. Прости! Прости меня, Артеха!..

Владимир уже плакал и продолжал с искаженным, все более ненавистным для Артема лицом:

- Ну, хочешь, и ты с моей переспи... Я все устрою... Она согласится... Квиты будем...

Артем больше не мог его переносить, казалось, что от Владимира даже запах какой-то невыносимый исходит. И, выставив вперед пистолет, он дважды выстрелил Владимиру в грудь. Слышен был только металлический лязг затвора, сверкнуло пламя и пахнуло гарью. Он увидел, как Владимир валится на бок, и рука его на груди все больше краснеет от крови... Артем понял, что все-таки выстрелил. До последней секунды не ожидал от себя такого... В ушах почему-то появился звон. А ноги налились свинцом. Тяжело шагая, он обошел лежащего Владимира и, как ему показалось, очень долго шел к уличной двери. Наконец, открыл ее, пистолет продолжал оставаться в руке... Но тут, кто-то сильный, выхватил оружие. А самого затолкал в подскочившую машину. Автомобиль рванул прочь, визжа колесами и рыча двигателем...

Только в машине Артем понял, что это друзья-чеченцы... Они что-то спрашивали его с озабоченными лицами, а он не слышал их, почему-то глупо улыбался и повторял одно:

- Все в порядке... Я убил. Убил его...

В «Кавказе» сели за тот же столик опять вдвоем. По команде Вахита им принесли «Абсолют» и по пиале горячего мясного бульона. Выпив с жадностью водки, Артем нервно рассмеялся:

- Вахит, они действительно трахались...

- Значит, совесть твоя чиста... Так что успокойся... Выпей бульона по-чеченски, тебе станет лучше.

Странно, но Артему очень захотелось есть, как будто, именно он сейчас потерял много крови... Он чувствовал упадок сил и не оторвался от пиалы, пока не выпил все содержимое.

- Это был твой самый главный экзамен, экзамен на мужчину! И ты его выдержал, - хвалил Вахит. – Одно сделал неправильно, долго не стрелял, все надо делать быстро! Но я тебя понимаю, не так просто убить человека... В первый раз. Я волновался, что... промахнешься... и только ранишь...

- Нет, нет, Вахит, я попал, в грудь... Я видел его кровь...

- Молодец, Артем. Молодец... Теперь слушай внимательно. Мы уезжаем сейчас из города. В органах у нас есть свои люди, и мы первые узнаем, если выйдут на твой след. Но не волнуйся, мы тебя не бросим... В крайнем случае, увезем в Чечню... Для настоящего мужчины там всегда найдется и место... и дело... Но интуиция мне подсказывает, что обойдется... Сейчас принесут шашлыки – ешь, пей, гуляй! Заказывай, что хочешь – все оплачено. Алиби тебе обеспечено. С Гвоздем я поговорю, он от тебя отстанет. Вот долг твой теперь не с кого спросить... Но, думаю, что вы все-таки квиты с ним теперь... Ну, а с женой, что делать будешь?

- Просто разведусь. Все-таки – дети...

- Дело твое, конечно. Но я бы тогда не советовал разводится именно сейчас. Ты понимаешь, почему... Здесь спешка может навредить... Ну, Артем, до свидания! Нам пора в путь! – Они встали и дружески обнялись...

У Вахита было приподнятое настроение. Выходя из ресторана, он бросил нищему десять баксов, чем здорово озадачил того.

Машину вел, как и положено, самый молодой – Аюб. Рядом сидел Вахит, сзади Идрис. У Идриса, в отличие от Вахита, настроение было не очень... Вахит, заметив его мрачное лицо в салонном зеркальце, спросил:

- Ты что такой скучный, о чем задумался, абрек?

- С этим поросенком мы потеряли большие деньги. Ты слышал, что Артем сказал, какой он получил кредит?

- А! – махнул рукой Вахит. – Что деньги? Как говорят русские – навоз! Сегодня – нет! А завтра – воз! Во! – вскрикнул Вахит. – Смотри! Смотрите, кто с нами в машине едет?!

От салонного зеркальца по тоненькой паутинке спускался паучок.

- А?! Что я говорил?! Вот они, деньги! (По чеченской примете, паук – к деньгам). И большие какие!

Вахит с Аюбом рассмеялись, потому что паучок был совсем мелким.

- Денег вокруг – море! – продолжал Вахит. – А мы зато помогли русскому отомстить за себя, помогли ему почувствовать себя настоящим мужчиной. И научили его поступать по-чеченски! А?! Не дороже ли это денег?!

- Вахит прав, - согласился Аюб.

- А тебя кто спросил?! – обозлился на брата Идрис. – Я и сам знаю, что прав... – И, наконец, заулыбался тоже...

А Владимиру после выстрелов было нестерпимо больно, больно, как никогда в жизни. У него дрожали от боли губы и веки глаз. Такими же дрожащими были и мысли. «Как он решился?! Неужели я умру?! Дурак! Что он наделал! За бабу! А как же теперь кредит?!» Хотелось кричать от возмущения, но боль не давала. Прошлое, как это часто бывает перед смертью, вдруг пробежало перед глазами, словно кинопленка. Близость смерти заставила посмотреть на жизнь с особых позиций. С раннего детства и по сей миг, он не обнаружил в ней ничего ни стоящего, ни замечательного! Ничего, оказывается, за всю жизнь он не сделал ни доброго, ни хорошего, ни, тем более, великого. Не оставил после себя даже ребенка. Боже, какая пустая прожита жизнь! Как бездарно он ей распорядился! И, самое главное, что уже ничего не изменить! Не совершить ни единого поступка! Душевная боль была сильнее физической. Неужели вот так вот и придется сдохнуть в подъезде, на грязном полу, как собаке?! И никто не помянет хорошим словом... Он ясно почувствовал, что смерть не выпустит его из костлявых объятий. Последние секунды жизни уносились от него с молниеносной быстротой. От беспомощности, безвыходности и страха он потерял сознание...

Очнулся от нового приступа боли, его укладывали на носилки. Сосед-полковник Валерий уже давно суетился вокруг него, размахивал кулаками и угрожающе кричал:

- Кто?! Кто это сделал?! Все равно найду! Отыщу – слово офицера!

Увидев, что Владимир открыл глаза и застонал, нагнулся над ним и почему-то шепотом спросил:

- Владимир, ты слышишь меня? Владимир, стреляли в упор. Ты видел кто?

Владимир почему-то улыбнулся и качнул утвердительно головой.

- Ты его знаешь?

Он согласно опять чуть кивнул. Его улыбающееся лицо было теперь уже спокойным, как будто пока был без сознания, узнал что-то важное. И ему от этого стало легче. Заулыбался и Валерий.

- Кто? Говори скорее, кто? Мы сотрем его в порошок! – Он наклонился над губами Владимира, чтобы получше разобрать имя стрелявшего. Владимир собрался с силами и тихо, но внятно ответил:

- Знаю... Но не скажу...

Валерий отпрянул, как от ожога. Посмотрел на Владимира, на врачей, и растерянно спросил:

- Он что, бредит?

Бледного, но улыбающегося, Владимира понесли в неотложку. Полковник же остался стоять, как вкопанный, ничего не понимая...

Владимир, же в последние минуты жизни, благодарил Бога за то, что Тот дал ему шанс совершить поступок. И он этот шанс не упустил. Он не стал, умирая, мстить. Умирая, он простил... А на это нужно мужества, пожалуй, больше, чем на месть. А значит, он выдержал... этот трудный экзамен на мужчину...

ВАЛЮША

Девочка родилась крупненькой и здоровой. С сильным голосом. Таким детям родители обычно очень рады. Ее же мама, слыша крик дочери, чаще горестно вздыхала, чем улыбалась. Ведь отец девочки не был с ней расписан. Еще как только услышал от Галины, что она беременна, сразу пригрозил, что бросит ее, если та родит.

Но ведь ей под тридцать... А замуж идти никто не предлагал. Мама же, с которой они жили вдвоем в маленьком домике на окраине города, уже лет десять ежедневно напоминала, что каждая женщина обязательно должна родить...

Галина подумала-подумала, да и рискнула. Авось не бросит?..

Но... Все-таки бросил! И даже уехал подальше от нее, на БАМ, за длинным рублем – он мечтал о машине, а не о детях. Ей же оставалось только ждать, да надеяться лишь на совесть его, вздрагивая от каждого скрипа калитки.

И вот однажды, как всегда в последнее время, на стук в дверь побежала открывать она, и беспокойно стучащее сердце не обмануло ее. Это был действительно он! Такой долгожданный! Похудевший, небритый и кое-как одетый, с каким-то свертком в простой авоське... Они еще ничего не сказали друг другу, а она уже поняла, что все-таки нужна ему!

Бабушка ушла ночевать к соседке, чтоб не мешать «молодым», надеясь в глубине души, что у маленькой Валюши появится наконец папка...

В авоське у Николая оказалась литровая бутылка водки. Он поставил ее сразу на стол. Галина засуетилась, счастливая, собирая угощение, а Николай присел около дочки, впервые разглядывая ее.

- А на меня-то совсем и не похожа... – констатировал он.

- Почему же, Коль? Смотри-ка, и лобик узенький, и нос, как у Буратино, - вылитая ты.

Он пощупал свой нос, потрогал у девочки и, видно, согласился. Но ни разговаривать, ни играть с детьми он не умел и не любил. А потому скоро поднялся и сел за стол. Не дожидаясь, пока присядет Галина, налил водки и выпил один. Сморщился, крякнул, и начал свой рассказ:

- Беда со мной приключилась, Галина. Заработал я немного деньжат, соскучился, - дай, думаю, навещу да, может, и заберу вас с собой. С семьей там лучше. (При слове «семья» у Галины чуть сковорода не выпала из рук). Семейные там хоть не все пропивают, жены не дают... Но по дороге, Галь, обобрали меня и документы все вытащили. Куда бы я подался сейчас? Как все-таки хорошо, что вы у меня, родимые, есть. Восстановим бумаги и махнем на БАМ втроем! Квартиру сразу нам дадут. Я уж все обговорил, меня там ценят.

- Мама не отпустит, если не распишемся, - слегка воспротивилась Галина.

- Да распишемся-распишемся. Мое слово – олово!

После этих заверений ей ничего не оставалось, как броситься перед ним на колени и плакать от счастья. И он обнял ее, и тоже прослезился. А маленькая дочурка подползла к родителям, встала на ножки и, поддаваясь общей радости, стала улыбаться и приседать. Будто папины планы ей были тоже по душе...

Родители выпили за встречу, за свое будущее семейное счастье, за здоровье Валюшки. Потом снова выпили и снова разговоры, разговоры, планы, мечты…

Досидели так дотемна, девочка устала и, видно, уж спать захотела, стала канючить. Но Николай все не отпускал от себя Галину. Детский же плач очень раздражал его. И наконец ему стало невтерпеж, он подхватил Валюшку поднял на руках вверх. Дочка испуганно и серьезно уставилась прямо ему в глаза, стараясь, наверное, понять, что он задумал.

- О!.. Гляди-ка, Галюнь, как смотрит на меня – как Ленин на буржуазию… Но ничего, мы тебя научим на БАМе Советскую власть любить! Мы из тебя сделаем человека!

С этими словами он посадил Валюшку прямо на обеденный стол. И чему-торассмеялся. И Галина засмеялась. Ей нравилось все, что бы он ни сказал сегодня и что бы ни сделал.

- И все-таки, - подумав немного, продолжил Николай, - дети на БАМе – это, конечно, обуза, яслей там у нас пока нет. А вкалывать бы лучше напару. Вдвоем мы быстрее капиталец нажили бы...

Но, подумав, что Галя может обидеться, решил ее тут же успокоить:

- Но ничего, я пока и один поработаю. Пока еще здоровьице есть!

Она обняла его, благодарная и уже хмельная. А девочка, предоставленная себе, потянулась неосторожно за бутылкой (необычной

новой игрушкой), сшибла ее со стола и... повалилась следом!.. Да так неудачно, что спинкой как раз на нее и упала!..

Душераздирающий крик заставил вздрогнуть обоих родителей! Мать бросилась поднимать девочку, а отец – водку.

Галина бегала по дому, укачивая и успокаивая дочку. Хмель сразу весь – вон! То и дело подбегала к Николаю и, в волнении, спрашивала:

- Что делать, Коль?! Что делать-то?! Ой, хорошо – мамка не видела! Убила бы обоих!

А девочка все не могла успокоиться, все закатывалась в плаче.

Она почти всю ночь не спала, крутилась и просыпалась, и снова, и снова плакала. Не спали и родители. Николай то и дело вставал курить, и было видно, что все ему надоело и все его раздражает.

«Бросит он нас, как пить дать бросит, - переживала Галина, - угораздило же Вальку именно сегодня упасть! Ведь как убитая всегда спала...»

Под утро девочка, умучившись, уснула. Пришла бабушка. Стало тесно и неудобно в хибарке. С непривычки, все мешали друг другу. «Молодые» же шептались за занавеской:

- Слушай, ведь выходные, давай махнем к Петровым в гости. Они обрадуются – вот увидишь! И ты устала быть нянькой-то. Хоть развеешься немного.

- Счас, спрошу мамку. Останется с Валюшкой или нет?

Мама согласилась остаться. И, быстренько собравшись, пока девочка спит, они уехали. На все выходные, да еще и понедельник прихватили...

Бабушка же мучилась с внучкой, которая то и дело капризничала, и принималась вдруг плакать, непонятно отчего... К понедельнику только успокоилась, стала потихоньку играть. Но ползала мало, а на ножки вообще старалась не вставать. В глазах же ее появилась какая-то печаль-грустинка, как будто бы она узнала о себе что-то очень важное, но рассказать не умела...

Николай хлопотал о документах и старался приходить домой попозже. Они с мамой как-то не сжились сразу и попеременке жаловались Галине друг на друга. Валюшка же все капризничала и плакала. Кончилось все так, как Галина и предполагала. Получив документы, Николай поставил ультиматум: или они с Галиной уедут вдвоем, или он укатит один. Терять его во второй раз она не хотела и согласилась, но только после росписи. Это было ее единственным условием. Расписавшись, они умчались на «стройку века» одни, оставив маме своего ребенка и странную записку. Мол, так и так... Прости, мама... Но иначе было нельзя. Будем помогать деньгами. Когда-никогда приедем...

А через год вдруг еще удар! Да какой! Врачи обнаружили, что у девочки деформирован позвоночник, что у нее развивается горбик и что процесс необратим…

- Как так?! – разводила в ужасе руками бабушка.

- А вот так! – отвечали ей врачи. – Падала она у вас, сами недоглядели, раньше нужно было ребенка нам показать.

Бедная бабушка в слезы. Значит, не доглядела, старая; значит, на всю жизнь теперь виновата! Но делать нечего, надо сообщить родителям, повиниться... И послала на БАМ длинное и мокрое от слез письмо...

«Мамочка! Мы с Колей посоветовались... И подумали, что сам Бог подсказывает, что ребенок этот ни нам, ни кому другому некстати. Мы оба его не хотели... И зря только тебя я послушалась, родила ее... А когда не хочешь, а рожаешь, то вот результат! Если у нее поврежден позвоночние – это все! Уж мы с Колей кое-что понимаем в этом. Горб-то – это само собой... Она еще и дурочкой может стать. И ноги могут отняться... Не жилец она на этом свете. И в любом случае – инвалид. А кому нужен инвалид? Я не инвалид, а замуж еле вышла. Спасибо Коленьке, что надо мной сжалился. Его я люблю за это больше всех. И больше всех боюсь потерять. Мы с Колей только жить начали! Квартиру получили, пока хоть и в бараке, а своя. На мебель копим. Машину Коля мечтает заиметь. И вдруг ты пишешь – приезжайте... Мама! Не мучайся, сдай ее куда-нибудь. Пока маленькая, это проще будет сделать. Я знаю, будешь сначала против. Но ты подумай сама. Ну кому нужны такие жертвы? Да и ей легче будет жить среди таких же... Значит, Богу так угодно. Ты же верующая! Пока все... Целуем тебя – Галина, Коля».

«Вот и все! Вот и отреклись. Здоровая она была им помехой, а калека и вовсе не нужна. Бога вспоминают, окаянные! – горько размышляла бабушка Валюшки. – Да разве этому Он учил?! Разве этого Он ждет от нас?! Что же будет с бедненькой больной девочкой, если родители, и те – отторгнули ее?!»

А над Валюшкой действительно, словно проклятье нависло! Девочка плохо развивалась и плохо росла. Но зато быстро развивался и рос ее горб. Один горб – это уже горе! Но это был еще не самый страшный удар!.. Врачи обнаружили у нее в трехлетнем возрасте уплотнение эндокринной железы. Из-за этого, или из-за чего еще? Но случилось ужасное! Девочка стала с этого момента расти и стареть – одновременно.

Бабушка неустанно строчила родителям письмо за письмом. То упрашивая и умоляя, то проклиная их обоих. В ответ – гробовое молчание! Потом все-таки пришло письмо с БАМа, оно было последним и написано чужой рукой. Мол, такие тут больше не проживают. Съехали в неизвестном направлении и просьба по этому адресу больше не писать...

С раннего детства болезни приучили Валю к терпению. Не было, наверное, дня, чтобы она не испытывала боли. Как и все дети, когда ей было очень плохо, она призывала маму. Она спрашивала часто бабушку о ней. Бабушка показывала ей фотографии и, жалея дитя, говорила, что мама надолго уехала в командировку. Так далеко, что оттуда не приходят ни письма, ни подарки... (Переводы давно уже не приходили от родителей). Мол мама обязательно вернется. Бабушка и сама в глубине души все-таки надеялась на это. Валюшка с серьезным и взрослым не по возрасту лицом, глядела на мамины фотографии, слушала внимательно бабушкины рассказы и верила, что мама скоро приедет…

Но проходили год за годом. Старела и совсем уже слегла бабушка. Старилась от своей страшной болезни и внучка. А родители все не ехали... Валя вырезала мамину фотографию и приклеила на картонку, разрисовав ее цветами, и подписала старательно: «Моя любимая мамочка, зачем ты так далеко?..» Таня уже ходила в школу. Дети ко всему быстро привыкают. Привыкли они и к своей горбатенькой, старенькой ровеснице, которая в свои десять лет стала выглядеть уже на сорок. Она отличалась старательностью и училась чуть хуже других только из-за пропусков занятий по болезни. Помимо того, что она была девочкой разумной, терпеливой и спокойной, она обладала еще и очень добрым сердцем. Она любила всех слабых, больных и несчастных. Жалела, ласкала щенков и котят. Помогала, как могла, бабушке по дому, ходила в магазин... Любила, конечно, играть в куклы, как и все девочки, но, в отличие от них, не любила смотреть в зеркало. Она не успевала привыкать к быстро стареющему, как ей казалось, чужому лицу, тоскливо смотрящему с холодного стекла. К одиннадцати годам ей было на вид уже под пятьдесят. К тринадцати можно было дать и шестьдесят. У окружающих, Знающих ее судьбу и настоящий возраст, она вызывала и жалость, и отвращение одновременно. Волосы у девочки поседели и стали редкими. Белки глаз желтыми, как и поредевшие зубы. На устах же – наивная улыбка, которая на таком лице казалась неуместной. Старая, седая и горбатая, она стала уже догонять внешностью свою бабушку, у которой, в конце концов, не хватило сил переносить это испытание, и она умерла, оставив внучку сиротой, при живых родителях...

Валюшку взяла к себе дальняя родственница. Верующая и очень сердобольная одинокая женщина. В поселке, на новом месте, не все встретили Валю с пониманием и сочувствием. Ее и сторонились, и побаивались, а дети проявляли иногда и жестокость. И как-то раз мальчишки, дразня и обзывая, стали бросать в нее камни, словно в заразную собаку. Один из камней попал ей в голову, увеличив и без того невыносимые страдания. Теперь у нее стала болеть еще и голова. От боли стали самопроизвольно щуриться и моргать глаза, а голова дергаться...

У новой бабушки была маленькая пенсия, Валина по инвалидности – еще меньше. А жизнь становилась все дороже. Кто-то посоветовал ей просить милостыню на паперти. Но «современные», пьяные нищие, грозя переломать ей ноги, быстро прогнали ее.

Не повезло ей даже в радостный праздник – Новый год. Подошла на «елке» к дедушке Морозу за подарками, ведя за ручку соседского малыша, а дедушка Мороз, вручив подарок только мальчугану, велел ему угостить и бабушку. Мальчик Валю... угостил... Маленькие дети всегда тянулись к ней, чувствуя добрую душу и принимая ее действительно за бабушку... Врачи старались помочь бедняжке, как могли. Они часто устраивали ее в профилакторий, чтобы ребенок мог хотя бы сносно питаться.

Ее теперешняя опекунша, женщина богомольная, с самого начала стала водить ее в церковь. Как только выдавалось время и позволяло здоровье, они ехали в город помолиться в храм.

Давно известно, насколько широко детская душа открыта для Бога. И Валюша, увидев красоту и величие Церкви, почувствовала тепло и утешение в ней. Она восприняла веру всей душой и полюбила Бога. Церковь стала для нее вторым домом. Там ей становилось легче даже физически. И только в церкви она чувствовала себя равной среди равных.

Стоя на коленях, осеняя себя крестом, она молила Бога только об одном. Чтобы мама приехала скорее, чтобы успеть увидеть ее, ибо чувствовала, что время все быстрей и быстрей ускользает от нее. Только Бог, только надежда на то, что все плохое пройдет, что то, счастливое, вечное, которое ожидают все верующие, всегда лежит через страдания укрепляло ее. Что и сам Господь терпел. И апостолы, и угодники Его тоже прошли через страдания, давало ей силы терпеть, жить, нести свой крест и любить, и надеяться, что они с мамой все-таки еще увидятся...

Но наступал новый день... И мама опять... не приезжала... А Валя продолжала увядать... По просьбе родителей, чтобы не пугать детей в школе, к Вале преподаватели стали приходить на дом. С грустью глядя на нее, они искренне не понимали, зачем в ее положении алгебра, немецкий язык, да и все остальное. Было видно и так, что дни ее сочтены. Смотрелась уже она, как очень больная семидесятилетняя старуха.

Кто думает о смерти в 15 лет? А эта девочка вдруг неожиданно ясно почувствовала ее близкое дыханье. А близость смерти делает мудрыми даже юных. И хотя она по-прежнему была одета в подростковую шубку, детскую шапочку и яркие сапожки, и по-прежнему вставала в транспорте, уступая место всякому взрослому человеку, она вдруг стала осознавать, что стоять ей, пожалуй, теперь тяжелее было, чем тем, кому она уступает. И жить осталось гораздо меньше, чем им. Но все-таки не о смерти был самый главный и печальный ее вывод, а то, что маму она уже, пожалуй, не увидит. Она поняла наконец сама, без чужой подсказки, почему родители так надолго уехали от нее и почему за все эти годы от них ей не было никакой весточки... Они просто бросили ее!!! Теперь Валюшу чаще можно было видеть в храме.

О чем молит Бога человек в Церкви, чувствуя близкую кончину? Чаще всего, наверное, о продлении своих дней. Горбатенькая же Валюшка, стоя на коленях, каждый раз теперь молила об одном, повторяя то и дело одни и те же слова: «Господи, помилуй папу и маму». «Господи, помилуй папу и маму». «Господи, помилуй папу и маму»...

«МАХОР»

Бывают дни, когда не везет – ну просто во всем! Именно таким и задался для этого горе-рыболова сегодняшний день. При очередном забросе снасти удочка с мягким гнилостным треском - переломилась!.. Это всегда неприятно для любого рыбака, но сейчас беда случилась в самый неподходящий момент. Виноват-то был, конечно, он сам. Ведь еще несколько лет назад выставил бамбуковое удилище на балкон под дождь и снег, где оно потрескалось и подгнило. Но натура этого человека была такова, что для него проще было обвинять в своих неудачах кого угодно – только не себя. Сегодня вот опоздал и на первый – самый ранний трамвай. И опять по собственной вине, но все равно, послал ему вслед кучу отборного мата. Якобы из-за него теперь он мог опоздать и на первую электричку. Следующий должен быть не скоро, поэтому две остановки до вокзала пришлось почти бежать. А бегать, и вообще предпринимать какие-либо энергичные действия, он не любил. Но выбора не было, потому что на первой электричке не проверяли билеты. Покупать же билет было не в его правилах. Деньги он тратил только на вино, причем на самое дешевое.

Наивысшим удовольствием для него было потягивать этакое винцо прямо из горлышка, смакуя его уксусно-гниловатый вкус и запах (жаль, что бутылка кончалась всегда очень быстро). Кислое вино ударяло из желудка в нос, это означало, что пора подремать – излюбленное продолжение кайфа. Ему всегда снились сны. Они были очень приземлены, черно-белые, лишенные всякой красоты и фантастичности. В его снах преобладали плотские удовольствия – еда, вино и секс. Не удивительно поэтому, что сон был его любимым занятием. У него даже была своя тайна. Она заключалась в том, что ему проще было просто уснуть и получить любую сытость во сне, чем заработать ее в реальной жизни. И хотя сонная сытость быстро улетучивалась, не беда, можно было уснуть снова...

Добежав, наконец, до заветного привокзального комка, устав и запыхавшись, но успевая все-таки на электричку, он быстро сунул деньги в окошечко, оттуда не спеша подали бутылку вина. Схватив ее трясущимися руками, он пропихнул ее на ходу в свой пластиковый пакет и вдруг почувствовал, что... – промахнулся!! Бутылка скользнула по пакету, чиркнула по коленке и гулко бухнула об асфальт, обрызгав его старые кеды. И хотя стоял на ногах, ему на какое-то мгновение показалось, что он потерял сознание... Когда же оно объявилось вновь, то констатировало, что вино не вернуть, и что нужно снова бежать, иначе вместе с электричкой могла ускользнуть и последняя надежда выпить хотя бы вечером за счет пойманной рыбы...

Только успел вскочить в тамбур, как двери тотчас захлопнулись с хищным шипением, и электричка тронулась... Вагон был пуст, спешить было больше некуда, и он решил сначала отдышаться. Бегал-то в последний раз, наверное, в детстве, а сейчас ему было за пятьдесят. Пассивный образ жизни и почти ежедневное употребление дурного вина давали о себе знать. Немного выручала худосочная фигура, да закалка выбранного им полуголодного образа жизни.

Войдя в вагон и сев подальше ото всех, этот горе-рыболов с горечью вздохнул. Как же ему сейчас не хватало вина! Он был настроен на эту бутылку еще со вчерашнего вечера. И вдруг, такой конфуз!.. Такое горе!.. Если б умел плакать, наверное, разрыдался бы... Эх, вино-вино, - смысл всей его жизни! Когда оно плескалось в его почти всегда пустом желудке, он – преображался! Становился смелее и, как ему казалось, сильнее, умнее и даже красивее! И, что самое удивительное, он начинал уважать себя! Трезвый же, не уважал и не любил никого, и себя тоже. Под действием кислых градусов забывалось, что нет, и не было никогда жены. Нет, и не будет уже никогда детей. Что даже в детстве его никто не любил. Что в родном дворе им просто брезгуют, его презирают и называют – Махром. Он в отместку сам всех ненавидел, считал ворами, хитрецами и куркулями. Откровенно не понимая, куда все копят и девают деньги. Вот он – почти никогда не работал, а на жизнь – хватало. По молодости до смерти матушки сидел на ее шее. Потом ловил на продажу рыбу и раков, после собирал бутылки. В последнее время приспособил свою однокомнатную квартиру под распивочную. Пьющие мужики, особенно в холод, приходили гурьбой. Наливали и ему. Остатки от закуски да пустые бутылки были его почти единственным средством к существованию... Он никогда не делал ремонта в квартире, не мыл полов и, тем более, не стирал белья. Часто спал прямо в обуви, свернувшись кренделем на маленькой железной койке. В его квартире всегда стоял спертый, неприятный запах. Часто, выпив и осмелев, Махор начинал выступать на своих гостей, за что всегда терпел побои. Но ничего не мог поделать с натурой. Поэтому лицо у него постоянно имело синеватый оттенок... В последнее время цены, в том числе и на спиртное, поднимались часто, и люди пьющие некоторое время после очередного подорожания привыкали к ним и приспосабливались. Поэтому в посещении квартиры Махра наступал какой-то перерыв. И приходилось ему тогда туго... Именно в такой период и пришлось вспомнить о давно забытом занятии – рыбной ловле. Ведь и рыба тоже стала дорогой. Если поймать и продать хотя бы килограмма полтора рыбы, можно было купить бутылку вина и полбуханки хлеба. Разохотил его к рыбалке сосед – Василий, с которым они росли, а теперь старели в одном дворе. Василий третий день подряд приезжал с рыбалки с богатым уловом. Гараж его был во дворе, и Махор, завидев инвалидный «Запорожец» соседа, каждый раз спешил поглазеть на чужую удачу. Василий когда-то давно, еще в молодости, потерял ногу. Но это, казалось, нисколько не убавило энергии его кипучей натуры. Он работал на производстве, успевал после работы съездить на дачу и на бахчи да еще выкроить время для рыбной ловли. И поспевал – везде, и получалось у него – все, и деньги водились. Их он почти без отказа давал взаймы, за что мужики его уважали. Но даже щедрый Василий не давал взаймы Махру, ибо тот имел привычку забывать свои долги. Василий же во всем любил порядок. Кроме денег ему еще нравилось раздавать советы, подсказывать и поучать. И поучиться у него было чему. Мужик он мудрый. Несмотря на возраст, был подтянут и свеж. От него всегда пахло душистым мылом и одеколоном. Его любила жена, любили дети. И ему везло на рыбалке. Это вызывало у Махра страшную зависть. В его голову никогда не приходила мысль, что и любовь, и уважение, даже каждый рубль – честно заработаны Василием. И что все в жизни стоит определенного труда... Василий знал своего соседа, как пять пальцев. Ведь именно с его легкой руки тот и носил с самого детства свое неприятное прозвище. Всю жизнь Василий пытался расшевелить своего сверстника, разжечь в застоявшемся болоте хоть какое-то движение. Но, увы!.. Другой бы махнул рукой. Но не Василий. Он не прекращал своих попыток. И завидя Махра и зная его прошлое увлечение рыбалкой, часто подзывал его и нарочно хвастал:

- Гляди-ка, горе-рыболов, каких красавцев я сегодня надергал!

- Да, везет тебе, - тоненько, с завистью гнусавил Махор. – А говорят, всю рыбу потравили... Продавать, наверное, будешь?

- Ага, продавать! А дети мои за рыбой на рынок пойдут? Да? Тебе бы все продавать да бормотуху потом пить...

После паузы Махор всегда начинал жалобно клянчить.

- Слушай, Василий, куда вам столько рыбы? Дай хоть одну, я ухи себе наварю, забыл уж, когда и ел-то ее.

- Дай тебе – ты сразу побежишь к Розке-Орде, чтоб она тебе за рыбу бурды плеснула – вот твоя любимая уха! И что значит дай?! Ты что, больной, беспомощный? Иди да налови! Потрудись – и что-нибудь да получишь от природы. Это только под одеялом ничего путного не поймаешь!..

- Ну и что? Парень один сегодня меня и с берега обловил. Было бы желание и радение. Да и лодка у тебя была, так ты ее пропил... Тебе ее, видно, таскать тяжело было.

- Конечно, тебе не тяжело. У тебя-то машина есть.

- Зато у меня ноги нет. А я не стону, делаю свое дело потихоньку и – слава Богу! Вон видишь? Сколько рыбы сушится, а будет еще больше. Захочу – раздам, захочу – продам. Это, думаешь, рыба висит? Нет! Это мой труд! Я потрудился, я и распоряжусь его результатом.

Он подошел к крайней рыбине, пощупал ее, понюхал и с нарочитым притворством расплылся в довольной улыбке:

- Ага, - глотая слюну, сразу вспомнив вкус вяленой рыбы, согласился Махор. – Только язя, если можно. Я язя больше всех уважаю.

- Леща тебе твои приятели дадут, - сквозь слезы смеха пробормотал Василий. – Прямо по твоей небритой морде! – И, не переставая смеяться, продолжил: - Раскатал губы – язя ему, леща, ухи!.. Иди на реку! Ты ж сам рыбак! – уже перестав смеяться, пристыдил соседа Василий. – А клянчишь! Ты сегодня хоть умывался?.. Эх! – махнул на него с горечью Василий. – Махор ты, и есть Махор! Давай, вали из моего гаража, а то подумают, что это от моей рыбы так воняет!

Обидные слова задели мелкую душу Махра, ему хотелось хоть как-то уколоть Василия. И он, отойдя на безопасное расстояние, крикнул в его сторону с ехидством и злостью:

- Знаем мы, как эта рыбка поймана! Мы не дурней других, мы сетями не браконьерим. Мы не хапаем ртом и задом. Кто честно живет, тот машин не имеет! – И пустился наутек, довольный, потому что его слова достигли цели, раз мимо поскакали по земле камни, пущенные ему вслед.

Но Василий был отходчив. И Махор, зная это, на следующий день смело подошел к соседу, якобы за советом. Мол, решил на рыбалку идти, но не знает, куда лучше сейчас податься. Василий был под мухой (пил он в отличие от Махра только водку и никогда допьяна), и под этим делом был добр и разговорчив.

Он обстоятельно и без утайки рассказал Махру, где и как рыбачит. И что есть на его месте заветный мысок, с которого хорошо ловится и без лодки.

- Мысок этот в эту весну намыло, - пояснял Василий, - очень узкий и вдается далеко в реку, и хотя скрыт под водой, о мыске этом рыбаки знают. Так что, если хочешь с него порыбачить, не спи, а езжай на первой электричке, рядом с мысом мест удобных больше нет, везде берег крутой и глубина сразу от берега. Ловлю я на пшеницу, а вовсе не сетями, как ты орал вчера на весь двор. Пшеницу распаришь, учить тебя не надо, насаживай по одной и постоянно подбрасывай в речку – не жалей, рыба подойдет, все окупится. Сорога там отменная, а бывает и язь такой сядет, что только держись!

Махор терпеливо выслушивал Василия, не веря ни в мыс, ни в пшеницу. Думал: «Не дурней тебя, знаем, что ни один рыбак своих секретов не расскажет». Но, вроде соглашаясь, качал головой, делал, как умел, умное лицо, а сам переживал только об одном, - под каким предлогом занять у Василия денег на вино. Ведь не пил несколько дней. Может, на дорогу спросить? Но Василий вдруг сам предложил деньги:

- Знаю, у тебя сроду денег нет, вот, возьми. Найди литровую банку и сходи к Мите-голубятнику, скажи, мол, я просил пшенички, он тебе белой насыплет, пшеница-то пшенице тоже – рознь. Ну, давай, с Богом! Наконец-то, на дело решился. Вонь хоть свою на свежем воздухе повыветришь. Давай, ни хвоста тебе, ни чешуйки. - И даже пожал Махру на прощанье руку.

Денег, предназначавшихся на пшеницу, как раз хватало на бутылку вина.

«Еще чего? – думал Махор. - Такие деньжищи на какое-то зерно тратить. Я лучше дармовых червей нарою».

У Махра издавна было заветное местечко с червями и, самое главное, под боком – в подвале его дома. Пол в подвале был земляной, а один канализационный стояк сочился с самой постройки дома. Земля под ним всегда была влажной и вонючей. Копнув куском шифера в этом месте, Махор к своей радости обнаружил, как и много лет назад, множество откормленных крупных червей.

Набрав их почти поллитровую банку, рассчитывая, видно, на сверхъестественный клев, он похвалил себя: «Вот так-то, чай, не дурней других-то, про пшеницу сказки дети пусть слушают...»

Теперь, сидя в электричке, он всю дорогу сожалел о том, что не пропил деньги Василия с вечера. Ведь еще и отдавать их кабы не пришлось, хотя, с другой стороны-то, он ведь их не просил... Изводя себя мрачными мыслями, Махор и не заметил, как доехал. Контролеры так и не появились, и это был все-таки положительный момент, но положительное он замечать не умел...

На улице стало прохладно. Впереди, у железнодорожного моста, над рекой плыл туман. Солнышко еще не появилось над лесом. Но было уже довольно светло. Алый восток, вместе с обильной росой, которая скоро промочила кеды – обещали погожий денек. Ходьбы до реки было не более километра, но и этот путь для него был в тягость. Ведь его дорога в последние годы простиралась только до родного магазина в сорока метрах от дома. Подгоняемый комарами, и страшно матерясь на них, Махор неожиданно скоро для себя дошел до реки.

Спустившись с кручи, он двинулся по узенькой кромке между водой и обрывистым берегом, к месту Василия. Как только миновал поворот реки, сразу убедился, что мыс существует, но уже занят. Далеко от берега, стоя в воде чуть выше колен, здоровенный парень то и дело перезакидывал красивую телескопическую удочку. На пригорке стоял его зеленый «Жигуль». Ни по тому, ни по этому берегу больше ни души. «И Василий, наверное, рядом машину ставил, - подумал Махор. – Куркули проклятые! Понакупали машин на ворованное! Оккупировали водоем, простым людям и закинуть некуда...» Проходя мимо рыбака, он старался не смотреть в его сторону. Зная свою натуру, Махор боялся увидеть, как парень выудит что-нибудь приличное на «его месте». Он почему-то считал мысок уже своим, и потому просто извел бы тогда себя. Махор ушел за следующий поворот, чтоб вообще не видеть ни парня, ни его противной машины!

Ему понравилось местечко у коряг, торчавших из воды. Притом в них еще и рыба «сыграла». И еще, и еще: это гонял малька, с характерным чавканьем, окунь. Махор трясущимися от азарта руками стал спешно разматывать удочку... И опять его ожидало разочарование... На леске не было поплавка. Куда же он девался?.. Ведь был же!.. Вроде?.. А окуни продолжали чавкать, пугая брызгающих веером рыбешек. Наконец, он нашел кусочек коры и впился в него зубами (ножа не захватил), придавая ему постепенно форму поплавка. Привязав его наугад к леске, спешно насадил крупного упругого червя на крючок, и забросил как раз в то место, где только что ударил окунь. Червяк утонул, увлекаемый грузилом, побежала за ним и леска, а поплавок даже не дернулся. Это означало, что он привязан выше чем нужно, а значит, крючок лежит на дне, и нужно снасть переделывать. С большой неохотой Махор протянул удилище на себя, но... Не тут-то было!.. Зацеп!.. Этого и следовало ожидать! Достаточно вспомнить, с чего начался день. Он уже жалел, что собрался на рыбалку... Сколько ни дергал удочку, крючок и не думал отцепляться, впившись где-то на дне в корягу – намертво! В запасе у Махра был лишь один крючок. Рисковать было нельзя, день только начинался. Выходило одно – лезть в реку. Сняв кеды, проклиная всех и вся, Махор полез во всегда ненавидимую им воду. Не то что купаться, умываться для него было каторгой. Когда же в своем мате упомянул речку, то тут же выскочил с криком из воды, стоная и охая. Подпрыгивая на одной ноге, обнаружил, что ступня порезана... Неудачно наступил на ракушку. И опять – проклятия! Только теперь в сторону моллюсков. Во второй раз он полез уже в кедах, с удовольствием ощущая, как раковины хрупают под ногами. Но глубина не позволила дотянуться до крючка. Да и коряги неприятно щекотали живот. Глубже лезть не решился. Подергал-подергал да и оборвал леску. Плюнув в этом месте в речку и на берег, схватил пожитки, он поплелся дальше, опять матерясь и хлюпая водой в кедах.

На новом месте привязал последний крючок, перевязав поплавок, насадил червяка и, смачно плюнув на него, забросил. Снова утонул червяк, снова побежала леска, но на этот раз поплавок дернулся и побежал за леской, и неожиданно... утонул! Махор, не веря своим глазам, дернул что есть силы на себя удочку!.. И через мгновение из воды выскочил и полетел за голову Махра довольно крупный окунь. Бросив удилище, он побежал искать рыбу в траве. Добыча оказалась приличной, на глаз Махра, тянула на пол стакана вина, никак не меньше. Махор потирал руки – начало есть! Бросив рыбу в пластиковый пакет с травой и поставив в тень, Махор с неистовством стал полосовать речку снастью. Течение было сильным, и перезакидывать удочку приходилось часто. Но труд сей был напрасен. Солнышко уже разогрело воздух, Махор быстро утомился и его потянуло на сон. Зевнув в очередной раз, он воткнул удилище посильнее в берег и вспомнил, наконец, о своих ногах. Они буквально сварились в кедах с горячей водой. Он снял обувку, вылил воду и, немного постонав, и поковырявшись в ступнях, с наслаждением растянулся на траве...

Накрыв лицо грязной демисезонной кепкой, он тут же уснул. И сразу ему явился сон. Там дела шли куда лучше! Ловил он рыбу со «своего» мыса. Беспрерывно клевала отменная сорога. Но во сне он рыбачил на опарыша - личинку мухи. Это была его любимая насадка. С утра насадишь, и весь день можно не менять – сидит крепко. Рыбу, во сне, Махор складывал в большое ведро. Наконец, наловив его доверху и попробовав рукой на вес, - присвистнул: «Да, пожалуй, тут две нормы по пять кил будет. Никогда ведь больше пяти и не ловил...» Довольный, он бросился к станции и, как это бывает только во сне, тут же оказался в родном магазине, прямо напротив татарки-Розки, по прозвищу – Орда, за ее тяжелый характер. Местные алкаши несли ей за вино все, что могли, она не брезговала ничем, но при расчете всегда обманывала. Вино она «бодяжила» (разбавляла водой) крепко. Но мужики не обижались, ведь еще никто на свете не видел честного продавца. Махор с трудом подал ей через прилавок тяжелое ведро, страшно волнуясь, во что она оценит улов. Покопавшись в посудине, татарка сверкнула на Махра раскосыми глазами, в которых Махор уловил что-то, похожее даже на уважение. Такое было впервые.

- Не... знаю... даже... – выдохнул беспомощно Махор. Он действительно растерялся, не зная, сколько можно заломить за такой улов.

- Ну ладно, мне одной много будет, пойду девчонкам предложу.

- Сначала налей, Роза, душа горит, устал как собака...

Она налила Махру авансом стакан вина, приказала приглядеть за товаром, и скрылась в подсобке. Хотя Махор и трус был порядочный, но вот так вот стоять один на один с вином?! Да еще сторожить его! Нет! Это было выше его сил. Оглянувшись воровато, он быстро схватил кувшин и, торопясь и проливая, плеснул в свой стакан. Опрокинул его в рот и... и ощутил, что ворованное вино гораздо вкуснее... Вдруг, как из-под земли, выросла Розка. Она почему-то была злая и красная, такой ее он очень боялся. Неужель заметила?!

- На! – бросила она ему пустое ведро. – Никому оно не нужно. У него даже дна нет. А я, дура! Связалась с тобой! За стакан должен будешь!..

Махор выпучил глаза и раскрыл рот, потеряв дар речи... В ведре действительно не было дна...

- Постой-постой-постой, - затараторил он. – А где же рыба?

Розка расплылась в ехидной приторной улыбке:

Махор начал задыхаться от злости, возмущения и беспомощности. И – проснулся. Кепка прилипла к лицу и мешала дышать. Держась за грудь, он пробормотал испуганно:

- Надо же?! Какой кошмар приснился!.. Вот тварь! А?! Хорошо, я у нее хоть стакан вина украл.

Солнце припекало еще сильнее, он вспотел, пока спал. Пластиковый мешок с окунем стоял на солнцепеке, тень ушла от него уже далеко в сторону. Он почесал волосатую грудь, встал, потянулся, хрустя суставами, зачерпнул из речки пригоршней и, напившись, двинулся к удочке. Поплавка на воде не было, потянул удилище и почувствовал, как на другом конце лески что-то недовольно трепыхнулось. Теперь он уже осторожно вывел второго окуня на берег. Этот был еще крупнее. Он разохотил к рыбалке, и Махор снова набросился на речку. Но сколько ни предлагал рыбам червяка, им никто больше не соблазнился. Покосившись на пакет с двумя окунями подумал: «Маловато... На Орду ведь как найдет, может и стакана не налить. Эх! Еще бы одного для верности...»

По солнышку было часа три. На шестичасовой электричке было бы ехать домой в самый раз. Только вот народу будет – тьма! Дачники лавиной попрут. Зато в давке билеты опять проверять не будут. «Пойду ближе к дому, - решил Махор. – Посмотрю, заодно, что там у парня на моем мысу получается. Рядом с ним попытаю, может, хоть что-нибудь еще изловлю».

Он втиснул ступни в жесткие, пересохшие кеды, и подался в сторону моста. Подходя к парню, с удивлением обнаружил маленькую девочку лет трех, игравшую на берегу. Откуда она? «А, - догадался Махор, - это дочка его, а утром, наверное, она еще спала в машине...»

Когда проходил мимо, девочка подняла на него необычайно крупные, красивые, чистые глазки и улыбнулась. Но его, ни детские глаза, ни детские улыбки никогда не трогали. Сейчас он все внимание устремил на ее отца, который снял с крючка крупную сорогу и опустил в кипящий и бурлящий, уже переполненный садок. Клевать у него стало, как во сне у Махра – беспрерывно!.. Вот снова подсек, импортная удочка согнулась в три погибели и стала резко кивать. Наверное, на крючок попал крупный язь. Махру стало дурно от зависти: «Неужели вытащит?!» И он взмолился, чтобы рыбина сорвалаь. И, видно, так здорово переживал за язя, что тот действительно сорвался. Махор вздохнул с облегчением, а парень, почувствовав чей-то недобрый взгляд, обернулся и, увидев Махра, все понял... Ведь рыбак рыбака видит издалека! Тихонько выругался, поискал глазами девочку и, убедившись, что она играет на песке, снова занялся ловлей. И у него опять стало клевать. В животе у Махра забурлило, а в груди закипело. И ему не терпелось тоже забросить удочку. «Надо встать ниже парня по течению и, может быть, удастся перехватить хоть что-нибудь». Перешагивая через следы удачливого рыболова, он обнаружил в песке несколько зернышек пшеницы.

«Смотри-ка, Василий-то не наврал ни про пшеницу, ни про мыс, ни про сорогу, наверное, просто выпил лишнего – язык и развязался».

Он спешно собрал зерна с песка, размотал удочку и ринулся в воду, метрах в восьми от парня. Но прямо у берега оказалось глубоко. И, встав по пояс в воде, Махор, как ни старался, но забросить свой поплавок дальше ног парня у него не получалось. Конкурент то и дело подбрасывал в сторону своего поплавка пшеницу, но и у него резко прекратился клев, и он, время от времени, невнятно ворчал, косясь на наглого и шумного соседа. Махра не беспокоило, что у того бросило клевать, он спешил поймать сам. Для того смело залез еще глубже и придвинулся к парню еще ближе, хлеща своей снастью чуть не по его ногам. Парень стал забрасывать свою удочку как-то нервно, но пока терпел. У стонущего и ноющего про себя Махра вдруг клюнуло, поплавок исчез под водой. Он плавно подсек и вдруг сразу почувствовал резкий толчок, мгновенную тяжесть и... тут же поплавок с грузилом просвистели рядом с его ухом! Крючка на леске не оказалось. Крупная рыбина ушла вместе с последним крючком!

От волнения он проглотил пшеницу, которую держал за щекой. Но она собственно и не нужна была теперь. «Ведь этот куркуль не даст крючка, - думал Махор. – Хотя я бы тоже не дал». Но на всякий случай все-таки решил попытаться. Уж чего-чего, а просить он никогда не стеснялся.

- Извините, пожалуйста, вы не дадите мне крючок, представляете, последний оторвался... А в следующий раз я отдам.

И парень, неожиданно для Махра, хотя и ворча и с недовольным лицом, но все-таки пошел к берегу.

Выйдя из воды, парень положил аккуратно удочку на песок. К нему подбежала дочка, обняла его ноги, он поцеловал ее, и они вместе пошли к машине, крючки, видно, были там. Махру не верилось, пока к нему не подбежала девочка и не подала на крохотной ладошке прекрасный кованый крючок. Махор крикнул парню:

Насадив, наконец, пару бойких червяков на новый крючок, очень спеша, а, значит, опять с большим шумом, полез в воду – и опять поближе к парню. Ему казалось, что вся рыба крутится только возле него. Тот оглянулся, но снова только покачал головой. Махор же, не видя, или делая вид, что не видит его недовольства, при очередном, очень азартном забросе, громко ударил удилищем по воде. Тут-то рыбак и не выдержал:

- Ну, ты и наглец! Я таких еще не видел! Ты готов мне в трусы забросить! Тебе, что, места на речке мало? Может, прямо из моего садка таскать будешь?! А?!

Махор не знал, что ответить, и только глупо улыбался. Парня же, видно, здорово разобрало:

- Что скалишься?! Дубина! Первый раз, что ли, на рыбалке? Сам не ловишь и другим не даешь! А ну, двигай от меня! И подальше!..

- Твоя, что ль, речка? Раскомандовался! – удивляясь собственной смелости, огрызнулся Махор.

- Поговори мне еще, сморчок! Я повторять больше не буду!

Махор не стал испытывать судьбу и прямо по воде стал отходить прочь... А уходить с этого места так не хотелось. «Вон - он опять тащит, а меня прогоняет от рыбы. Вот, гад, занял чужое место да еще распоряжается!..»

На ходу продолжал закидывать удочку, ведь- перед смертью не надышишься. И надо же - клюнуло! И кажется хороший язь?! Махор это чувствовал по сопротивлению рыбы. Помня о гнилой леске, он вываживал язя осторожно и долго. Язь на берегу оказался меньше, чем предполагал Махор, но тянул, по его расчетам, никак не меньше, чем на стакан. «Два стакана обеспечено. Сон-то в руку!» – радовался Махор.

Когда он, наконец, нацепил упорно сопротивляющегося червя на крючок и стал опять шумно заходить в воду, парень очень красноречиво показал ему кулак, это означало, что нужно отодвигаться еще дальше. «Вот, сопляк! Не дает рыбачить – и все!» – Сам же, повинуясь, отошел дальше.

Ох, как он сейчас ненавидел конкурента! За все! За то, что тот ловит с его мыса и такой прекрасной удочкой! За то, что молод и силен. За то, что у него есть машина и семья. И еще за то, что у него опять начало клевать! Махор проклинал парня и желал самых страшных напастей и гадостей типа дорожных аварий и, непременно, со смертельным исходом, и чтоб машина тоже – непременно в дым! Чувство зависти буквально съедало Махра. Ведь парень опять кого-то тащил. И опять это была крупная рыба. Снова его удочку согнуло немыслимой дугой. Махор не выдержал – и изо всей силы махнул своей старенькой удочкой, не рассчитав ее возможностей, и она – переломилась! Да еще вдобавок ко всему сломанный конец сильно ударил по воде! От этого ли шума, или просто совпадение, но именно в этот момент крупная рыбина у парня снова сорвалась. И он, резко развернувшись и матерясь, решительно двинулся к берегу с покрасневшим от гнева лицом. Махор понял, что это по его душу. Он выскочил из воды. Но, то и дело оглядываясь и путаясь в штанах, понял, что не успеет убежать. И крикнул тогда первое, что на ум пришло, стараясь опередить грозные намерения осерчавшего рыбака:

- Вы не скажете, который час? А то я, кажется, на электричку опаздываю...

Прекрасно поняв Махра, парень решил не мараться об него, тем более при дочке, которая, почувствовав недоброе, бросила играть и смотрела испуганно то на отца, то на чужого дядю.

- Пять минут тебе на сборы, и чтоб я тебя больше никогда здесь не видел! – крикнул он Махру.

- Да ладно-ладно, че ты осерчал-то? Я на выпивку поймал, больше мне и не надо...

Парень погладил девочку по голове, прежде успокаивая себя, чем ее. И снова зашел в воду. Махор же крикнул ему вслед:

- Я же не хапуга... Я не браконьер... Я больше положенных пяти килограмм никогда не ловлю... Не как некоторые!..

Тут он увидел большой катер-толкач, который как-то бесшумно вынырнул из-под моста и с легкостью стал преодолевать течение реки. «И откуда он взялся, такой здоровущий? Раньше здесь такие суда не ходили». Катер гнал перед собой большую волну, а за ним бежали на берег еще больше. И надо было быстрее выбираться наверх, чтобы не окатило. Шнурок, как на зло, порвался, и пришлось наспех завязывать его остатки на узел. Толкач был уже напротив Махра. Схватив пакет и поломанную удочку, он бросился карабкаться наверх, скользя и срываясь... Поднявшись на безопасную высоту и услышав за собой характерный шорох, а затем удар волны о берег, он оглянулся и увидел, как парню волна достала по самую грудь. Накатываясь одна за другой, они стали расшатывать его из стороны в сторону, но он не замечал этого. Потому что снова боролся с крупной рыбой. Глянув же на сидевшую на корточках девочку, Махор ужаснулся! Волны подкрались к ней незаметно, потому что она сидела к воде спиной. Первая волна сшибла ее с ног! Вторая подхватила и бросила в реку! Третья увлекла еще дальше! Все произошло так быстро, что девочка даже не вскрикнула, а Махор не успел толком осознать происшедшее. Он стоял, как столб, и видел только глаза девочки... Только они еще виднелись над водой! Ей было уже не позвать на помощь. Зато, казалось, кричали ее глаза! Неизвестно почему, но, несмотря на расстояние, Махор отчетливо видел их в этот миг! Они кричали: «Дядя, ведь папа не видит, что я в беде, помоги мне! Ведь взрослые всегда помогают детям!»

Махор же, почему-то, резко отвернулся и стал спешно карабкаться выше. Он был напуган, потрясен и растерян. Он лез и лез в панике, царапаясь и бормоча какую-то абракадабру:

- Сейчас-сейчас, сейчас твой папка оглянется и спасет тебя. Потерпи немного, еще чуть-чуть. Наверное, он уже вытащил свою рыбу?! Хапуга проклятый! Он будет, видите ли, хапать и хапать, а кто-то должен за него бросаться в воду, прямо в одежде и обуви, а потом плюхай в мокрых кедах, а я их только что высушил... А может, крикнуть ему? Нет! Нет! Я не хочу иметь с этим сопляком никакого дела! Как он только не обзывал меня?!

Наконец Махор взобрался на верх крутояра. Все!... «Наверное, парень уже вытащил из воды девчонку?!» Медленно и в волнении, повинуясь силе любопытства, Махор повернул голову на реку. Парень уже мучился с другой рыбиной, а, может, и все с той же? Катер скрылся за поворотом, волн не было... Девочки... – тоже! «Утонула!!! – пронзила иглой страшная догадка. – Как быстро?!»

В мгновенье душу сковал панический ужас! «Надо бежать! Бежать отсюда! Вдруг парень оглянется и поймет, что я... видел...» Он резко отвернулся и бросился бежать со всех ног в сторону станции...

«Что за день сегодня такой, что я постоянно в бегах?!» – подумал Махор, усаживаясь на рельсы уже на довольно приличном расстоянии от реки. Он быстро уставал не только от физических движений, но и от сколь-нибудь весомых движений ума и души. А потому он скоро забыл о девочке, мысли его потекли в привычном русле – о магазине. А нос между тем уловил какой-то знакомый сладковатый запах... Запах – падали... Недалеко увидел на шпалах останки собаки. Она была перерезана поездом пополам. Подойдя ближе, разглядел, что это кобель.

- Ну что, добегался, дурачина? За какой-нибудь сукой бежал. Теперь она с другими хвостом крутит, а ты вон на солнышке гниешь. От них все зло! Это уж точно! Я, поэтому-то, и не женился.

Присмотревшись повнимательнее, он разглядел множество мушиных личинок, бойко мельтешащих в трупе пса.

- Ба, да это ж дармовой опарыш! Опять сон в руку! – Он схватил за хвост заднюю часть пса и потащил подальше от железнодорожного полотна в кусты. – Личинки пока маленькие, через пару дней будут как раз! И все мое!.. – Отряхнув руки от волос и схватив пожитки, двинулся опять к станции, уже в несколько приподнятом настроении...

Дачники действительно перли лавиной. Электричка была битком. Он стоял в тамбуре, топча просыпанные ягоды и фрукты, а в лицо ему тыкались ветки саженца. Какая-то бабка додумалась прихватить. Не саженец, а целое дерево! Кто-то не простил ей этого. Уже в городе, на конечной остановке, при выходе, саженец сломали. Вроде, нечаянно, в суматохе, но Махор-то уж точно знал, что специально, чтоб умней была старая в следующий раз...

В магазин он летел, как на крыльях. После коротких уговоров и упрашиваний, Махор получил предсказанные сном два стакана вина. Розка-Орда забрала рыбу, сказав, что коту. «Знаем, какому коту, - подумал Махор. – Не дурней других. Сама слопаешь за милую душу – воровка!»

Стоя рядом со штучным отделом, облокотясь на деревянные ящики, жмурясь, как кот, от удовольствия, Махор хрустел прихваченным в электричке яблоком и наслаждался кайфом и запахами магазина. Настроение было наипрекраснейшим. Рыбка-то, оказывается, - дело стоящее! И это ведь при том, что клева не было. Вот если бы с мыса порыбачить... И тут – дзынь! – знакомый неприятный звук прервал его мысли. Это какой-то выпивоха не удержал непослушными руками бутылку с водкой, и та выпрыгнула из рук, как живая. Алкаш застыл на полусогнутых, широко расставленных ногах, согнувшись крючком, раскинув широко руки с растопыренными пальцами, и глядел на водочную лужу с тупым выражением лица. Храбрый Махор, вспомнив, как обзывали его, с ехидной усмешкой крикнул незадачливому мужику:

- Ну, че уставился? Дубина! Загубил водочку-то?! Эх, ты! Сморчок! Ни себе, ни людям... Леща бы тебе хорошего по небритой-то морде!

Мужику было не до ругани. Он махнул рукой и подался прочь. Проходя мимо Махра, сверкнул обиженно мокрыми глазами... Денег у него, видно, больше не было, а может, и эти были не его. Глядя на стекло разбитой бутылки, Махор вспомнил и свою. Затем, вспомнив перерезанного поездом пса, переломанный саженец старухи, Махор впервые в жизни, наверное, подумал:

Потом его мысли снова вернулись к рыбалке, к мысу, к парню, к девочке... И тут его осенило!..

- А ведь после того, что случилось... Парню-то, будет теперь не до рыбалки... Мыс-то, выходит, теперь – мой!!!

И шерстяное, небритое лицо его разъехалось медленно и надолго в счастливой улыбке...

ТАЙНАЯ МИЛОСТЫНЯ

Хотя Пасха в этом году выдалась ранняя, на Страстной неделе вечера стояли уже теплые и даже начали попискивать первые комары.

В старости, как известно, одно в деревне развлеченье: посидеть вечерком на завалинке да поговорить про житье-бытье. Больше в этих разговорах старожилов, конечно, жалоб. На болезни, маленькие пенсии да на жуликов, окруживших их честное поколение теперь со всех сторон...

Собирались старушки от ближних домов всегда к дому Ивановны, пожилой, сохранившей живой ум крупной женщины. Потому что завалинка дома ее была под стать хозяйке – высокая, широкая и очень удобная. И Ивановна в общении очень даже была удобная, потому что молчунья, каких мало. Больше слушать любила, чем говорить. Но уж если что скажет, то в самую точку попадет, как приговор вынесет, будто судья. За судью она часто и выступала в спорах старух. Ивановну уважали. Хотя, конечно, и за ней народ грех знал. Считали ее очень скупой. Но скупой-то она для чужих была, а для внуков своих ничего не жалела...

Сегодня на завалинке у Ивановны собрались трое. Помимо хозяйки, сварливая да ехидная Лампила (лампочка Ильича, значит). И добрая словоохотливая Лексевна. К концу посиделок присоединился к их компании высокий, худощавый старик Тимофеич. Белый, как лунь, подтянутый и прямой – бывший офицер. Он много курил, но старухи не ворчали на него за это. Им нравилось, запах табака напоминал прошлую жизнь, когда были живы их мужья и когда они сами были еще молоды и в силе. Теперь же на этом конце села из стариков в живых остался, пожалуй, только Тимофеич. Остальные уже покоились на погосте за околицей села. Хошь – не хошь, а приходилось Тимофеичу теперь составлять компанию старухам. Он в их посиделках давно уж стал своим, еще же роднило его с ними и то, что частенько вместе в церкви стояли. За это они его очень уважали.

Сегодня Тимофеич подошел к ним именно тогда, когда Лампила завела разговор о соседке Ивановны по прозвищу Мученица. Прозвали ее так потому, что судьба этой женщины прошла у односельчан на глазах. И хотя счастья особого и из них никто не видел, но Мученица все-таки хлебнула горюшка побольше других. Девушкой она очень скромной была, а выбрал ее самый отъявленный озорник на селе. Бил почем зря, не щадил и беременную. Неизвестно, как еще здоровых детей сумела родить. Посадили его за разбой, так в тюрьмах где-то и пропал. Сын рос хорошим мальчишкой – не в отца. Но утонул в речке. Дочь трех девочек родила, погодков, да муж ее по пьянке прибил. А когда проспался, и сам повесился. Мученица и до этого-то больная вся была, а как дочь потеряла, так и ноги отнялись. Ходила с трудом, но девочек ни в какой детдом отдавать не хотела. «Отнимут, - говорила, - жить не смогу!» И понять ее можно. Ведь что в этих детских домах творится в наше лихое время – знает каждый. Но каково растить трех детей одной на мизерную пенсию? Раньше, может, колхоз бы помог, но теперь от него одно название осталось. И что бы стало с этими горемыками, больной старухой да тремя сиротками, если не чья-то постоянная помощь... Именно эта тайная милостыня больше всего и задела завистливую и ехидную Лампилу.

- Вот я и говорю, - продолжала она свое дознание. – Одно дело – платьице там поношенное или обувку какую принесли бы, из которых своя ребятня выросла. А то ведь все прут! Мученица сама рассказывала мне. Особенно как праздник какой – так чудеса! Утром дверь откроет – на крыльце мешок картошки. И детям игрушка. В другой раз кусок мяса или грибов банка. И конфеты девчонкам, без конфет никогда не обходится. А то куль муки или сахару. Перед Рождеством так целую гуску общипанную и опаленную подкинули – бери да готовь, и детям по подарку. Так вот я и говорю: что так не мучиться? Так бы и я в мученицы подалась. А самое-то главное, что втайне все делается. Кто эти чудеса творит – неизвестно. Мученица говорит – сама бы ведать хотела, чтоб знать, за кого Богу молиться. А я отвечаю ей: «Радуйся, дуреха. Людей ведь не поймешь. А вдруг потом счет девчонкам предъявят за все? А так все съедено да сношено, никаким судом не докажут, чего было и сколько».

- Глупая ты баба, Лампила! – не выдержал единственный мужчина на завалинке. – Не для того, наверное, милостыню творят, чтоб потом за нее спрашивать.

- Милостыня?! – вытаращила в изумлении глаза Лампила. – Милостыня, это когда попрошайке пятак бросают. А здесь уже, извините, с жиру бесятся! От избытков своих. Раз мешками да кулями разбрасываются. Если уж милостыня, так надо по справедливости – всем помогать, а не только одной.

- Тьфу! – плюнул в сердцах Тимофеич. – Нас у матери шестеро было. Отца в гражданскую убило. Мать одна нас поднимала. Мы были беднее всех в деревне своей. Но люди, как бы им самим тяжело ни было, нам помогали. Кто явно, кто и тайно. Встанем, бывало, утром голодные, холодные, а у забора подвода дров выгружена. А то также - мешок картошки. И следов от саней нет, потому как благодетель наш не хотел, чтобы знали о нем, и выбирал погоду всегда вьюжную, снежную. Так и не узнали мы, кто нам помогал тайно. Но на всю жизнь я запомнил доброту человеческую. И знаю точно: что бы ни говорили о людях плохого – хороших людей больше. Иначе бы не устоял мир. А тайно помогать и Бог нас учил... Тебе же, Лампила, скажу. Твоя пенсия вся тебе одной достается. А у них она на четыре рта. Они и собаку даже не держат, потому что накладно. И потом, разве мешки да кули могут заменить отца с матерью?! Эх! – махнул Тимофеич рукой и зашагал к своему дому через дорогу, рассерженно пуская клубы сизого дыма.

- Смотри-ка, распыхтелся, раздымился, как паровоз, - проворчала ему вслед Лампила. – И Бога даже припомнил. Быстро как все перестроились. Раз офицером-то Служил, значит, и в коммунистах был. А теперь, смотрите, по церквам стал ходить...

- И мы не больно-то веровали, пока молодые были. Чего греха таить? – заступилась Лексевна за старика. – Мудрость-то – она с годами приходит.

- Или глупость, - с ехидством поправила Лампила. – Я так и сейчас в Бога не верю. Меня так папа мой воспитал. И муж мой Анатолий Яковлевич наставлял, а уж грамотней его в колхозе и сейчас, наверное, не найти. И как ни мучился от рака, умер коммунистом и просил на могиле звезду установить. Его все уважали. Мне за него какую пенсию платили?! А?! Вот так-то! А теперь всех уравняли, ироды!

- А тебе, Лампила, не то что ту, но и эту пенсию, ежели по совести, платить бы не надо. Ты же и дня ни в поле, ни на фермах не работала. А мы с Ивановной спинушки не разгибали, - возразила Лексевна.

- Да ладно! – махнув рукой, сменила тему хитрая Лампила. – Не обо мне сейчас разговор. А о Мученице. Я, кажется, теперь догадалась. Одной рукой все делается это. Мешки-то кто может приволочить? Только мужик. Значит, у него с этой тихоней шуры-муры какие-нибудь по молодости были.

- Типун тебе на язык! – опять возмутилась Лексевна. – Такая неделя идет, а ты?..

- Мне все равно, какая там у вас неделя, у меня свобода совести. Я догадалась, что это Тимофеича рук дело. Грибы, например. Кто у нас по них ходит? У нас и не принято собирать-то их. Вокруг одна степь, лесов нет. А он полазит-полазит по овражкам да балочкам – глядишь, и прет корзинку груздей.

- Тимофеич у нас всего-то лет пятнадцать как появился, а Мученица уже тогда в годах была. А ты говоришь – шуры-муры, - продолжала дискутировать с Лампилой Лексевна. – Хотя бы и он. Тебе-то чего? Молчи и все, будто не знаешь. Деток ему просто жалко. Сегодня в сельмаге с сердцем его прижало. Я спрашиваю: «Может, валидольчику дать, Тимофеич?» А тут девчонки Мученицы прибежали на куклу заграничную смотреть. Одна-единственная такая в витрине стоит. Огромная, разнарядная, «у-а» говорить умеет и «мама», и глазами моргать. Они каждый день по нескольку раз прибегают полюбоваться на нее. А что ж с ней еще-то делать? Стоит в аккурат наша пенсия. Барана можно купить! Во как! Ну так вот. Как они Тимофеича увидали – сразу к нему. Он их по головкам гладит, конфетки раздает, а они ему новости свои лепечут. Гляжу – заулыбался, порозовел – отпустило, значит. Так вместе домой и подались.

- Ну?! А я че говорю?! – оживилась Лампила. – Он это! Это про себя он говорил, когда о добрых людях так красиво рассказывал. Легко быть добрым с офицерской-то пенсией. А вот как помер бы он или уехал? Вот и увидели бы, куда все добрые люди подевались. Кто помог бы Мученице и чем? Когда самим тяжко, кто о других-то думать будет?

Лексевна глянула на Ивановну, как всегда в таких случаях. Ожидая услышать с ее стороны приговор Лампиле в их с ней споре. Ивановна же и на этот раз смолчала, потому что уловила в словах Лампилы некую горькую правду. Ведь сама-то она, как ближайшая соседка Мученицы, много ли помогала ей? Так, по мелочам. Попользоваться чем, но чтоб вещь обратно вернули. Да советами еще... Нехорошо. Стыдно. Вздохнула она тяжело, так же тяжело поднялась с завалинки и пошла молча в избу. Смотреть на ехидную, с победоносным выражением физиономию Лампилы она больше не могла. Правильно поняв подругу, тоже не прощаясь, подалась к себе и Лексевна...

Весть о том, что в ночь на Страстную пятницу увезли в городскую больницу Тимофеича, по селу разнесла Лампила. С этим же и к Ивановне прилетела.

- Вот так вот! – радостно сообщила она. – Допостился ваш Тимофеич. Весной и так у всех нехватка витаминов. А он, сердечник да язвенник, за вами. Туда же, поститься надумал, вот его в больничку-то потому и свезли. Теперь и посмотрим: если на Пасху подарков на крыльце у Мученицы не окажется, значит, права я.

До конца дня после этой новости ходила взволнованно по горнице Ивановна, прогибая своей тяжестью старые скрипучие половицы. Много раз она останавливалась перед образами и крестилась, тяжело вздыхая. И столько же раз подходила к высокой постели своей со множеством перин да подушек. Но снова отходила, а когда глянула на будильник и поняла, что время поджимает, махнула решительно рукой и отбросила край постели в сторону. Достала заветную, потертую черную сумочку и отсчитала добрую часть денег, припасенных на собственные похороны. Перед закрытием сельмага она подошла к отделу культтоваров, за прилавком которого стояла племянница – ни дать ни взять копия тетки своей – такая же молчунья, как и она. Деньги ей отсчитала, а покупку племянница вечерком, уже затемно занесла...

Освятив яйца в церкви в канун Пасхи, Ивановна с Лексевной подались домой. Часа два провалялась Ивановна на своих перинах, но больше не утерпела...

Еще луна висела в небе, еще петухи ни разу не пропели, а ее огромная тень заскользила по крыльцу Мученицы. Заскрипели старые доски, однако ж не выдали Ивановну. Бог в хороших делах помогает. Взобравшись наверх, осмотрелась, куда бы половчее свой подарок пристроить, да тут и заметила, что не первая она здесь побывала. На косяке на гвоздике подвешена авоська с блюдцем, а на блюде большой кулич с красивым цветком, обложенный яичками крашеными. По цветку и окраске яиц Ивановна сразу поняла: это от Лексевны. Вот и Пасха настоящая теперь у сиротинок будет. Даже слезы умиления навернулись. «Ай да молодец соседушка! Может, уж и не раз тут вот так, крадучись, бывала. Не то что я...»

Сделав доброе дело, Ивановна уснула уже умиротворенная. Разбудил ее стук в окно и веселые крики подруг:

Через несколько минут хозяйка завалинки, разнаряженная, как и подруги, показалась с подносом в руках. Конечно, тоже с куличами и яичками, да еще и с графинчиком. Все знали славу ее домашней наливки. Похристосовались, порадовались на играющее веселое солнышко и уселись праздник справлять прямо на улице. Чтобы все видели, как им хорошо в самый Великий и Светлый День. Такой уж у них издавна обычай повелся – Пасху отмечать на улице. И праздновать начали все в той же компании: Лексевна, Ивановна да Лампила. Выпив и покушав маленько, все увидели идущую к ним потихонечку Мученицу. А потом и внучки ее показались из-за дома. Старшая тоже блюдо с куличом и яичками несла, а младшие вдвоем колясочку детскую толкали, а на ней какой-то цветной да яркий куль лежал.

- Смотри-ка, Ивановна, - кивнула в их сторону Лексевна, - на Пасху-то полегчало Мученице, эво как вышагивает.

- Слава Богу, - отвечала подруга. – А вот Тимофеича надо тоже как-то в больничке с праздником поздравить.

- Обязательно навестим. И проздравим. Я уж думала. Гришку-сына заставлю. Никуды не денется, отвезет и привезет на своей машине.

Как подошли, только и успели скороговоркой девчонки выпалить «Христос воскресе!» – и, не дожидаясь «Воистину воскресе!», - бросились наперегонки и взахлеб самым драгоценным подарком своим хвалиться.

- Смотрите, смотрите, бабушки, какую куклу нам Боженька на праздник подарил! Мы и не просили даже! Дорогая больно, а Он взял и подарил! Ну точь-в-точь, как в нашем магазине!

- Ба?! – удивилась Лексевна. – Это уж точно не с нашими пенсиями такое чудо сотворить можно! Вот чудо так чудо!

- И куличик вот этот, и яицьки! – продолжила список подарков младшенькая.

- И курник-пирог, и конфеты! – добавила старшая сестренка.

- Ничего не понимаю... – только и сумела вымолвить изумленная Лампила. – Выходит, Тимофеич ни при чем?..

- Спасибо вам, добрые люди! – проговорила дрожащим голосом Мученица и согнулась в земном поклоне перед соседями. А когда разогнулась, посмотрела в небо мокрыми глазами и негромко сказала, крестясь: - Слава Тебе, Боже! Знаю – по воле Твоей это все, Господи, но руками добрыми и сердцами любящими человеков Твоих, творится. Спасибо вам, соседушки, от меня и сироток этих. Господь вас за доброту наградит.

- Что ты? Что ты? – подхватили соседку подруги, не давая опуститься на колени. – Мы-то тут при чем? Чего выдумала-то?

Усадили подружку на завалинку, поцеловали, налили успокоительную рюмочку.

- А кукла наша и «мама» говорит, - не переставали удивлять старушек девочки, - и глазки закрывает.

- И плакать умеет, - добавила младшенькая, округлив глазенки, как будто только что сделала это открытие.

- Ну уж плакать-то... – глядя на счастливые личики сирот, проговорила сорвавшимся голосом Ивановна, - плакать немудрено... Это-то... Это-то и мы... – И она вдруг затряслась всем своим грузным телом и разрыдалась в голос так, как никогда еще, наверное, в жизни.

Заплакали вместе с ней и Мученица, и Лексевна, а немного погодя даже и Лампила прослезилась. А девочки гладили старушек и успокаивали:

- А чего ж вы плачете, бабушки? Не надо плакать. Праздник, ведь какой! Радость-то, какая!..

СПЕЦЗАДАНИЕ

Утро летнего дня на юге России... Отдельный разведывательный батальон при танковой дивизии построен для развода на крошечном мини-плацу. Подразделения еле умещались на нем, тесно прижавшись к батальонному клубу и друг к другу. Суббота. Обычно этот день посвящался хозяйственным работам. Ведь армия – это огромное хозяйство, за которым следит, пожалуй, самый хозяйственный глаз на свете – глаз военного.

Батальон небольшой. Вместе с офицерами и прапорщиками чуть более трехсот человек. Командир батальона ходит от роты к роте, от взвода к взводу и отдает распоряжения. За ним как тень, стараясь не отстать ни на шаг, - замполит. Это второй человек в части после комбата по власти и первый по массе тела. Ему трудновато поспевать за поджарым майором, а после четких его команд и указаний, как правило, и добавить нечего. А так хотелось бы, чтобы не только офицеры, но и солдаты почаще слышали его голос. И, если бы уж не боялись, как комбата, так хотя бы помнили и о его существовании. Комбат знал в лицо и по фамилии каждого солдата. А у подчиненных ему офицеров и прапорщиков, знал, как зовут жен и даже детей.

Память была у него феноменальная. Он помнил, где, в какой каптерке, на какой полке, и в каком ящике какие лежат гвозди, гайки и шурупы. Где валяется очень необходимая именно сейчас доска. Сколько на данный момент в батальоне лопат, ломов и носилок. Этим он постоянно всех удивлял, и к этому никак не могли привыкнуть его подчиненные. А о доскональном знании техники, оружия и всех воинских уставов и говорить уже лишнее...

Чтобы поставить в тупик нерадивого офицера, он мог спросить его:

- А что написано на седьмой странице «Устава гарнизонной и караульной службы»?

И сам, показывая пример, мог слово в слово, буква в букву, процитировать любую строчку из любого воинского устава.

Это был подтянутый, высокий, статный мужчина с волевым лицом. С очень зычным, сильным голосом. По одному голосу уже можно было предположить в нем огромную внутреннюю силу. Дослужился он до майора и до должности комбата благодаря упорству, характеру и способностям (он окончил только курсы младших офицеров, в Высшем военном училище учиться ему не пришлось). А по плечу была бы и академия. Это была прямая и сильная натура. Человек, который постоянно работал над собой и работал очень много вообще. Того же он требовал и от подчиненных, напрасно полагая, что все должны и способны служить так же. Подражать его примеру и захотели бы – смогли немногие. Разные способности и разное отношение к службе порождали непонимание и постоянные конфликты между ним и его подчиненными. Может, в глубине души большинство его и уважали, но в повседневной работе просто боялись. Ибо был он очень строг как к солдатам, так и к офицерам, спрашивая со всех как с самого себя... Сколько бы раз на день не заходил комбат в помещения рот, его приветствовали дневальные самым громким и истеричным: «С-м-и-р-н-о!»

Те, кому повезло больше и они находились дальше от входа в казарму, сразу прыгали в окна (если, конечно, это был первый этаж). И спасались бегством вместе: и солдаты, и младшие офицеры. Забывая про всякую там субординацию. Перед комбатом все были равны. Все бездельники и тунеядцы! И каждому он быстро находил работу.

Хуже всего было, когда он успевал подать знак дневальному, чтобы тот молчал. Или когда он сам влезал в окно. Вот тогда он собирал обильный урожай нарушителей воинской дисциплины. Тогда его громовой, гневный голос заставлял дребезжать стекла в окнах. Провинившийся же от его крика был просто парализован. Угодившим в лапы комбата, в ту минуту сочувствовали даже враги.

Наказывал командир на всю катушку. Особенно дембелей, боясь, видно, что скоро они ускользнут из-под его власти.

Больше всего его выводила из себя дедовщина и пьянка. Поймав старика за воспитанием молодого солдата, он смотрел на старослужащего с великим презрением. Ведь каждый старик был недавно таким же молодым. А комбат помнил службу каждого... И выходил тогда примерно такой монолог:

- Что, забыл, каким сам был год назад?! Забыл, как дрых на посту? Как ходил вечно неопрятный и сонный. Потому что стирал ночами чужую форму. А поспать и постирать свою у тебя просто не было ни времени, ни сил. Забыл, как тебя объедали деды, и ты, вечно голодный, подъедал с чужих тарелок. И за это получал пинки и щелбаны. От шишек и пилотка не лезла тебе на голову!.. А когда тебя заставили чистить унитаз зубной щеткой, ты думал о чем? Что старики – звери?! Или ты выжидал, что оттерпишь и будешь за них мстить этим пацанам. А если завтра в бой?! Он же первый в тебя пулю всадит! Те, кто над тобой измывались – в дисциплинарном батальоне... Но я вижу ты скучаешь по ним. Так я тебя отправлю туда же! И у них ты будешь снова в молодых. Здорово я придумал?! А пока – форма одежды номер один (голый торс)! Я смотрю, ты от стариковских порций толще замполита стал! Будешь мне нормативы по бегу сдавать! Секундомер мой! Сколько захочу, столько покажет! Ты понял, сынок?! Я из тебя, из старика – старикашку сделаю!..

Вот такой был командир. Его действительно боялись. А потому и сейчас на разводе батальон стоял тихо. Ни разговорчиков, ни смешков. Комбат все видел и все слышал. Постепенно он дошел до последнего в шеренге подразделения – хозвзвода. С хозвзводом и так все ясно, у него каждый день одни и те же хозяйственные задачи. Уточнив кое-что по мелочам с его командиром взвода, комбат вдруг – присел... Потом привстал на цыпочки, потом стал глаза зачем-то ладонью прикрывать... Все знали, что комбат иногда чудит. У него юмор был такой своеобразный. Сначала смешно, а потом как-то очень грустно становилось.

- Это чтой-то у вас тут так светло? – пропел он тоненьким, не своим голоском.

Солдаты, еще ничего не поняв, уже стали потихоньку посмеиваться.

- Кто это там у вас с задних рядов зайчиков пускает? А? – Он подошел ближе к взводу, поднялся опять на цыпочки и стал как будто искать кого-то глазами. А сам все повторял: - Ребята, да бросьте... Бросьте шутковать... Не мигайте фонариками... Ну, кто? Ну, кто это все балуется?

Некоторые уже догадались, о чем комбат, и смеялись от всей души. Комбат вроде тоже улыбался, но улыбка-то была у него не доброй.

- Все ясненько, - опять пропел комбат. – Да это Дьяконов с Березиным фонарями на своих рожах светят.

Уже и соседняя со взводом рота падала от смеха, все поняли, о чем речь. Комбат выдержал небольшую паузу, дав немного посмеяться... Потом вдруг резко и строго приказал:

- Батальон! Равняйсь! Отставить! Прекратить смех! Равняйсь! Смирно!

Двое разведчиков вышли из строя, громко чеканя строевой шаг по асфальту. Одновременно развернулись через левое плечо, встав лицом к взводу и вытянувшись по струнке.

- Вот! Полюбуйся, хозвзвод, на своих водителей! Это они светили своими фонарями. Это от их фингалов у вас во взводе ночью было светло. Этих двоих старослужащих вчера отправили в парк готовить машины к техосмотру. Отправили одних, без нянек. И они оправдали доверие... Напоролись чачи! Обалдели от нее и наставили друг другу синяков! На это потребовалась уйма сил, ума и воинской доблести!.. Наш народ доверил им первоклассную технику! Лучшее в мире оружие! Обул и одел их! Кормит по три раза, как на убой! И требует взамен только выполнить с честью и достоинством свой долг! Воинский долг защитника Родины!.. А если завтра в бой?!

- Если враг нападет на нашу любимую Родину?!. Да зачем нам враг?! Когда мы и сами друг другу уже враги! Одни поделились на стариков и молодых. Другие готовы убить друг друга в пьяном угаре! Говорят, когда вас разнимали вчера, вы уже схватились за лопаты... Даю слово, что ваши руки до дембеля теперь не выпустят лопат. А вот почувствуют ли они руль?! – это навряд ли! И глазоньки ваши, возможно, не увидят больше водительских прав... На дембель поедете последними! Это я обещаю!

Комбат говорил четко и громко, чтобы слышал весь батальон.

- Вся грязная и самая тяжелая работа – теперь ваша! Все нарушения дисциплины от безделья! Завтра, в воскресенье, в батальоне объявляю спортивный праздник. Вместо отдыха будем бегать кроссы и сдавать нормативы по физо. Кино сегодня и завтра в батальоне отменяется! Спасибо скажете этим алкашам!..

- Лейтенант Рогов! – обратился он к командиру хозвзвода.

- За слабую воспитательную работу среди личного состава объявляю вам строгий выговор с занесением в личное дело! Начальнику штаба доложите сами! Чтоб отметил, где нужно!

- Есть – строгий выговор с занесением в личное дело!

- Замполит! – обратился он к замешкавшейся где-то тени. – Продолжи взыскания по своей линии к лейтенанту. У него в подразделении второй случай пьянки за год. Многовато для моего батальона. А этим пьяницам сегодня же отправить письма на родину, чтобы дома знали, как они выполняют свой долг.

Комбат подошел к провинившимся вплотную. Присел на одну ногу (он был выше их ростом), и стал в упор разглядывать их лица. Он снова чудил, гримасничая и ломая голос, стал спрашивать то одного, то другого:

- Дьяконов, а почему у Березина все синяки с правой стороны? Ты разве левша? Или правая стаканом была занята? А?.. Березин, а почему ты Дьяконову губу разбил? Он тебя чачей обделил? И шишек ему на лбу наставил, объяснял, наверное, как наливать: он, видно, плохо это делал?.. Да? А ведь вас в батальоне друзьями считали. Не разлей вода. Но что вода не может, то может, видно, водка. Ни дружить, ни пить вы еще не умеете, а беретесь!.. Да как можно пьянствовать и затевать драку в армии?! А если завтра в бой?! Как я пошлю вас в разведку?! Ну, б..ди! – не выдержал комбат и выругался матом. – Я научу вас службу правильно понимать!.. С вашими рожами, как сейчас, знаете, где ваше место?! Нет! Не на гауптвахте. Там от вас пользы мало батальону будет! Ваше место среди свиней, на нашей подсобке. Смените троицу бывших алкоголиков, я продолжу их воспитание здесь, в батальоне. А вы будете там учиться вождению носилок с навозом. А я буду проверять. Вы, наверное, не знаете еще, что свиньи, оказывается, очень любят чистоту. Заодно синяки подлечите. Говорят, примочки свиной мочи очень помогают...

- Прапорщик Галиев! – как всегда неожиданно, крикнул комбат.

- Подбросишь новых свинарей на подсобку. Все им объяснишь... Старым объявишь, что я дал им сорок пять минут, чтоб предстали пред мои очи. Работы для них много. Она не ждет...

- Ба-та-ль-он!!! – вовсю мощь своего голоса скомандовал комбат. Ближний к нему хозвзвод даже присел. – Равняйсь! Отставить! Равняйсь! Смирно! Напра-во! По местам работ! Шагом!.. Марш!

Батальон двинулся на работы. Настроение у всех упало. «Кина не будет...» А привезли комедию, говорят. И завтра, в воскресенье, бегай, как гончая. На Дьяконова с Березиным никто не обижался. А за что? Ведь все такие же... Просто этим не повезло, они попались, и им сейчас гораздо хуже, чем всем остальным. «Одно удивительно, как они сумели подраться? Видно, действительно, много выпили!»

Осторожный всегда, замполит подошел к комбату и тихонько спросил:

- Михаил, а не зря ты их двоих опять без надзора отправил? Вдруг снова разборки затеют? Или напьются? Ведь и разнять там будет некому.

Комбат глянул на него как-то презрительно, а потом, сощурив умные глаза, с улыбкой спросил:

- А ты бы, имея такого комбата, стал бы на их месте сейчас пить или драться?

- Да нет, конечно. Но ведь то я, я с детства очень смирный был...

- А что же ты, такой смирный, в разведбате делаешь? – с хитрой улыбкой спросил комбат.

- Да ладно, это я шучу, да и не волнуйся зря, за свои ошибки я всегда сам отвечаю... Не боись, будет все хоккей! Они помирятся. Труд – он чудеса творит. Ты мультик про Карлсона видел? – уже по-детски широко и добродушно улыбаясь, спросил комбат.

- Что он лучший в мире укротитель домоуправительниц.

- А я лучший в мире укротитель пьяниц и примиритель драчунов. Знаешь, сколько их прошло через меня, через мою школу? И ничего, никто не умер, не обиделся. Еще и письма с гражданки с благодарностью пишут. – И не ожидая, что скажет замполит на это, тут же развернулся через левое плечо и пошагал в сторону штаба, командуя на ходу:

Замполит завидовал и авторитету комбата, и даже его своеобразному стилю в службе. Иногда эта зависть была белой, а иногда и черной. Получалась какая-то серая, а значит, все равно нехорошая зависть. Глядя вслед командиру, он с глубоким вздохом и сожалением произнес:

Машина прапорщика Галиева стояла у столовой. Увидев Дьяконова и Березина, тот нетерпеливо замахал им рукой:

- Быстрей в машину, а то комбат еще что-нибудь придумает! И так загрузил работой на неделю, когда только я все успею?

Подсобка от части была в трех километрах, и они долетели быстро. Открыв дверцу, прапорщик скомандовал:

Машина тут же тронулась, и уже на ходу он им кричал:

- Ребята вам все объяснят, и пусть бегут в часть, комбат их ждет.

Ни в машине, ни по дороге к свинарнику, маячившему впереди, друзья не проронили ни слова. Вчерашняя обида еще не прошла у обоих... «Новые свинари» поздоровались за руку со «старыми». Те здорово похудели здесь, стали какие-то тихие, пришибленные. Попавшись два месяца назад комбату тоже за пьянку, они проходили здесь безвылазно навозное перевоспитание. Виделись с ребятами из батальона только в банные дни. Когда они прикуривали от сигареты Дьяконова, от их голов так разило свиным навозом, что его чуть не стошнило.

- Да здесь шести человек мало, - возмущались ребята. – Мы втроем не успевали, особенно в первое время. А он вас двоих... Совсем озверел, что ли?!

Когда же они услышали, что комбат дал сорок пять минут на дорогу, и что это было уже давно, они, сделав круглые глаза и побросав бычки, бросились в часть. Уже вдогонку Березин крикнул им:

- Навоз убирайте, жрать мы им уже давали, Галиев все объяснит! – крикнули им на ходу бывшие свинари. А новые пригорюнились. Вдвоем на такой бесконечно длинный свинарник?!. Действительно, озверел!

Докурив в полной тишине сигарету, Дьяконов пошел погулять по двору, знакомясь с подсобным хозяйством снаружи. Березин же наоборот, зашел в свинарник поглядеть на живность. Он был городской парень и свиней-то, собственно, вот так близко видел впервые. Внутри в свинарнике оказалось «тоскливо». Скользко, душно, темно, вонь, мухи и почему-то улыбающиеся рыла свиней. «Боже! А какие есть здоровенные! Кабаны, наверное? А может, и хряки, черт их разберет... А навалили-то – кошмар! Не убирали пацаны сегодня, что ли? Вообще-то нет. Вон, из них постоянно льется. То оттуда, то отсюда... Ну, комбат! Ну и комбат!» Других слов он просто не находил сейчас. А уж любимая их с Дьяконовым поговорка, мол, «ерунда, прорвемся», вообще и на ум-то не приходила...

Володька Дьяконов ходил по двору кругами потому, что его мутило. Чача, видно, дрянь была. Да и выпили, конечно, много. Но Березину-то хорошо. Он всю ночь в туалет блевать бегал. И теперь, как огурец. Он всю жизнь хитрый! Иначе не стал бы ефрейтором.

«Ну, то, что напоролись, - ладно, - думал Дьяконов. – Даже то, что попались – «ерунда, прорвемся...» Ну вот как до драки у них могло дойти? Вот что уму непостижимо!» Ведь, действительно, они были настоящими друзьями. Познакомившись в карантине, еще до присяги, они сразу же подружились. Ведь земляки. Из одного города. А земляк в армии – что родной. Сразу потянулись друг к другу. Более молчаливый, себе на уме, исполнительный и несколько медлительный Сережка Березин, и не унывающий, юморной оптимист Володька Дьяконов. Они упросили лейтенанта Рогова, чтобы взял во взвод не одного из них, как хотел, а обоих. Лейтенант пошел им навстречу. Молодыми все тяготы делили пополам. Конфету не могли съесть друг без друга. Мечтали и после дембеля работать вдвоем на одной машине дальнобойщиками. И вот – на тебе! Отметили 100 дней до приказа! Эта дата – 100 дней до приказа о демобилизации – прошла еще 10 дней назад. В армии существует неписаный закон отмечать этот день старослужащими, как самый большой праздник. Их опытный комбат заставил даже ночевать офицеров в подразделениях. И этот праздник прошел в батальоне тихо и незаметно, без «ЧП». А тут им с Березиным выпала возможность задним числом отметить торжественную и такую долгожданную для них дату. Наконец вырвались на свободу. В гаражных боксах были одни. Часовой только да дежурный прапорщик-пьяница на КПП. Комбат же уехал за чем-то в город. Все складывалось как нельзя лучше. Дали денег прапору на литр водки. Он послал своего бойца, а тот принес почему-то три бутылки чачи. Одну бутылку прапор забрал себе, а две отдал им. Он выгадал на дешевой чаче, чтоб больше ему дури досталось. А если бы пили водку, глядишь, и не случилось бы такого. В боксе они устроились поудобнее в кабине машины. Открыли банку с холодной кашей, лучок порезали...

Выпили по одной, по другой и – окосели: не пили-то давно... Стали гражданку вспоминать. Часовому налили... Березин что-то про девчонок болтал, а сам ни с одной и дела не имел еще. Уж он-то, Дьяконов, в этом опытный, он сразу его на место поставил. Ври, действительно, где хоть что-то знаешь. А где уж нет, так вранье нескладное получается.

Потом Березин все ворчал, придирался. И кончилось тем, что когда Дьяконов пролил его последнюю порцию, он разбил ему губу (здесь комбат угадал). Ну, и вышла драка. Правда, ему орудовать пришлось только левой, в кабине неудобно. А Березин, как баба, схватил его за волосы и об руль, обрадовался, что за рулем он, Дьяконов, сидел. Если б не руль, синяков бы было больше у ефрейтора – это точно! И если б этот дурак не схватил лопату, уже как из кабины выскочили, и пьяный часовой, тоже идиот, не вызвал караул по тревоге, никто бы ничего и не узнал... Начальник караула позвонил лейтенанту Рогову – они кореша, втихую все замяли. Командир взвода у них душа-человек. Провел их потихоньку, как стемнело, в казарму. И приказал спать и не шататься по взводу. Хотел, чтоб было шито-крыто. И в строю их прятал в задних рядах. Но... Ничего не вышло, утром комбат уже был в курсе всех событий. И откуда он только всегда все узнает? Над этим не один их призыв ломал голову...

Березин тем временем остановился напротив самого огромного кабана. Тот лежа смотрел на Березина, как-то независимо и даже вызывающе. Это задело Березина. Тем более настроение и так дрянь, хотелось сорваться на ком-нибудь.

- У! Сволочь! Разлегся, как барин! Не волнуйся, гад! Скоро тебя зарежут! – успокоил животное со злорадством Березин.

А гад и не думал беспокоиться ни о чем. Это был местный философ, и, глядя на Березина, думал, наверное, что от судьбы не спрятаться никому. И еще неизвестно, кто из них уйдет из жизни первым. Вообще он был, похоже, непробиваемым флегматиком. По нему ползали с полсотни мух, а он как будто и не замечал их щекотки. Березина он тоже воспринимал как муху, только, мол, побольше, да жужжит погромче.

В довершение того, что он полностью игнорировал и презирал Березина, он с удовольствием испорожнился, не вставая: получи, мол, за гада, тебе ж убирать.

Березин стал искать глазами, чем бы огреть наглеца. Но кабан вдруг неожиданно и так громко чихнул, что Березин вздрогнул, и вздрогнул не только от неожиданности, он почувствовал на щеке слюни кабана. От бессилья, бешенства и злобы, вытирая брызги ненавистного скота, он только и смог произнести, качая сокрушенно головой:

При слове – комбат - кабан почему-то вскочил и отошел подальше от Березина.

Скрипнула дверь. Это вошел, наконец, Дьяконов. Значит пора приступать к работе. Носилки с лопатой лежали у входа в первый загон. Открыли калитку, молча вошли и... Тут началось! Свиньи пихали их мокрыми рылами, обтирались о них грязными боками, норовили залезть в носилки с навозом. Ребята били их и выходило еще хуже.

Началась та изнурительная, грязная и тяжелая работа, которую обещал комбат. От загона к загону, носилки за носилками. Оттуда с навозом, туда с сухими опилками, которые тут же начинали превращаться снова в навоз. Десять носилок – перекур. Десять носилок – перекур. Десять носилок – снова перекур. И работа, и перекур – все без единого слова. И так полдня...

Перепачкались с ног до головы, устали, обед не везут, а жрать хочется. Похмелье давно выветрилось вместе с потом. Надоело все, даже злиться. Наконец, последний загон очищен. Заглянули в первый и... чуть не сели на пол оба! Он был грязнее, чем утром! Ждать нельзя, надо снова приступать к работе. Ведь из армии не убежишь. Оба они в глубине души надеялись все-таки на то, что, так как они спецы – шоферы, комбату без них не обойтись. И каждый в душе рассчитывал, что выдернет он отсюда и скоро - именно его. Неожиданно оказались правы оба.

К вечеру приехал прапорщик Галиев, привез холодный, но уже и ненужный обед.

- Вот, ребята, полдня провозил зря, все не мог доехать до вас, то-то, то-се... А сейчас комбат на своем УАЗике остановил – велел вам в часть прибыть. Там в столовой и пообедаете и поужинаете заодно.

- Он не докладывал. Доедете на моей машине и сразу к нему, а сюда опять пришлите троицу. Да не забудьте, а то ночевать мне здесь придется.

В машине они ехали снова молча, хотя обида и прошла. Но молчали больше из-за упрямства. Никому не хотелось идти на примирение первым. Даже какой-то спортивный азарт появился: не проговориться. Доехали быстро, но к комбату в таком виде не покажешься. Забежали во взвод, умылись по-быстрому, сапоги помыли-почистили, застегнулись, подтянулись, и только потом бегом к нему в кабинет. Дорогой напрасно оба ломали голову над тем, что придумал комбат, и почему опять захотел видеть их вместе. Постучали в дверь его кабинета.

- Товарищ майор, ефрейтор Березин и рядовой Дьяконов по вашему приказанию прибыли! – доложил Березин.

Майор внимательно осмотрел их с ног до головы. Потом поморщился:

- Есть! – бросился исполнять приказ Дьяконов.

Комбат показал им жестом, чтобы встали подальше. Он опять чудил.

- Хотим, - вырвалось у простодушного и голодного Дьяконова.

- Ну, - рассмеялся комбат. – Я знал, что вам там понравится. Это хорошо. Вот когда вы на сало, свинину, даже на колбасу смотреть не сможете, вот тогда я пойму, как вы устали на свинарнике. И тогда, может, вас пожалею и заберу оттуда. А пока – там ваше место.

«Ну и дурак этот Дьякон, - подумал в сердцах Березин. – За обоих берется отвечать».

- Сейчас же, - продолжал комбат, - просто представился уникальный для вас случай вспомнить и то, что вы шоферы, и что вы еще и разведчики. Дело вот в чем, воины. Пришел приказ из штаба дивизии. Завтра в десять ноль-ноль на главном плацу – общедивизионный смотр. Весь батальон занят подготовкой к нему. Только два в батальоне на данный момент бездельника – это вы. Показывать с фингалами вас ни на каких смотрах нельзя. Это исключено! А потому спецзадание придется выполнять вам. О нем должны знать только трое. Вы и я. Ни замполит, ни один солдат – это военная тайна. Дело вот в чем. Вчера, когда вы пьянствовали, ваш комбат ездил по делам в город. По дороге в часть, возвращаясь обратно, я нашел целую гору ничейного кирпича. Поясняю. Какой-то удалой молодец, удирая от ГАИшников, высыпал на дорогу целый КАМАЗ силикатного кирпича. На глаз – тонн восемь будет. Сам сумел скрыться. Наверное, в разведчиках служил парень. На этот кирпич гаишники-жулики глаз, клнечно, положили. И видят его уже в виде собственного гаража или дачного домика. Это несправедливо!.. Кирпич должен быть у нас! Мы его подарим нашей подшефной школе. Скоро осень, а там и – зима. У ребятишек опять будет холодно. Дети будут простывать. Они же постоянно дверями хлопают, бегают туда-сюда, и помещение выстуживают. А из этого кирпича мы им сделаем пристрой. А в нем хоть еще две двери ставь. Пока одна открыта, вторая закрыта. Экономия тепла. Соображать надо! Но это планы. Кирпич пока лежит на дороге. Ставлю задачу! Поедете вот на этом «Урале», - и он кивнул на стоящую за окном, вечно дежурную, крепко потрепанную машину. - На обратном пути тент задрайте, чтоб кирпич не было видно. Бак заправлен – но в меру, только на дорогу туда и обратно. Рукавицы найдете на сиденье. Дневальный разбудит вас. В ноль десять вы должны выехать через КПП «Южное». Кирпич вас ждет сразу за кольцом по дороге в город, за участком серпантина, ну, вы поняли где. Его никак не миновать. Там сейчас одностороннее движение. Кирпич гаишники немного сдвинули в сторону. Шофера мучаются, надо им помочь. «Урал» ставьте под загрузку со стороны кювета, он позволяет, перпендикулярно дороге. Никаких фар не включать. Все половинки собрать дочиста. Чтобы гаишники посчитали, что кирпич им приснился. В семь ноль-ноль «Урал» должен стоять перед окнами моего кабинета, и я должен слушать ваш доклад. Восемь тонн для двух начинающих алкоголиков – это пара пустяков. Если спецзадание будет выполнено, батальон завтра будет смотреть «Бриллиантовую руку». Без вас, конечно... Если задание провалите, будет смотреть большую фигу. Но это опять между нами... Никто ничего не должен знать! За рулем будет Дьяконов, у него глаза лучше сохранились. Березин за старшего. Задача ясна? Вопросы есть? Вам сейчас «отбой». Отдыхать шагом марш!

Ребята бегом бросились в столовую. Уже восемь вечера. Надо успеть и поесть, и отдохнуть... Повара им сделали заслуженные стариковские порции. Они наелись до отвала. Но не успели голову вроде до подушки донести, а дневальный уже растолкал. Оба поставили наглому молодому по пиявке (для профилактики) и – бегом к машине.

Тело ныло. Спать хотелось. Проклятый свинарник! Проклятая чача! Проклятый кирпич! Проклятый комбат! И когда это все кончится? Постукали ногами колеса и скорей в кабину. Ночью холодно, бросает в дрожь. Но восемь тонн кирпича скоро согреют. А у комбата где восемь, там и десять... Зря что ли «Урал» подсунул. Ну ничего, уговаривали они себя – прорвемся! Ведь все-таки ребята были с характером.

«Повезло, - думал Березин, - не мне рулить». Во-первых, он не любил эту дорогу, особенно участок серпантина вдоль скалы, хотя и широкая она, и заграждение есть – все равно жутко. Уж больно высоко над пропастью. Дьякон же – водила классный. На дороге ему Березин доверял больше, чем себе, поэтому как только миновали КПП, он спокойно и с наслаждением уснул.

«Везет дурню, - думал с завистью и раздражением Дьяконов. – Лучше бы он мне синяков наставил, он бы и рулил, а так спит без задних ног, тоже мне старший нашелся! И как это комбат не лишил его этой хилой лычки, наверное, просто не заметил ее у него на погонах».

Он курил одну за одной сигареты, потому что очень хотелось спать. Если б не ссора, разве дал бы он другу так безмятежно дрыхнуть. «А это смотри, храпит и даже слюну пустил от удовольствия. Вот пентюх»!

Наконец фары осветили белый силикатный кирпич. «Урал» съехал с дороги и врезался задними мостами в гору кирпичей, встав, как велел комбат.

«Умный все-таки мужик! Все предусмотрел», - похвалил его Дьяконов. Машина и движению не мешает. И не видно ее почти. Кирпич же будет скатываться вперед, а не застревать сзади кузова. И бензину в обрез – никуда не смотанешься.

Дьяконов глянул на Березина, тот продолжал сладко почивать. Тогда он с удовольствием со всей силы надавил на клаксон. От резкого, в ночной тишине, звука, Березин вскочил, как бешеный, раскрыв во всю ширь ничего не понимающие глаза и завертел головой. Он был так смешон, что Дьяконов, чтобы не рассмеяться, выпрыгнул быстрее из кабины. За ним медленно и с неохотой выполз заспанный Березин.

Как и положено в армии, перед любой работой сначала покурили, и опять, конечно, в тишине. Дьяконов, как всегда, первый закончил перекур и первым бросил первый кирпич.

Лиха беда – начало! Кирпич за кирпичом. Сотня за сотней. Руки виснут, как плети, глаза закрываются. Кирпич не попадает, порой не долетает до кузова. До семи не успеть, это стало ясно, когда загрузили примерно половину. Тут еще мелкий дождик заморосил, быстро смочил и без того гладкий кирпич, и он стал, вдобавок, еще и скользким. Хотелось завалиться в кабине без задних ног, плюнуть на все! Мало ли, что еще комбату в голову взбредет! «Чужими-то руками хорошо жар загребать», - ворчали они про себя. Но про себя-то все можно. А руки продолжают бросать и бросать. Ноги продолжают держать, а спина разгибаться и сгибаться.

Сам себе солдат порой удивляется, неужели он это сделал, неужели он это смог? Что не по силам солдату, то не по силам, наверное, никому!

Наконец, машина загружена. И, конечно, с опозданием. Уже восьмой час. Дождик прошел. Рассвело. Появились редкие машины. Ребята еще раз обошли вокруг, половинки вроде все собрали. А четвертинки гаишникам, чтоб не обижались. Березину было искренне жаль Дьяконова. Трудились вместе, вместе не спали, вместе устали до изнеможения, а ему еще и машину вести. Оба курили одну за другой, чтобы не уснуть. Дьяконов за рулем, а Березин - из солидарности с ним. Но все же, все же – Березина сон сломал. Он уснул. Но очень скоро его разбудил испуганный крик Дьяконова.

- Сергей! Сергей! – кричал тот, бесцеремонно дергая его за рукав. - Сергей, ну проснись же! Серый!

- Ты че орешь? – спросил испуганный Березин, уже замечая, как стремительно мчится их машина по серпантину вниз! - Ты че так разогнался?!

- Так вот! – Он надавил на безжизненную педаль тормоза – никакого эффекта!

Из-за скорости и массы машины, а также потому, что поворот забирал вправо, их постепенно выносило на левую встречную полосу. Они мчались уже вдоль самого заграждения, вдоль края пропасти!

- Один – нет! – злобно ответил Березин. – За кого меня принимаешь? – И с силой ударил кулаком по кнопке, застопорив замок своей дверцы.

- Прорвемся, Дьякон! Как всегда! Ты сможешь! Ты вырулишь! Не можем же мы вот так глупо... Перед самым дембелем... Только бы не было встречных машин!

«Только бы не было встречных!» – молили оба про себя.

Дьяконову нельзя было отпускать руль, поэтому Березин стал сам давить на кнопку клаксона, чтобы предупредить встречных, если такие будут... Машина мчалась все быстрее!

Но чего они оба так боялись – то и случилось! После поворота, впереди, замаячил голубой ПАЗик, они знали этот автобус. Он возил каждое утро детей военных в школу. ПАЗик, уже предупрежденный их сигналом, остановился. Прижался как можно ближе к заграждению, освобождая им дорогу, и в напряжении замер. Все бы правильно, но только не в их случае. Им на свою сторону не вырулить. Они не впишутся, обязательно заденут и сшибут автобус в пропасть! Мокрая дорога усугубляла дело! О себе ребята уже не думали. Они прокручивали все варианты, и выход был единственный – уходить в пропасть! Но и это сделать правильно было непросто. Они шли плотно вдоль заграждения, если неправильно делать маневр, их могло дотащить до автобуса. И все равно - смести его в ущелье! Ни секунд, ни метров уже не оставалось, надо было что-то делать!

Березин растерялся и надеялся только на Дьяконова. Дьяконов, облизав сухие губы и выдохнув с шумом воздух, решился на тонкий и сложный маневр. Рассчитать и подсчитать все было невозможно, да и некогда. Он действовал интуитивно, положение было как на бильярде, где нужен порой тонкий, не поддающийся расчету, но лишь интуиции и просто удаче, удар. Он чуть-чуть повел руль вправо и тут же влево, и снова прямо. Снова вправо, и уже окончательно влево! Под более тупым углом и точно между бетонными столбами они легко пробили разогнанной массой машины заграждение в пяти метрах от ПАЗика. Его даже качнуло волной воздуха. «Урал» завис на какую-то долю секунды в воздухе...

«Прорвались!» –кричали в кабине ребята в этот миг!.. В последний миг своей жизни...

Секунды смертельного полета... От сильнейшего удара о каменное дно ущелья рама с колесами отскочила далеко в сторону, кабина в мгновенье была погребена под кирпичом!..

Водитель ПАЗика, под впечатлением аварии, доехал до кольца на очень маленькой скорости, развернулся, и так же осторожно проехал назад по серпантину до самого КПП. Сообщил дежурному по части вкратце, что видел и где все произошло. Детей в школу сегодня уже не повез...

Примерно через час рота солдат, вооруженная ломами и лопатами, возглавляемая комбатом, добралась ущельем до места падения машины. С ними были и командир штаба дивизии, и все зампотехи, и врачи, а так же представитель военной прокуратуры.

Наверху стоял ПАЗик, на том самом месте, откуда он наблюдал за аварией. Рядом ВАИшники колдовали с рулетками, замеряя и расшифровывая следы «Урала».

Комбат за время пути по ущелью неустанно клял себя за авантюру с кирпичами. Полностью в случившемся винил только себя...

Водитель ПАЗика сообщил, что машина неслась и сигналила, будто находившиеся в кабине были пьяны. И виляла, как будто у шефера пытались вырвать руль.. Неужели снова напились или подрались?! Или и то, и другое?! Неужели тучный, хитрый замполит оказался прав? Так какой же он тогда к черту комбат?! Он просто самоуверенный бездарь! Это ему только свиней и можно доверить, а не людей. Этих сложных, не сформировавшихся молодых ребят, совсем еще мальчишек.

«Замполит, конечно, уже строчит рапорта. И сегодняшним, и вчерашним числом. Докладывает, что предупреждал меня. Что ругаюсь, мол, матом. Что перегружаю солдат. Что он ничего не знал о кирпичах. И ведь все - правда!» Конечно, комбат был не первый день в армии. Он знал, его служебная карьера полетела к черту! Что он уже не комбат. И, наверное, даже не майор! Но не это занимало его сейчас. Этим его не сломить. Его угнетало одно, что он повинен в смерти доверенных ему парнишек. Как он посмотрит в глаза их родителям? Что им скажет? На гауптвахте они были бы живы и здоровы, а он послал их воровать кирпич. Впервые в жизни, этому сильному и непьющему человеку хотелось вдрызг напиться. И даже набить кому-нибудь морду, хотя бы замполиту, раз уж себе невозможно. Хотя бы за то, что он оказался прав... Комбат курил сигареты одну за одной, то глядя наверх, то на курган, засыпавший кабину. Солдаты разбирали кирпичи осторожно, как будто ребятам под ними могли причинить боль...

Наконец майора позвал лейтенант Рогов, потихоньку и не по уставу, а по имени-отчеству. Его солдаты что-то нашли. Комбат подошел с тревожно бьющимся сердцем. Сначала не понимая и напряженно вглядываясь в кроваво-темное месиво в искореженной кабине с обрывками одежды, виднеющимися из-под кирпича. Потом глаза, привыкая постепенно к крови, различили две разбитые правые кисти рук, крепко вцепившиеся друг в друга... Даже такой мощный удар не смог разжать их предсмертное рукопожатие... Комок подкатил к горлу комбата от жалости и других, переполнивших сейчас его душу чувств... «Они пожали друг другу руки... Значит, не было ссоры. Значит, наоборот, они примирились пред лицом смерти. Значит, все-таки они ее с открытыми глазами встретили, – как мужчины».

И не он – оказывается, лучший в мире примиритель. А – ОНА! Но зачем?! Зачем людям ссориться, обижаться, драться и... воевать?! Чтобы пришла смерть и так страшно наконец примирила? Никогда ему – насквозь военному человеку, еще не приходили такие мысли. Скупые комбатские слезы уже катились по щекам. Он отошел в сторонку, стесняясь не своих солдат, а посторонних офицеров. Сейчас он тоже гнал время. Скорее! Скорее! Скорее бы все выяснилось точно, почему они погибли?..

Поздно вечером он сидел, глядя тупо от усталости, переживаний и водки, на телефон. А его друг из ВАИ все не звонил. Наконец звонок:

- Алло. Михаил? Только сейчас мне сообщили первые выводы по аварии. Оба парня были трезвыми. У их машины отказали тормоза. Тормозной шланг лопнул – это подтвердил и осмотр автомобиля. Далее... По всем нашим прикидкам, в тот момент, когда они увидели ПАЗик, любые их действия привели бы обязательно к столкновению с ним. У ребят было два варианта. Попробовать уместиться по своей стороне движения. Но, по всем расчетам, «Урал» обязательно задел бы автобус, и снес его в пропасть! Но, возможно, гасил бы несколько скорость «Урала» и, если бы им повезло, они остались бы на дороге. Возможно у них оставался шанс спастись... Они же выбрали второй вариант – уходить в пропасть, спасая детей. Он тоже очень сложный и не понятно даже, как удалось молодому водителю его выполнить. Он сделал все четко и, главное, успел... Непонятно еще одно. Пассажир мог спасти свою жизнь, покинув кабину. Но почему-то не стал этого делать, даже в последний момент, когда уже было все предрешено... Он предпочел... остаться с другом... Ты слышишь? Михаил?.. Почему молчишь? Миша? Ты меня слышишь?!

Но трубка комбата отозвалась лишь короткими жалобными гудками...

«ОНИ!»

В ожидании своего знакомого я присел на скамейку в тени дерева, спасаясь от полуденного зноя. И, от нечего делать, стал рассматривать двухэтажный аккуратный особнячок, что стоял через дорогу прямо напротив меня. Домик, на мой взгляд, построен был со вкусом и хорошо сохранился, хотя, наверняка, не младше XIX века. Видно было сразу, что недавно ему был сделан капитальный ремонт. Заново отштукатуренный и побеленный, он смотрелся очень свежо, совсем не на свой возраст. Крыша – была покрыта новой рельефной жестью. Забор, калитка и ворота, из ажурных металлических секций, были свежевыкрашены черной краской. Небольшая территория за забором утопала в зелени и цветах.

«Везет же некоторым! – подумалось мне. – Живут люди в самом центре современного мегаполиса, среди однообразных двенадцатиэтажных монстров, в этом замечательном старинном особняке, отгородившись кованым забором от вечно мчащегося непонятно куда XXI века. Его счастливые обитатели сумели таки отмежеваться от бездушной урбанизованности этой старинной красотой. Живут себе в неспешности века XIX. И все им трын-трава... Хотя, наверное, - подытожил я, - все-таки навряд ли... Ведь этот особняк, как и все лучшее сегодня, наверняка принадлежит «новым русским». А им, вечно озабоченным и всегда боящимся опоздать куда-то, конечно, не до этой спокойной красоты. Вряд ли они, постоянно чем-то неудовлетворенные, по-настоящему могут и оценить то, чем обладают. А раз так, то, по справедливости, им и занимать бы его не стоило...»

Но вот калитка особняка отворилась, и из нее вышла крупная, полная женщина, простовато одетая, с газеткой в руке.

«Эта мадам, скорее, из прислуги,» – подумал я. Она же, тем временем, прямиком направилась ко мне. Наверное, потому, что вблизи больше не было ни тени, ни скамеек. Грузно усевшись рядом, бесцеремонно, как это свойственно женщинам, когда они намного старше, осмотрела меня с ног до головы. А потом, глядя в глаза, как будто я ее о чем-то спросил, таинственно сообщила:

- Они! – коротко ответила женщина, кивнув в сторону особняка. –Ведь уже двенадцать, а они в это время всегда гуляют. Господа великие! – ворчливым тоном пояснила она, обмахиваясь газеткой. – У них ведь режим. Все по распорядку. А я из-за ихнего распорядка должна ни свет ни заря мчаться галопом сюда. Завтрак-то полдевятого уже готов должен быть. И попробуй только, опоздай – получишь втык! Я у них поваром. А труд этот здесь не в чести. Они ж капризные, спасу нет! Никогда не угодишь! Каждый раз на тарелках больше остается, чем съедят... Им бы нашу судьбину! Военную! Они б вылизали тарелки-то эти! А раз тяжелого не видали, как же хорошее-то смогут оценить? А?!

Я согласно кивнул. Скамейка, действительно, была единственной и приходилось терпеть ее безостановочное ворчанье. А женщина продолжала в том же духе:

- Я бы могла запросто в ресторане работать за большие деньги. У меня же стаж какой?! Но теперь ведь как? Надо и молодой быть, и красивой, и опыт работы большой иметь. А у меня от всего этого только последнее и осталось. Вот и ишачу на этих за гроши, - кивнула она опять на особняк. – На пенсию-то на одну нынче не прокормишься. Стараюсь для них, пашу, как проклятая! – с горечью в голосе жаловалась повариха. – Плохо ведь работать - не приучена. Все по меню делаю. Да! У них каждый день новое меню вывешивают. И что? Весь труд – насмарку! Все достается сторожу, он еще на полставки садовником. Каждый день остатков чуть ли не ведро домой уносит собаке своей. Она уж у него со слона, наверное, раскормлена. Такие продукты переводим зазря! Ежели не жрут, так зачем столько готовить?! Лучше б нам излишки сразу отдавали, так нет! Только возьми чего, попадешься - такой скандал будет позорище - о-го-го! А чтоб спустился из них кто, хоть раз, на кухню ко мне да сказал: «Спасибо, Василиса Прекрас... Тьфу!.. Альбертовна, ох и вкусно накормили! Ну, прям, как всегда!» Нет, такого не дождешься. К благодарности не приучены. Посмотришь на их родителей – простые труженики. Вежливые, обходительные, вечно усталые. Но эти же?! Ну, небо и земля! С улицы ноги даже о тряпку не вытрут! «Здрасте» и «До свиданья» - редкий раз от них услышишь, ну, будто ты пустое место, честное слово! Мы, вот, все умели, а эти ничего и не хотят! Белоручки просто какие-то! Ни одеться, ни раздеться без прислуги. Нас восемь человек на них батрачит! А они, знай, бьют баклуши себе. Ни хлопот, ни забот! Только топочат по потолку, как лошади, я устала таблетки от головы глотать. То пианино у них трынкает – танцы-манцы затеяли! То песни какие-то загорланят. Или игры дурацкие затеют. А кончается все знаете чем? Ссорами, плачем да руганью. Такие слова услышишь, что пьяный матрос не сумеет. Бывает, и до драки доходит! Да-а! Без этого – редкий день. Посуду бедную то и дело бьют! А один раз и окно не пожалели! Вдребезги расколотили! Им ведь все равно, сколько чего стоит. Бандиты, – перешла она вдруг на шепот, – все без исключения! Не удивлюсь, если всех когда-нибудь по тюрьмам пересажают. А отчего все это, я вас спрашиваю?! От безделья! – сама ответила она с чувством. – Уж больно легкая жизнь. Сейчас вот погуляют – обед. Отобедают – тихий час. Хотя, какой он тихий? То пить им подай, то, извините за слово, в туалет приспичило. Короче, сами не спят и другим не дают. Только встанут – полдник накрыт. А там и ужин не за горами. И так каждый Божий день. Не жизнь, а малина какая-то! О! – вдруг резво вскочила она со скамьи. – Легки на помине. Выходят уже. Пока они гуляют, пойду, хоть прикорну с полчасика в тишине.

Повариха понесла свое тяжелое тело в сторону особняка, а я, наконец, увидел, кто же эти жуткие – они! Они выходили парами и тут же, привычно строились в колонну. Их, оказывается, было много. Таких веселых и непосредственных, шумных и неугомонных в свои прекрасные три-четыре года! Оказывается, это им, по самому справедливому праву, принадлежал особняк, в буквальном смысле – самым новым русским! И был он, для этих ребятишек, самым обыкновенным... детским садом!..

в начало

СОБАЧЬЕ ПРОКЛЯТИЕ

Шахá была самой старой сукой в гараже. Ее шерсть была цвета грязной промасленной ветоши, о которую вытирают руки шоферы и слесари, и которая повсюду валяется в гараже. Этой «серобуромалиновой» масти была вся гаражная стая – около десяти собак. Они были родня друг другу, потому что их вожак Нахал никогда не подпускал к стае чужих кобелей. В стае он оставлял только сук, а молодых самцов терпел до того момента, пока не замечал, что они начинают проявлять интерес к его гарему. Тут он задавал наглецу жестокую трепку и безжалостно и навсегда прогонял его с территории гаража. Шаха и Нахал были братом и сестрой одного выводка. Они были самыми крупными в стае и больше других походили на немецкую овчарку, приличная доля крови которой текла в их жилах. От нее, видно, они унаследовали и мощный интеллект. Но если Шаха имела тихий и уступчивый характер, то Нахал полностью оправдывал свою кличку. Он добивался всего, чего хотел, благодаря силе, бесцеремонности и настойчивости. Ни одну работницу гаража он не пропускал на территорию без взятки, требуя от каждой чего-нибудь съестного. А они потакали кобелю, несли из дома разную вкуснятину, с ласковой улыбкой кормили его и, казалось, что им даже нравятся притязания матерого пса. Воистину, женская душа – загадка.

Стая беспрекословно подчинялась Нахалу. Заслышав низкий бас вожака, псы устремлялись к нему, зная, что просто так он никогда не залает. Собаки помнили всех работяг в гараже. И на своих не лаяли даже ночью. Но чужого, особенно в темное время суток, всегда обнаруживали, окружали и крепко пугали. Они здорово помогали сторожам, полностью отбирая у них работу.

Но с некоторых пор лай собак стал ленивее, реже, и не всегда по делу. Потому что влияние Нахала на стаю стало ослабевать. Началось это больше года назад, когда Нахал начал увлекаться алкоголем. Первый раз шоферы влили водку ему в пасть насильно, чтобы отучить его ходить за ними, когда они выпивают. Ведь где пьют, там и закусывают. И Нахал не упускал возможности, что называется, сесть на хвост. Тем более, что любил мужскую компанию, которая с каждой дозой становилась все добрее и ласковей к нему. Но присутствие огромного пса со временем стало выдавать начальству род занятий их подчиненных на данный момент. Нахал, после первого знакомства с водкой, покашлял немного, потряс низко опущенной головой, задумался над чем-то надолго, а потом вдруг плаксиво завыл, чем насмешил и людей, и собак. Но тут же, спохватившись, побрел, покачиваясь, на свое любимое место; чтобы, чего доброго, не уснуть где попало. Вскоре эксперимент повторили. Затем еще. А там он уже сам уловил какой-то свой интерес во хмелю. И с присущей ему наглостью стал требовать свою долю водки. Вся жизнь его разделилась теперь на две части. Ожидание дозы и пьяный сон после нее. Когда же рабочие долго не получали зарплату, то вместе с людьми страдал и пес. В трезвые дни он вспоминал о стае. Снова выполнял обязанности вожака, но уже без прежней прилежности и с большей раздражительностью. Такое халатное отношение к своему гарему не замедлило сказаться. По пьяной лавочке он проморгал Шаху и оказался не единственным отцом ее щенкам. Один из них был явно не от него, серой масти, с белой грудью и уже, с раннего детства, очень хитрыми глазками. В год он стал средних размеров стройным кобельком, с торчащими ушками, лихо закрученным хвостом, и очень ласковым, подхалимным характером. Весь в отца, который совратил своими ласками Шаху за территорией гаража. Он стал любимцем заведующей столовой и она назвала его волчонком. По ее приказу для него соорудили даже конуру в палисаднике столовой. Повара кормили его со своего стола и всячески оберегали от Нахала, который, по понятным причинам, сразу невзлюбил его. Когда-нибудь он все равно бы расправился с Волчком, если бы сам вдруг скоропостижно не сдох. Рабочие с трудом отволокли тяжелого кобеля к мусорным контейнерам. На их лицах был некий оттенок вины. Ведь у смерти еще не старого Нахала могло быть лишь две причины. Либо они его перепоили, либо не похмелили вовремя. И в том, и в другом случае, виноваты были люди. Шаха успела обнаружить его тело еще до вывоза мусора. Не впервые она видела труп собрата на этом месте. Автомобильные колеса естественным образом регулировали численность гаражной стаи. Но этот пес был для нее в трех ипостасях: брат, вожак, и отец ее щенков. Он только ушел из жизни, а в большом животе Шахи уже толкались, нетерпеливо спеша в жизнь, его сыновья и дочери – живая память, оставленная Нахалом в последний раз.

Если собака живет рядом с людьми и с ней что-то случается, то это, как правило, по вине человека. И если уж жизнь людского коллектива порою всецело зависит от личности одного человека, то судьба собак – тем более.

Начальник гаража начинал когда-то с простого слесаря, сам долгие годы крутил баранку, и до последней должности прошел через все производственные ступени. А потому руководителем был мудрым, всегда знал, что нужно людям, что полезно для производства и как эти вещи удачно совместить. Уважал рабочий класс, знал, что он гораздо умнее, чем, кажется некоторым из кабинетов, и находил умело золотую середину между строгостью и снисходительностью. Для него не было мелочей. Например, сколько помнил себя, в этом ли гараже или на другом предприятии, да почти везде по России, вместе с людьми всегда уживались и животные: собаки, кошки, птицы и даже белки. Они вместе с деревьями и цветами составляли живую декорацию и ту отдушину, которая в противовес лязгу, гулу, рокоту, гари и копоти облегчала трудовой быт человека. Многие любящие животных люди не имели возможности общаться с ними порою нигде, кроме как на работе. Если рабочий во время перекура потреплет за шею пса или с улыбкой понаблюдает за игрой котят, то за тяжелый труд опять приниматься уже как-то легче. Начальник это понимал и относился к гаражной живности либерально. Особенно он стал ощущать необходимость общения человека с природой в последнее время, когда частенько прихварывал. Он чувствовал неизлечимость своей болезни, а близкая смерть делает человека сентиментальным...

Он стал часто лежать в клиниках. Прошел слух, что у него рак. Над гаражом нависли тучи недобрых перемен. Люди этопонимали. Собаки пока еще нет...

В кабинете начальника почти уже прописался его зам. Прямая противоположность своего шефа – бездарная, трусливая личность, но с родственными связями на верху. Он знал, что это кресло его не минует. Все теперь зависело лишь от того, сколько протянет больной. А у больного был рак. Об этом зама информировали сверху. Но ему не ждалось, он нетерпеливо ерзал в кресле, желая скорее начать по-настоящему хозяйничать в гараже. Зная, что здесь его не любят, он наметил перестановки в кадрах. Как и любой меленький человечек, дорвавшись до власти, он мечтал, чтоб перед ним трепетали, и пресмыкались. Долго просидев в кабинетах с кондиционерами, он не понимал и побаивался рабочих. Но и на них надо было научиться нагонять страх. Для своего полигона он избрал сторожей, на стариках и инвалидах ему было проще отрабатывать свою систему устрашения. В планах он мечтал их разогнать и нанять настоящую охрану. Пусть это было бы дороже, но с ее помощью ему было бы проще проводить свои реформы и легче выставить за забор любого грубияна.

В ближайший понедельник, в шесть утра, он почти подкрался незамеченным к помещению сторожей, как вдруг собаки затеяли такой переполох, что не только спящих, но и мертвых подняли бы. Став по стойке смирно и дав обнюхать себя каждой псине (а их он панически боялся с детства), и кое-как, бочком, почти на цыпочках, добравшись до спасительного помещения, он сам поднял настоящий лай на двух перепуганных сторожей. Обвинив их в пьянстве, беспробудном сне, в воровстве и разведении бешеных собак. Пообещав всех уволить и захватив с собой молодого парня-инвалида, как прикрытие от собак, велел открыть контору. Накануне вечером при обходе здания сторожа нечаянно закрыли внутри офиса увязавшуюся за ними Шаху. Она терпеливо ждала утра, хотя по причине своего положения терпеть ей было трудно. Но так как собака была умной, ни за что на свете не напачкала бы в помещении. Парень долго не мог открыть замок, корявые, больные пальцы при строгом начальнике были еще непослушнее. Нетерпеливый зам вырвал у него ключи и обидной фразой: «Сразу видно, салага, что в армии не служил!» Лихо открыл замок, победоносно глянул на сторожа и уже занес было ногу за порог, как вдруг почувствовал ею что-то мягкое и живое. Это Шаха спешила вырваться наружу. Зам от неожиданности отскочил от двери с диким воплем, чем напугал и сторожа, и собаку. Когда он разглядел в темноте псину и понял, как глупо себя сейчас выставил, то вне себя от ярости пнул со всей силой выбегающую Шаху в живот. Хотел еще раз, но промахнулся, попав в металлический косяк. Великого труда стоило ему скрыть боль. Обернувшись с перекошенным красным лицом, он зло завизжал на сторожа: - Развели псарню! Всех уволю! Чтоб сегодня же написали заявления! Хлопнув дверью и сняв носок, долго стоял на одной ноге, потирая ушибленную, и проклиная всех и вся...

Шаха даже не взвизгнула от нестерпимой боли, но неприятный голос и запах этого человека крепко запомнила, хотя и без особого зла. Злиться на людей она не умела. Человек был для нее выше этого собачьего чувства.

Зато зам мог злиться и мстить даже животным. Он знал, что гараж – это деревня, тем более та, в которой его ненавидят, а потому слух об его испуге и неудавшейся проверке сторожей быстро облетит предприятие. И все будут злорадствовать. Была бы возможность, он разогнал бы весь гараж, но раз таковой нет, решил побыстрее отыграться на сторожах и собаках. Один только был человек верен ему как пес – это личный шофер. Сколько замов сменилось, но водителя все оставляли прежнего. Для него любой начальник был непогрешимым авторитетом. Любому из них он добровольно вверял себя в рабство. Это был – феномен. Его-то послушными руками и решил расправиться с собаками зам.

План он в общих чертах уже имел. Но реализовать его можно было не раньше, чем через неделю. В выходной день, без лишних глаз и пересудов. Когда поезд уйдет, то все можно будет свалить на санэпидемстанцию...

За неделю в гараже произошло три события. Сторожей сменили крепкие ребята в камуфляжной форме, с резиновыми дубинками. Сука Шаха ощенилась. И, самое значительное и печальное событие - умер начальник гаража. Бывший зам, не мешкая, затеял ремонт в его кабинете. А в благодарность за недолгие ожидания начал и подготовку к пышным похоронам покойного, за счет автопредприятия...

Удар в живот привел к преждевременным родам Шахи. Из семи щенков два родились мертвыми. Погоревав немного, умная собака отнесла их к мусорным контейнерам. Звериный инстинкт подсказал ей, что в смерти ее щенков виноват человек с неприятным запахом. Воспоминание о нем каждый раз теперь вздыбливало шерсть на ее загривке, и она глухо ворчала. Но предаваться злобе было некогда. Пять живых недоношенных детенышей требовали особого ухода и кормления.

В трудный для страны переходный период тяжело не только людям, его ощущают на своей шкуре и животные, которые рядом с ним. Отходов, пригодных для пищи, было теперь очень мало. Приходилось уходить от гаража в поисках съестного все дальше. В некотором смысле Шахе повезло больше, чем другим собакам. Благодаря своему росту, став на задние лапы, она могла обследовать любой мусорный ящик. Ее размеры также позволяли ей не бояться собак-конкурентов. Но недавно, на одной из помоек, с ней произошел странный случай. Буквально спиной она почувствовала вдруг опасность. Резко обернувшись, она еле успела отскочить в сторону! В сантиметрах от нее пронесся тучный доберман-пинчер, раскормленный чуть ли не до ротвейлера. Он больно ударился головой о железный контейнер и тупо уставился на него. Самое странное было то, что это был кобель, а по неписаным собачьим законам он не должен был с дракой бросаться на суку. На его шее болтался строгий никелированный ошейник и длинная никелированная блестящая цепь. Он посмотрел на Шаху невидящим взглядом. Глаза его были сильно выпуклы и казались однотонно-серого цвета, как у змеи – без зрачков. Он тяжело дышал и ронял слюну из открытой пасти. Под шерстью Шахи побежали мурашки. Ноги ее ослабли, тело забила нервная дрожь, ей почему-то стало так страшно, как никогда в жизни. Все ее существо почувствовало близость какого-то ужаса. Доберман же, вдруг подпрыгнув высоко вверх, громко взвизгнул и помчался прочь, затем облаял кого-то невидимого, резко сменил направление и скрылся так же неожиданно, как и появился. Будто ужасный собачий призрак. Шаха побежала в обратную сторону и на этой помойке больше не появлялась...

Похороны начальника наметили на понедельник. Гроб с покойником, перед кладбищем, должны были привезти в гараж, чтобы с ним могли проститься и рабочие. Под шумок похорон, с воскресенья на понедельник, было самое удобное время для расправы с собаками. В воскресенье, поздним вечером, согласно плану, к подъезду бывшего зама подъехала персональная «Волга». Шеф сам спустился вниз со старым школьным портфелем в руках.

- Вот, возьми, - сказал он шоферу. – Здесь, сбоку, резиновые перчатки, работай в них. В портфеле мешочки с фаршем. Яд я уже размешал. Разбрасывай так, чтобы каждой твари хватило, чтобы всем до единой, понял?! Только этого постарайся не отравить - серого. Ну, которого зав столовой любит. Не будем с ней ссориться. Ну, давай, ни пуха...

Машина уехала, а он решил прогуляться, дома он остался один, семья жила на даче. На свежем воздухе ему лучше думалось и мечталось. Все пока складывалось, как нельзя лучше, по его сценарию. Настроение у него было приподнятое, но вдруг неожиданно что-то больно обожгло ему ногу! Он вскрикнул и обернулся. На него смотрел, по-щенячьи наивно наклонив голову, черный упитанный пес. На нем блестела никелем металлическая цепь. В собачьих породах теперешний начальник гаража не разбирался, но сообразил, что перед ним не дворняга. Пес же, как будто что-то вспомнив, развернулся и побежал прочь, споткнулся о бордюр и растворился в темноте.

- Так ведь он же укусил меня, сволочь! – догадался, наконец, пострадавший. Задрав штанину трико, ничего толком не увидел, но пальцы ощутили липкое, - кровь!

Дома он разглядел рану – чуть заметный синяк и маленькая черная дырочка от клыка. Если бы рана была больше или собака была какой-нибудь помойной, он бы решился на ненавистные уколы от бешенства. Но так как рана пустяковая, он успокоился. «Хорошо, что никто не видел, покусанный начальник – это смешно. Но хозяев пса я вычислю, еще поквитаюсь за это!..»

Шофер, выполняя задание шефа, заманил в укромное место гаража стаю. И с удовольствием наблюдал, как голодные собаки в драку пожирают отравленный фарш. Только Шаха стояла в стороне и подозрительно наблюдала за происходящим. А когда подошла и, обнюхав портфель, уловила запах его хозяина, то вообще убежала прочь. Ничего не поняв, шофер посчитал ее просто сытой. И выбросив около ее логова остатки фарша, подумал: «Ничего, проголодаешься, сожрешь, лишь бы яд не подвел».

Но яд не подвел, ночью стая околела. Шаха, обнаружив несколько мертвых собак, забилась в логово поглубже, и посильнее прижалась к щенкам...

Опять же по плану, до начала рабочего дня, охрана собрала мертвых собак и набила ими целый контейнер. Вместе с мусором их спешно вывезли с территории, потому что гараж готовился встретить гроб с телом бывшего начальника чисто убранным.

Как у всех покойников, на лице бывшего было выражение честно выполненного долга. Почти с таким же выражением лица шофер доложил своему шефу, что его задание выполнено, за что получил премию наличкой. У дорогого гроба, усыпанного цветами, последние минуты прощаясь с покойным, стояли все сослуживцы, родня и большое начальство из администрации города. В этот самый неподходящий момент и пробегала мимо Шаха. За ночь она не услышала ни одного собачьего лая, и вдруг сейчас до нее донеслось слабое тявканье Волчка. С радостью она и бежала убедиться в том, что жив хотя бы он. Пробегая мимо толпы, уловила знакомый неприятный запах. Остановилась и подошла ближе. Зам оглянулся, их глаза встретились. Звериным безошибочным чутьем в мгновение, собака поняла, что и в смерти стаи виноват этот человек. Она бросилась с грозным лаем к нему, от неожиданности люди расступились, но вскоре стало ясно, что собака лает лишь на одного. Она делала круги вокруг зама, не переставая лаять и угрожающе рычать. Услышав ее, обрадовался и прибежал Волчок, радостно виляя хвостом, он лизнул ее в морду. Было видно, что он тоже здорово напуган смертью стаи и очень рад живой Шахе. Он добровольно признал ее за своего нового вожака и бросился помогать ей, звонко и беззлобно гавкая. Это стало смотреться смешно. Даже Шаха, поняв это, несколько успокоившись, отправилась восвояси. Волчок радостно поскакал за ней. А начальство, улыбаясь сочувственно, в шутку поинтересовалось:

- Собаки чуют человека, - кто-то из толпы ответил вместо него.

Красный и глупо улыбающийся новый, не зная, что ответить, искал глазами своего шофера. Но не мог найти...

Насмерть перепуганный водитель выказывал тем временем великую прыть. Сев в «Волгу», он опередил Шаху. Достав из логова пару щенят, положил их в раскрытый портфель у ног и приготовился к бою. Терять ему, как он понимал, было нечего, и надежду возлагал теперь лишь на монтировку, спрятанную за спиной. Подбежав к нему, взволнованная Шаха сразу сунулась в портфель и тут же получила убийственный удар в голову, второй удар она уже не ощущала. Ее тело забилось в судорогах, под задними лапами образовалась лужа. Череп и морда были залиты кровью. Раскрылась и оскалилась пасть.

- Ну, вот и последняя! – вытер пот со лба убийца. – «А щенки? – мелькнула догадка. – Подрастут, и снова проблема?!.»

Он быстро достал их и, пока никого не было рядом, одного за другим стал бить с размаху об асфальт, выбрасывая поочередно за забор. Шаху за хвост оттащил к мусору, так, чтоб ее хорошо было видно. Подкатив к шефу, затараторил:

- Садитесь, я покажу, я все исправил, я сделал, как надо. Я убил ее.

Шеф зло посмотрел на него и, поколебавшись минуту, сел в машину. Объехав на скорости вокруг мастерских, около мусора притормозили. Шофер вертел головой, глядя, то на труп собаки, то на лицо шефа. Наконец, каменная физиономия начальника расплылась в довольной улыбке:

- Сразу надо было так сделать... Другого промаха не прощу!..

На поминках он сидел в прекрасном расположении духа...

К вечеру пошел дождь, он, как живая вода, омыл рану на голове собаки, стал потихоньку и осторожно возвращать ее к жизни. Она, оказывается, не совсем покинула Шаху. Ведь, умирая, та думала о щенках, а не о себе. А кто думает и переживает о других, того убить не просто. Сознание Шахи то вспыхивало короткой искоркой, то снова погружалось в темноту, Но, самое главное, сильнее забилось материнское сердце, разгоняя остатки крови по неподвижному телу. К полуночи собака стала поскуливать, а лапы ее начали дергаться, как во сне. Еще через два часа она подняла голову и огляделась, жалобно посвистывая носом, но ничего пока не понимая и не помня. Утро было прохладным, но от мокрой шерсти Шахи поднимался пар. Скуля, то и дело останавливаясь, она поползла к логову. Что-то неясное в ее больном сознании подсказывало, что ей нужно туда. Через любую боль, любые страдания, но обязательно надо добраться до этого места. Потратив весь остаток своих сил, все-таки доползла и соскользнула вниз, в который раз теряя сознание...

Следующей ночью к ней в логово заглянул Волчок, тявкнул радостно, увидев, что блестят в темноте открытые глаза Шахи. Он прибегал и днем, но Шаха этого не помнила. Голод и жажда заставили собаку попробовать выползти наружу, у нее это получилось. Она попыталась подняться и идти, но вышло только на полусогнутых лапах, и то несколько шагов. А дальше кружилась голова, темные пятна плыли перед глазами, и она ложилась отдыхать до следующей попытки. Кроме физической боли еще два чувства томили собачью душу и сознание. Страх перед людьми, которые пытались убить ее, и огромная потеря чего-то очень дорогого. Она ясно понимала, что через боли и страх она обязательно должна искать пропажу, но что или кого, пока не могла вспомнить. Кое-как Шаха доползла до газона перед столовой, сюда привел ее инстинкт. Здесь она стала находить и есть нужную для ее организма травку. Этот же звериный инстинкт подсказывал ей, что, только встав на ноги, она сможет искать то, что потеряла. Миски у Волчка всегда были полными. Из одной она напилась воды, в другой нашла кашу. Всегда сытый Волчок с радостью с ней поделился, но постоянно мешал ей, путаясь под ногами. Он почти не покидал ее, как будто боялся потерять ее навсегда – последнюю собаку в гараже. Каждую ночь он теперь прибегал за Шахой, словно звал ее в гости. Ходить она стала лучше. Силы возвращались к ней. И, наконец, она вспомнила, что потеряла, оказывается, самое дорогое – своих детей.

Если бы новые охранники не спали, то они видели бы, как каждую ночь появляется, словно привидение, ниоткуда, крупная собака. И делает неверной, вихляющей походкой, несколько кругов по территории гаража, заглядывая по нескольку раз в каждый укромный уголок...

У бывшего зама дела шли вроде бы по плану, но особо не радовали. Люди, он заметил, разговаривают с ним неохотно и пытаются поскорее отойти, как будто от него дурно пахнет. Почему это происходит, он не мог понять. Его нововведения встречались в штыки. Он и сам видел, что пользы от них мало. Проблем было больше и работа сложнее, чем казалось со стороны. В замах было проще и удобнее. Кресло начальника уже не радовало его... На днях его водитель чуть не задавил пса, который укусил его начальника, тот узнал его. Собака неожиданно вылетела из кустов и чуть не угодила под колеса. Шофер еле успел притормозить.

- Хорошо, не задавили, - порадовался возбужденный водитель, - за этого пинчера не расплатишься, дорогой, наверное, сучье отродье!

- Пинчер, говоришь? – оглянулся на убегающего пса начальник. И с сожалением покачал головой.

Это точно был он, тот же блестящий ошейник и цепь. Неприятное предчувствие овладело им.

Сегодня днем он был у родных покойного, пролетело уже девять дней со дня его смерти. В этот раз он был угрюмым и задумчивым, как и полагается на поминках, но мысли были не о покойном. Депрессия овладела им. Он предчувствовал надвигающиеся неприятности. Было воскресенье. Родные были снова на даче, и он, не зная чем заняться, приказал отвезти его в гараж. Там отпустил шофера, который тоже стал в последнее время раздражать. На территории гаража, в утепленном боксе, стояли его личные «Жигули». А еще у него была бутылка водки, выпитое на поминках и плохое настроение требовали добавить хмельного. А пить один он уже давно привык...

Шаха досконально обследовала каждую пядь гаража, но щенков так и не нашла. С людьми она старалась не встречаться, удар по голове что-то сломал в ее душе. Людям она больше не доверяла, ведь в исчезновении щенков были виноваты тоже они, она это теперь принимала. Услышав звук ворот давно не открывавшегося бокса, она решилась вылезти из логова впервые днем. Подходя осторожно к раскрытым воротам, она уловила неприятный запах «того» человека. Он стоял к ней спиной и, запрокинув голову, медленно цедил из стакана водку. Вдруг тому показалось, что он услышал грозное рычанье. Мурашки побежали по его спине, он оглянулся, но никого не увидел. Хмыкнул, покачав головой, и налил еще. Но только пригубил стакан, снова почувствовал спиной опасность. Резко оглянулся и выронил стакан из рук. На него смотрела, грозно скаля клыки и захлебываясь от рычанья, та самая мертвая сука! В испуге он стал искать, что могло бы послужить ему защитой, но, взглянув в ворота, вновь никого не увидел.

- Тварь! Сука гаражная! – выругался он, чуть не плача. – Что же это со мной?! Глюки?!

Взяв ломик в одну руку и нож в другую, он стал медленно красться к выходу. Осторожно выглянув наружу, вздрогнул в испуге – мимо пробежал Волчок.

Подумав немного, он сел за руль «Жигулей», в автомобиле было безопасней. Выгнал машину и потихоньку поехал туда, где скрылся кобель. За углом он никого не обнаружил. Но зато перед кучей досок, где было логово Шахи, лежал Волчок и вилял хвостом, заглядывая куда-то вниз.

«Значит, она там? Вернулась с того света?!. Не может быть! Это другая собака». – Он тронулся с места, решив сделать на машине круг, может быть, за это время собака выйдет из укрытия?..

Шаха, увидев, что машина скрылась за углом, бросилась, насколько позволяли не зажившие раны, к открытому боксу, может быть там прячут ее детенышей? Волчок, естественно, помчался за ней...

Объезжая медленно вокруг мастерских, начальник пытался навести порядок в своей, совсем затуманенной голове: «Если мне не показалось, и та мертвая собака снова жива, и если она следит за мной, то явно с тем, чтобы отомстить. Да она, в конце концов, просто загрызет меня!» – От этого страшного вывода он чуть не заплакал.

Остановив машину и вяло стукнув по рулю, жалобно прогнусавил:

Взяв через некоторое время себя в руки, стал осторожно подъезжать к своему боксу.

- А вдруг она в моем гараже? Вдруг мне устроила засаду? Тогда... Тогда посмотрим, кто кого! – уже зло пробурчал он. Ему в голову пришла удачная мысль. Он прибавил скорость и со всей силой надавил на клаксон.

Услышав совсем рядом громкий сигнал, собаки, мешая друг другу, бросились наружу. Волчок сразу оказался под колесами! Шаха метнулась в сторону, потом в другую, каждое резкое движение невыносимой болью отдавалось в разбитой голове. Предсмертный визг Волчка буквально парализовал ее, и машина скоро настигла суку. Удар был так силен, что она несколько раз перевернулась и ударилась головой об угол крайнего бокса! Сгоряча вскочила и успела все-таки скрыться, жалобно скуля, в своем логове.

Погоню пришлось прекратить. Начальник гаража снова ударил по рулю, но на этот раз со всей силой, от переполнявшей его досады и злобы. В погоне за проклятой сукой он поцарапал левый бок «Жигулей». Но не это взбесило его, а то, что она снова от него ушла. И теперь ему опять будет грозить опасность. В довершение в салонном зеркальце увидел, как к задавленному им Волчку бегут работяги. Они, наверное, с начала видели эту странную охоту на собак. Ему страшно захотелось выехать за ворота этого предприятия, и больше никогда не возвращаться.

«С понедельника начну подыскивать себе новое место», - решил он.

Шаха теперь знала, что на этот раз ей не выжить. Силы и сознание быстро покидали ее вместе с хлеставшей из головы кровью. Она хотела уже было забиться поглубже в логово, чтобы там тихо расстаться с жизнью, как вдруг случилось чудо! Она разглядела рядом своего щенка! На ее измученной морде появилось подобие улыбки: «Наконец, наконец-то, я нашла тебя, пусть один, но все же уцелел. Люди убили зачем-то всю нашу стаю, но ты последний обязательно должен жить...»

Она осторожно зубами придвинула его к своему животу, и ей стало хорошо и покойно оттого, что щенок стал сосать молоко. Все оно принадлежало теперь ему одному. Перед ее закрытыми глазами замелькало множество теплых комочков, десятки ее щенят. Она впервые вспомнила всех, кому дала жизнь. Потом вдруг, тоже впервые, ощутила на мгновение настоящее блаженство. Всей своей сущностью, душой и телом, радостное, прекрасное и самое приятное неземное ощущение. Такое мгновение является ненадолго, перед наступающей смертью...

Ее измученное тело вскоре застыло навечно в позе кормящей матери. А около ее остывающего живота остался лежать сиротливо и неподвижно ее щенок, - лоскуток грязной промасленной ветоши, которая повсюду валялась в гараже...

С опасной собакой начальник решил покончить именно сегодня, раз и навсегда. Он заехал домой к участковому, своему хорошему знакомому.

К логову Шахи участковый крался осторожно и один. Пистолет был снят с предохранителя и взведен. Ведь дело не шуточное, собака, как объяснили, - бешеная. Вдруг успеет укусить, потом сорок уколов в лучшем случае, а в худшем, и ноги можно протянуть. Осторожно заглянув под доски и увидев темное пятно, он, не мешкая, выстрелил, потом еще один раз, для контроля. В ответ - ни звука. Когда же сбросил несколько досок и обнаружил, что собака мертва, с облегчением вытер со лба пот.

- Да ну ее, еще заразишься, - проворчал бывший зам, не вылезая из машины...

Водку они допивали в боксе, с чувством выполненного долга.

- Да, развелось этих бешеных! – жуя колбасу, удивлялся участковый. – На днях на нашего милиционера доберман набросился здоровущий - тоже бешеный оказался. Пристрелить-то пристрелил его, но теперь, бедняга, на уколы ходит. С бешенством шутки плохи.

Перед глазами бывшего зама мелькнул черным призраком укусивший его пес. Но он спокойно продолжал пить и закусывать, потому что точно помнил, что водитель назвал того пса пинчером.

- Умоляю тебя, - попросил он, - давай о собаках больше ни слова...

На сорок дней к покойному начальнику бывший зам поехать не смог, потому что почувствовал себя... очень плохо...

СВОБОДА?

В апреле Максиму исполнилось семь лет. А его сестренке Оленьке, в мае, один годик. Раньше на Руси ребенка до семи лет называли дитя. А после семи – уже отрок. Определяя этим некоторый этап повзросления.

Детский садик для Максима закончился этой же весной. Мама сказала ему:

- Осенью тебе в школу, привыкай к тому, что ты уже не маленький.

А привыкать, решила мама, лучше всего, когда ты нянчишь сестру. Уходя каждое утро с мужем на работу, она закрывала детей снаружи на ключ, оставляя одних в двухкомнатной квартире и в целом бараке. Так было изо дня в день на протяжении почти всего лета...

Максим появился от первого – неудачного маминого брака. А его сестренка Оленька – от второго. И как уже стала считать мама в последнее время, тоже неудачного. Потому что второй муж, оказалось, цинично лгал ей с самого знакомства, что был женат только раз. Но когда Оленьке исполнилось полгодика, ее отца чуть не посадили как злостного неплательщика алиментов. Оказывается, он был женат до этого трижды и имел от этих браков троих детей. Поэтому-то и забрался так далеко на север, с подчищенным паспортом, пытаясь скрыться от своих долгов. Но и тут его разыскали. И вот теперь он рассчитывался с бывшими женами и своими детьми, почти не вылезая из шахты. И его теперешней, ни в чем не повинной жене, тоже приходилось работать и по совместительству, помогая ему выкручиваться. Экономить приходилось на всем, в том числе и на детских садиках.

Максим очень любил свою маму. Весь запас своей любви он дарил лишь ей. Ведь они были с мамой долго только вдвоем. Когда она разошлась с его папой, он был, как Оленька сейчас, и потому отца не помнил. Когда же два года назад мама вышла второй раз замуж, Максиму она объяснила, что это его настоящий папа, с которым она долго была в ссоре. И он верил этому, как верил матери всегда и во всем.

Дедушек у Максима не было, а бабушки жили далеко на юге. Собственно, знал он только одну, по материнской линии, но и с ней виделся очень редко, потому что мама с ней не ладила. Максиму никогда в голову не могло прийти, что его мама хоть в чем-то неправа. Даже когда она его наказывала. Хотя порою это было и без причин. Просто от женской слабости, от своего бессилия против жизненных обстоятельств. Она срывалась иногда, вдруг хватая ремень, и из-за пустяка сильно и долго била его. Он плакал от боли и кричал. А потом плакали оба, обнимая друг друга. Она – от жалости к своей и его несчастной доле, а он – пока только из жалости к маме. Многое ему еще было недоступно и непонятно. Он называл, например, отчима папой, будучи уверен, что это папа и есть. Но не задавал пока вопроса себе, почему с отцом у них разные фамилии (мама была с ним не расписана). И почему они с папой в таких прохладных отношениях.

Отец никогда не наказывал его, не ругал, но и абсолютно не занимался с ним. Впрочем, он относился к нему, как и к своим собственным детям. А если же, в свою очередь, мама просила поцеловать отца за что-нибудь, чтобы сблизить их как-то, для Максима это было сущей пыткой. Видно, кровь не обманешь...

Не ощущая отцовской ласки, редко видя уставшую мать, Максим рос замкнутым, медлительным и молчаливым мальчиком, склонным к рассуждению и переживанию всего в самом себе. И хотя теперь появился еще один родной человек – его сестренка, но она, казалось, еще более усилила его одиночество. Ибо маме теперь приходилось больше уделять внимания ей. Раздражительность и нервозность матери, естественно, передавались ему. Но если у матери эти эмоции находили выход (она часто в последнее время скандалила с отцом), то в нем эти чувства копились где-то в душе до поры до времени, не находя пока выхода. Снаружи же он казался спокойным и не по годам рассудительным. Хотя и маленький, он тоже был единственной опорой в жизни для своей матери. Подруг она не заводила. Ведь именно подруга отбила первого мужа. Мужчинам же теперь не верила и вовсе...

Да, она опять, опять ошиблась! Но в этой ошибке была еще одна, самая страшная, трагичная и роковая... Это – Оленька! К которой в последнее время она стала терять материнскую любовь. «Эх, Оля, Оля! Если бы тебя не было! Все было бы проще. Ты же связала нас с Максимом по рукам и ногам. Из-за тебя мы теперь несвободные! – крутились в ее голове одни и те же мысли. - Ведь мы даже не расписаны. Собрали бы чемоданы и – вперед!.. Куда? Да все равно! А сейчас?! Как быть?! Уйти и растить одной двух детей от разных отцов?! Или продолжать влачить жизнь с ненавистным теперь человеком?!» Эти два варианта дальнейшей жизни были оба для нее неприемлемы...

«Ах, Оля, Оля, ну зачем ты родилась?» - С этой мыслью она ложилась, с ней и вставала. Она попала в тупик и не знала, как из него выбраться. Жила просто по инерции, как будто в ожидании чего-то... А чего? Она и сама не понимала.

Максим не знал всех переживаний матери и, тем более, не догадывался, кто является причиной ее душевных терзаний. Он-то любил свою сестру, как и положено брату, как может любить ребенок ребенка. Но и у него в последнее время она вызывала чувство досады и даже раздражения. Ведь именно благодаря сестре он тоже считал себя совершенно несвободным. Потому что он нянчил ее, как ему казалось, уже всю свою жизнь, бессменно, без отдыха. В то время, как его сверстники-друзья носились беззаботно по улице, радуясь короткому северному лету, он сидел с сестрой взаперти, и не просто сидел, ведь она требовала постоянного внимания. Ее надо было кормить, менять ползунки, поймать момент для горшка, иначе приходилось еще и мыть. А в бараке никаких удобств. Греть кашу, воду, чай приходилось на электроплитке. Чтоб ему было удобно, плитка стояла на полу, на большом асбестовом листе. Постоянно нужно было следить, чтобы сестренка не упала, чего-нибудь не затащила в рот. До вечера она выматывала у него все силы. Когда же днем засыпала, то этот маленький перерыв он отнимал у себя сам, придумав очень неблагодарное занятие.

Он постоянно гнал время, ожидая вечера и прихода родителей. Пока Оля спала, он ставил перед собой будильник и пытался заметить движение стрелок. Когда это не удавалось с часовой, он старался уловить движение минутной. И ее движение тоже ускользало от человеческого глаза. Он злился на часы и на время вообще. За то, что оно так медленно ползает!.. Он не понимал, что этим занятием он еще более замедлял его ход... Когда сестра просыпалась, он был усталым и подавленным. И она еще сильнее раздражала его.

А вот на мать он не злился, хотя ни разу она не пришла в тот час, в какой обещала. Ведь самое главное, что она все-таки приходила! Каждый раз, когда он слышал долгожданный поворот ключа в замке, он забывал все обиды и его счастью не было предела!

Наконец! Наконец-то свобода! Наконец, он не нянька, а просто обыкновенный мальчишка, как все! И наконец-то мог погулять на улице. Но так как мама приходила поздно, все его сверстники были уже загнаны домой. Он заходил на всякий случай то за одним товарищем, то за другим, но никого уже не выпускали. И приходилось ему гулять одному, рядом со своим бараком...

В каждом окне загорался свет, загорались и уличные фонари на деревянных столбах. Он ходил медленно от фонаря к фонарю, глядя то вверх на рой комаров и мотыльков в луче лампы, то вниз, на причудливые тени и пятна света. Часто и жадно вдыхал уличный воздух, как будто пытался надышаться им и на завтра. Ведь завтра опять придется дышать спертым, заполненным детскими запахами воздухом запертой квартиры.

Казалось бы, ему гулять и гулять, его никогда не спешили звать домой, но воображение его было очень развито, а в детстве оно чаще работает на страх. Каждый непонятный звук и шорох, неудачная тень, порождали ужасные образы. Особенно, когда свет в окнах начинал гаснуть. Возвращался домой он всегда почти бегом и никогда не оглядывался, ему казалось, что слышит за собой шаги и чье-то враждебное дыхание. Коридор представлялся всегда необычайно длинным. И редкий раз на его счастье там кто-нибудь курил из соседей. Особенно жутко было пробегать мимо барачного туалета, двери которого, казалось, вот-вот должны распахнуться, и какие-то неведомые, как ему представлялось именно рыжие, мохнатые лапы должны были схватить его и утащить из этой жизни и света куда-то вниз, в темноту.

В коридоре он набирал такую скорость, что буквально врывался в квартиру, учащенно дыша и с перепуганным лицом. Когда мать спрашивала его, что с ним, он никогда не говорил правду... Темноты он боялся вообще, даже темноты смежной комнаты. Часто, дождавшись, наконец, родителей, он иногда с ужасом узнавал, что они снова уходят. Например, в гости. Нетрудно представить себе его состояние: «Опять с Ольгой!..» Да еще когда за окнами и в соседней комнате так темно!.. А зайти в нее и, включить свет было тоже страшно. Бывали случаи, что и электричество отключилось свет вообще! Родители же сами еще были довольно молоды и на все смотрели упрощенно. А Максиму тут же, пока не успели смолкнуть шаги за дверью, уже не хотелось покидать большой кровати, на которую он сразу взбирался. Именно ее почему-то он считал тем островком, на котором в случае чего они могли с Ольгой спастись. Ни в сторону окон, ни в сторону темной комнаты он старался не смотреть.

Оленька была, видно, посмелее брата, она несколько раз подползала к порогу зловещей комнаты, но тоже не решалась проникнуть за ее порог. Через некоторое время каким-то образом состояние брата передавалось и ей. Она быстро-быстро семенила коленками к острову, Максим поднимал и прижимал ее к себе. Они были вооружены до зубов игрушечными ружьями и пистолетами, и опять же - будильником (без него было никак нельзя). Прижимались друг к другу и затихали, боясь шевельнуться лишний раз, ожидая своего спасения и вызволения, которое могло придти только от родителей.

Оленька щекотала его лицо своей маленькой, беспокойной, стриженой головкой. Часто икала, слегка дергаясь маленьким тельцем, трогательно жаловалась: «Мама-мама». Смотрела таким печальным, доверчивым взглядом ему прямо в глаза, что ему самому, уставшему, напуганному и измученному, становилось бесконечно жаль свою маленькую сестренку. Он нежно целовал ее в пахнущую молоком головку, поглаживая, укачивал ее, приговаривая: «Скоро... Скоро придет наша мама... Потерпи... Потерпи немножко». А сам, глядя на будильник, вздыхал, понимая, что вряд ли будет это совсем не скоро.

Он всегда просыпался от щелчка дверного замка, потому что даже во сне был начеку. Оленьку осторожно переносили спящую в ее кроватку. Он же оставался в своей, засыпая крепким сном. Когда мама уходила на работу, сестренка все еще спала. (О существовании отца она, кажется, пока вообще не предполагала). После сна первыми ее словами, которыми она встречала новый день своей жизни, опять были: «Мама-мама». С ними она засыпала, с ними и просыпалась.

Увидеть же свою маму она могла только в выходной день. Тогда он был единственный – воскресенье, но и он проходил в хлопотах и заботах. Как правило, это была стирка. А стирка в бараке – дело очень трудоемкое: одной воды сколько нужно было натаскать из колонки. Работы хватало всем. И если глава семейства ходил за водой с ведрами, Максиму вручали бидончик...

В отличие от будней выходной пролетал очень быстро. Так же, как раньше, для Максима пролетало и лето. Это же - неимоверно затянулось. Первое лето в его жизни, о котором он мечтал, чтобы оно быстрее закончилось. Ведь с его окончанием Максим пойдет в школу, значит, будет от обязанностей няни свободен. А пока... Пока остался еще целый месяц невыносимой жизни, на которую, казалось, уже не было никаких сил...

Опять, уже в который раз с привычным лязгом равнодушно щелкнул дверной замок. Дверь дернулась туда-сюда, и послышались торопливые, уходящие шаги матери... Они снова остались одни... Одни в квартире, но на этот раз в бараке с ними был еще один человек – это соседка, одинокая женщина, тетя Маша. Она работала проводницей в поезде и могла не появляться дома очень подолгу. Но вчера она приехала из рейса. Родители оставляли ей один из ключей от их квартиры, и она, в зависимости от настроения, заглядывала к детям. Настроение же было у нее непредсказуемым, как вообще у пьющих женщин: то она была добра и ласкова, приносила им кучу гостинцев и подолгу нянчилась с Оленькой, и тогда Максим мог даже погулять, в плохом же могла и ни разу к ним не заглянуть... Но одно то, что в бараке есть еще одна живая душа, подбадривало Максима...

Хотя оба окна их квартиры выходили в одну сторону и причем на сараи, но и из них было видно, что сегодняшний день будет просто чудесным в отношении погоды. Косые солнечные лучи весело повисли через всю комнату, и в их свете кружились какие-то маленькие частички, напоминавшие рой насекомых. Никогда не крашенные сараи, обычно черневшие гнилыми досками, сегодня были расцвечены солнышком в оранжевые тона. Еще было рано, и не слышно пока детских голосов на улице, но Максим уже выучил расписание и повадки ребят, знал, что скоро они появятся, сначала побегают и пошумят вокруг барака, а когда выйдут все, убегут ватагой играть в тундру, благо она начиналась за соседним бараком, ведь жили они на краю шахтерского поселка. Максим подсел к окну в надежде увидеть кого-нибудь из пацанов, окликнуть и хотя бы немного поболтать. Иногда это ему удавалось. Окна в бараках двойные, и из-за всепроникающего снега зимой заделывались насмерть, открывалась только маленькая форточка.

Максим встал на подоконник, услышав чьи-то голоса, еле просунул в форточку крупную голову, но не успел никого заметить. В соседней комнате раздался громкий плач сестры. Она проснулась и, никого не увидев, испугалась. Он спрыгнул с подоконника и к ней. Увидев брата, девочка немного успокоилась, а потом, глядя на него с надеждой, стала повторять как всегда одно: «Мама-мама». Ползунки уже были мокрые. Только он принялся менять их, как услышал, что под окнами с криком и смехом пронеслась стайка ребят. «Эх, проворонил... Все из-за тебя», - проворчал он и, не сдержавшись, хлопнул сестренку по мокрой попке. Оленька снова расплакалась, а он обозлился на нее еще больше. «Когда ты только вырастешь?! И когда только ссаться перестанешь?!» Он нисколько не жалел, что побил ее. Он знал, она все равно бы еще ныла не меньше часа: - «Мама, мама». Пока не устала бы. Так было всегда, так будет и сегодня...

Вдруг Максим услышал стук в окно и с радостью и великой прытью бросился в соседнюю комнату. Это, оказывается, Павлик – сосед, бесцеремонный мальчишка и, как говорила мама Максима: «Без царя в голове». Он стучал в окно какой-то палкой. Максим выглянул в форточку.

- Ну что, Макс, сидишь? – спросил Павлик.

- Да... Вон опять с Ольгой заперли.

- А мы в тундру с пацанами собираемся – на охоту. И вчера ходили. Смотри, какой у меня лук. - Он показал лук со стрелами. У Максима загорелись от мальчишеской зависти глаза.

- Это мне папка сделал. Бьет на сто метров. Я вчера вот такого кулика подбил. - И он развел руки, показывая размеры не то индюка, не то гуся.

Максим от переполнивших чувств даже губу закусил...

- Мать суп варила из кулика, эх и вкуснятина получилась, - не моргнув глазом, продолжил охотничий рассказ Павлик.

- Слушай, - вдруг, как всегда неожиданно, перескочил он с одной темы на другую. – А у тебя конфеты есть?

- Есть, - с готовностью кивнул Максим и притащил Павлику целую горсть карамели. Тот забрался по дровам на высокий карниз окна и стал набивать карманы конфетами. Одну тут же хотел развернуть и съесть, но чуть не свалился вниз, держаться-то нечем стало. Чудом не упав, он осмотрел по деловому окно и форточку и задал Максиму неожиданный вопрос:

- А че ты на улицу не вылезешь?

Такая дерзкая мысль самому Максиму ни за что не пришла бы в голову. А если и пришла бы, он тотчас бы ее прогнал, ибо был нерешителен и осторожен. Вслух же пробормотал невнятно:

- Да ну... Зачем?..

- Матери боишься? – ехидно улыбнулся Павлик.

- Да нет!.. И форточка-то маленькая...

- А ну держи. - Павлик подал Максиму свой лук и стрелы. Попробовал начать с головы, пролезла она очень легко, зато подтянуть и просунуть ногу не получилось. Но первая неудачная попытка, которой Максим даже обрадовался, не остановила Павлика, для него чем труднее и запретней, тем было интересней и желанней. Теперь он просунул сначала ногу, потом голову, а затем уже втянул в комнату и все остальное. А это означало, что свершилось маленькое чудо. У них с Оленькой впервые за лето появились гости, пусть хотя бы и всего лишь в лице Павлика, с которым в обычное время Максим и не дружил вовсе, но все равно – событие!

Оленька тоже, оказывается, давно за всем наблюдала и была так шокирована зрелищем, что осталась сидеть на пороге комнаты, позабыв про обиды. Павлик, отряхиваясь, заметил, что разодрал штаны, но не удивился и не смутился этим, ибо не было в его жизни дня, чтобы что-нибудь не рвалось на нем. Он улыбался и был рад тому, что у него опять все получилось.

Он подошел к Ольге, потряс ее за руку, потом внимательно присмотрелся к ней, глянул на брата и серьезно сообщил:

- На тебя, Макс, похожа.

Затем стал рассказывать поселковские ребячьи новости. У Гришки велосипед угнали от магазина. Сережка ногу сломал. В тундре морошка покраснела, уже можно есть. А сам лазил между делом то в сервант, то в стол, то в холодильник. В последнем он нашел яблоки, взял одно – откусил, сморщился, сообщил, что кислятина и положил на место. Максим же все расспрашивал об охоте, это была его любимая тема. А Павлику было все равно про что врать: про охоту, так про охоту. Он рассказывал доверчивому Максу, как они с ребятами стреляли вчера залпом в пролетавшую стаю гусей, и только его стрела достала до одного, правда, только перо зацепила, а то бы и гуся вчера приволок. Затем стал пугать Максима, что вокруг поселка по тундре бродит одинокий полярный волк, величиной с оленя. Его уже видели несколько человек. И по одному в тундру теперь не ходят. Рассказывал также, как вчера пекли картошку на костре и курили сигареты «Лайка», и что он, например, уже свободно курит в себя. Вспомнив о куреве, с надеждой в голосе спросил:

- Макс, давай покурим, у тебя ж должны быть папиросы.

- Откуда?! – испугался Максим. – Папа не курит.

- Так давай деньги, я сбегаю в магазин.

- Какие деньги?! – еще больше испугался Максим. – У нас сейчас нет денег. - И хотя он знал, где лежат деньги, для него это было слишком серьезно, чтобы решиться на такую аферу.

- Тогда давай пустые бутылки, я сдам и куплю попиросы, - не унимался друг.

Павлик бы, может, еще долго мучил Максима своими планами, но вдруг сморщился и отошел подальше от Ольги, которая подползла к нему. Тут и Максим почувствовал такой знакомый и такой неприятный запах и ужасно покраснел. Ему было очень стыдно за сестру.

- Ну ладно, - заспешил вдруг Павлик. - Не ищи, Макс, бутылки, мне все равно некогда. Мы ж на охоту с пацанами договаривались. Сегодня на Богатиловскую гору пойдем – на куропаток.

На улицу он вылез гораздо быстрее...

- Павлик, - умолял его Максим. – Ну приходи, пожалуйста. Расскажешь, как поохотились. Придешь, Павлик? Ну дай слово!

- Да, приду-приду, - успокоил его друг. Схватил лук, стрелы и был таков.

Как Максим сейчас завидовал Павлику!.. Его свободе!... Как все-таки повезло его соседу, что... что у него нет сестры, вдруг сделал он неожиданный для себя вывод. Посмотрел в окно и подумал: «Кто-то сейчас на охоту пойдет, - потом посмотрел на Ольгу. – А кто-то вытряхивать ползунки и мыть попку сестре. А чтобы мыть, надо греть воду. Ну нет, дорогая, за это я тебя сполосну холодной, может, научишься хотя бы проситься. Позорница!»

Ему всегда было очень стыдно за сестру, когда с ней это случалось при посторонних. Примерно так же стыдно, когда пела его мама на какой-нибудь гулянке, хотя пели вроде бы все. Только ему почему-то казалось, что поет она громче всех и хуже всех, и как будто все смеются над ней, а она не видит, не замечает этого. Тогда он подходил к матери и умолял ее:

- Мама, не пой... Ну не пой... Пожалуйста.

Мама не слушала, другие взрослые сердились и прогоняли его. А ему было стыдно и обидно за мать... Наконец он отмыл руки после этой грязной процедуры. Вроде отмыл? Но все равно, кажется, что они все еще пахнут. Был он очень брезглив и в отличие от многих ребят никогда после кого-то не мог ничего даже откусить, насколько бы это не было вкусным. Пока Максим отмывал руки, пропала Ольга! Она вдруг исчезла, бесшумно и бесследно. Где же она? Обычно она беспрерывно что-то гундит, и ее легко всегда было отыскать. А сейчас тишина. Полнейшая тишина! Он попробовал позвать:

- Оля, Оля!

В ответ гробовое молчание. Он стал лихорадочно, не на шутку уже испугавшись, искать ее. Облазил все и вся: заглядывал даже в шифоньер и холодильник – нигде нет! Посмотрел и на форточку:

- Ну нет, это уже слишком...

Тогда он просто затаился, обратившись весь в слух. И вдруг рядом, за тумбочкой с телевизором, услышал мягкий звук, с каким она приземлялась с ног на заднее место. Он заглянул туда и страшно удивился. Как она могла туда пролезть? Ведь щель между тумбочкой и стеной такая узкая. Звук, который он слышал, был оказывается от опрокинутого мешочка с мелом, который был спрятан так далеко именно от Ольги. Там же стояли и банки с разной краской после ремонта. Сначала она поедала мел с большим аппетитом, а теперь вот опрокинула его, просыпав на пол и на себя. Ярости Максима не было предела, он бесцеремонно и грубо вытащил ее из-за тумбочки и стал с остервенением отряхивать, и это больше походило на побои. Она опять плакала, вырывалась, а он еще больше злился. Наконец, выпустив ее, он занялся собой, но до конца так и не смог отряхнуть ни ее, ни себя...

Тяжело вздохнув, уселся на пол, уткнулся лбом в колени и надолго о чем-то задумался. Оленька, наплакавшись вдоволь, подползла к брату, потрогала его за голову и, когда он посмотрел на нее, трогательно и жалобно произнесла: «Мама... мама..., ам-ам...»

«Да она есть хочет, а я и забыл совсем ее покормить» (сам-то он завтракал всегда с мамой).

- Сейчас, сейчас, бедненькая. - Ему снова было жалко сестренку.

Он посадил ее в детскую кроватку, а сам стал греть на электроплитке сваренную мамой кашу. Манная каша на этот раз у мамы получилась жидкой, и поэтому греть ее было – одно удовольствие. А вот когда каша была густой, то она подгорала, а внутри оставалась холодной. В кашах Максим уже знал толк. Закончив греть, он посадил сестренку в ее специальный стульчик с перегородкой, чтоб не упала. Поставил перед ней тарелочку с кашей, подвязал нагрудник и стал кормить. Ложка за ложкой, ложка за ложкой – за папу, за маму и, конечно, за себя, и за Максима. Ела она сегодня с большим аппетитом. И Максим знал почему, потому что не мало уже поплакала. А после этого она лучше ест и крепче спит. Ольга все съела, и он положил ей добавки. В это время в дверь постучали. Максим подошел к ней и услышал ласковый, тихий голос тети Маши:

- Как вы там, детки?

- Нормально, - ответил Максим.

- Оленька не спит?

- Да нет уже. Я кормлю ее.

- Ну и молодцы. Я схожу в магазин и зайду к вам.

Чувствовалось – она была сегодня в хорошем расположении духа. Это Максиму приподняло настроение, но... не надолго... Он услышал грохот за спиной. Это Оленька, не дожидаясь брата, решила есть сама. Дотянулась до каши, запустила в нее руки, успела испачкать все лицо и нагрудник, а в довершение бросила тарелочку на пол. Сама же, болтая ногами, смотрела невинно то на брата, то на кашу на полу... У Максима безжизненно повисли руки. Он не находил слов... Нужно было, теперь, вытирать и пол, и Ольгу, да еще и чайник закипел, напоминая, что надо и чай сделать сестре, и обязательно с яблоками. Так велела мама.

Он решил начать с чая. Но все валилось из рук, кипяток проливался, сахар просыпался... Да и Ольга начала ныть, она уже, видите ли, устала сидеть и стала самостоятельно сползать вниз со стульчика.

- Как ты меня замучила, как ты мне надоела!.. – бормотал он сквозь зубы. В эту минуту он ее просто ненавидел...

Испачкав все тряпки, вытирая пол от каши, он так дочиста его и не оттер. Затем взялся за Ольгу, грубо вытирая ей рот и нос, он повторял со злостью: «Дура, свинья, когда же ты вырастешь?!» Он вынул ее из стульчика, с трудом донес до детской кроватки.

- Ну и налопалась – неприподъемная!

Ольгу же не устраивало сидеть и в кроватке, и она опять стала плакать. А Максим сделал радио погромче и занялся, назло обстоятельствам, своими делами. Ему пришла в голову мысль – сделать пусть не лук, так хотя бы стрелы, пусть в домашних условиях, пусть из палочек веника, пусть это будет не совсем то, но ведь так хочется заняться наконец тем, чем хочется... Он вытащил несколько палочек поровней из домашнего веника, а скрепляющие его проволочки затянул, чтобы не было заметно. Сделал ножом с одного конца каждой палочки прорези для тетивы, а к другому примотал нитками гвоздики. Получились неплохие стрелы. А палку для лука - дугу, ему Павлик срежет. Глядя на стрелы, на деяние своих рук, его охватила мальчишеская гордость. «Пусть Павлику отец сделал, а я сам, и нисколько не хуже...» Он хотел даже похвастаться стрелами перед Ольгой, больше-то не перед кем. Глянул на нее... и ему снова стало жаль сестру. Она сложила ручки на перегородке кроватки, как складывают их за партой, уткнулась лобиком в них, покачивала сокрушенно головкой и тихонечко всхлипывала, переминаясь с ножки на ножку. Он вытащил ее на свободу. А тут снова стук в окно. Когда Максим вбежал во вторую комнату, Павлик уже забросил свой почему-то сломанный лук в форточку и стал бесцеремонно влезать сам.

С каждым разом у него выходило лучше. Штаны, правда, были порваны еще больше, вся одежда и лицо в какой-то саже. Скатерть на столе у окна, на которую он наступил, стала еще грязней. Но Максим ругал только себя, ведь хотел же газету постелить и забыл... Павлик снова подошел к Оленьке, снова потряс ее за руку и, достав что-то черное из кармана, вложил ей в ручку:

- Пусть пожует, зубы здорово очищает.

Вручил такой же кусочек и Максиму. Максим только сейчас заметил, что у Павлика полный рот гудрона, и что зубы его чернее-черного, и тут же отобрал у сестренки угощение. Павлику же сказал дипломатично, чтоб не обиделся: «Аппетит может перебить. А она еще не ела».

- Дурак! – без всякой дипломатии ответил тот. - Это наоборот для аппетита. Я, знаешь, как есть захотел! Дай что-нибудь пожрать?

И он улыбнулся во весь рот своей добродушной, обезоруживающей, почерневшей улыбкой.

- У нас щи только.

- Давай щи, в щах я особенно мясо люблю.

- Но их греть надо.

- Ну так грей, я не спешу.

Максим еле-еле втащил на плитку огромную кастрюлю. Мама, чтобы готовить реже, варила сразу огромными порциями. Мужчина ее работал физически, ел помногу и в пище был неприхотлив.

Максим радовался внутри, что у Павлика лук уже сломан, и он с, плохо скрываемой улыбкой, спросил, как бы сочувствуя ему:

- Эх, такой лук сломался, может, можно еще починить?

- Дал одному солдату стрельнуть, а он сдуру так натянул со всей силы, что дуга и треснула. Из-за него на охоту не пошел. Но зато смотри, что он мне взамен сделал. - И Павлик вложил в руку Максима еще теплый, тяжелый свинцовый пистолет.

- Это он мне за лук, сейчас прямо в земле вылил из свинца.

«Везет же этому Павлику, - подумал Максим. Ему снова стало завидно. - Везде успевает. А дома, чего высидишь?»

Между тем Павлик опять все облазил. Наткнулся на Оленькин уже остывший чай и залпом выпил его.

- Уф, вкуснятина! Как я давно пить хотел! У костра так жарко!

- У какого костра? – машинально спросил Максим, удивляясь и не удивляясь одновременно нахальству Павлика.

- Да я ж говорю тебе, солдаты смолу варят на костре. Крышу покрывают, а я помогал им.

Максим вспомнил про свои стрелы и показал Павлику. Тот долго рассматривал их, потом зачем-то сломал одну и заявил:

- Дрянь!.. Непрочные, легкие и короткие.

Увидев, что у Максима чуть слезы не потекли от жалости к сломанной стреле, он спешно пообещал:

- Да я сделаю тебе штук десять! На первое время тебе хватит.

- И на лук, Павлик, вырежи палку... Пожалуйста...

- Вырежу конечно, мне теперь и самому надо...

Вдруг они услышали шаги в коридоре.

- Это тетя Маша, она к нам идет... – прошептал испуганно Максим. – Если тебя увидит, мне конец! Мать потом убьет! Давай на улицу скорее!

Они бросились к форточке. Максим помогал Павлику вылазить и так сильно пихал его, что у того даже что-то хрустнуло. На прощание напомнил другу:

- Не забудь про лук и стрелы...

- А ты не ешь пока без меня...

На этом и расстались... Шаги же оказались не тети Маши. Кто-то постучался к соседям, постоял немного и ни с чем ушел.

Максим ходил от плитки к окну. Павлик все не появлялся. Подойдя в очередной раз к окошку, разглядел на стекле под форточкой тоненькую, как волосок, линию. Приглядевшись, понял, что это трещина в стекле. «Вот теперь мне точно конец! – подумал сокрушенно Максим. - Значит стекло хрустнуло, а вовсе не у Павлика. Уж лучше бы у него что-нибудь!» Он глянул на грязную скатерть: «Теперь мать догадается обо всем… Надо что-то делать...»

Сбегав за полотенцем и намочив его, бросился оттирать скатерть. Пятно расползлось еще больше. Вдобавок стало грязным и чистое полотенце. От бессилия и злобы хотелось разреветься. Вдруг он услышал грохот! Вспомнив о плитке и Оленьке, кинулся в ужасе в другую комнату! Первым делом глянул на плитку – все в порядке. А вот Оленьки?.. Оленьки опять не было. Но на этот раз он уже знал, где ее искать... «Опять, наверное, мел уронила», - предположил он, заглядывая за телевизор. Но... Оказалось гораздо хуже! На этот раз она опрокинула банку с белой краской. Краска разлилась широким густым пятном, похожим на сметану. В этой сметане сидела сестра, и запустила уже в нее пальцы, намереваясь попробовать. Максим еле успел схватить ее за шиворот. Чуть не душа, вне себя от ярости выволок Ольгу из-за телевизора, а она за это мгновение успела испачкать в краске и тумбочку, и стену, и волосы на голове брата.

Когда он это заметил, то все отрицательное, что накопилось в нем за лето, а может, и за всю жизнь – вся усталость, все обиды и боли, неудачи и горести, все это вдруг нахлынуло на его душу и разум и выплеснулось в громкий истерический крик:

- Чтоб ты сдохла!!!

Он тряс ее за грудки и продолжал орать не своим голосом, и не одним, а, казалось, сразу несколькими, страшными, истошными голосами: «Чтоб ты сдохла!!!»

Его лицо было сейчас совсем будто и не его, и вовсе не детским! Оно было сморщенным, злым и очень страшным. «Чтоб ты сдохла!!!» – в третий раз повторил он свое ужасное не то заклинание, не то проклятие.

Напуганная Оленька не понимала страшного значения его слов, но видела, что перед ней вдруг оказался не ее родной брат, а кто-то свирепый, чужой и очень злой. Когда Максим, наконец, отпустил ее, девочка, быстро-быстро работая ручками и коленками, бросилась от него, плача и прячась под большую кровать - их спасительный остров.

Снова некогда было отдыхать. На полу тоже остались следы от рук Ольги. Понуря голову и горько рыдая, он начал все оттирать от краски... Оттереть дочиста опять не получилось, ни Ольгу, ни пол, ни собственную голову... О щах вспомнил, когда они закипели, стали убегать из кастрюли, и плитка неистово зашипела. Он глубоко вздохнул, не спеша вытащил провод из розетки и поискал глазами сестру. Оленька уже лежала на коврике у своей детской кроватки и мирно спала. Максим вытащил маленькую подушечку и аккуратно подложил ей под головку. Достал и большую для себя. Пристроился рядом с сестрой. Ему хотелось и спать и есть, но он пообещал Павлику без него не кушать. А слово он всегда держал... «Да и щи еще слишком горячие... Пока остынут, я высплюсь. А если Павлик придет, он постучит и разбудит. Постучит... А может быть, и влезет в окошко... Эх, забыл опять постелить газету на скатерть». - Это была его последняя мысль. Он тоже крепко-крепко уснул потому, что тоже был еще ребенок и тоже уже много сегодня поплакал...

Его разбудил душераздирающий, не прекращающийся вопль! Ольги не было рядом! Он оглянулся и увидел страшную картину: плитка на боку! Кастрюля опрокинута! Оленька теперь закатилась от невыносимой боли в бесшумном плаче, беспрерывно сучила ручками и ножками, скользя в луже горячих щей! Все это он разглядел на бегу к ней. Поскользнулся, упал на колени и тоже обжегся, но было не до собственной боли. Оттащил сестру подальше от парящей лужи. Даже одежда ее обжигала Максиму пальцы. Каково же было девочке?! Ольге не хватало воздуха, она жадно ловила его ртом, как рыба, вся кожа и лицо сделались пунцовыми. У Максима от страха и сострадания к сестре помутился рассудок. Он не знал, что ему делать. Но делать-то что-то надо!

Подбежал к двери, стал колотить в нее руками и пинать. Сколько это продолжалось – он не знал, ему показалось, что прошла вечность. Оглянуться на сестренку боялся. Боялся встретиться с ней взглядом, потому что не знал, как помочь. Неистово колотя по двери, он не слышал, как ключ торопливо поворачивался в замке. Наконец дверь распахнулась, и ввалилась полупьяная тетя Маша. Она глянула на пол, на Ольгу, на Максима и тут же все поняла. От увиденного почти протрезвела. Бросилась к Ольге, стала рвать на ней рубашечку и, не глядя на Максима, злобно процедила сквозь зубы:

- Загубил девчонку, сопляк?!. Беги к магазину, звони по ноль три, вызывай скорую! Вызовешь и встречай на улице!..

С грехом пополам, волнуясь и путаясь, Максим вызвал и встретил скорую. Сестренку забрали в больницу. Когда ее увозили, она уже еле слышно стонала, тоненько, как бы поскуливала...

Тетя Маша позвонила матери, мама отцу, и они оба, бросив работу, помчались в больницу...

Максима всего трясло, его била нервная дрожь, зубы стучали. Он был страшно напуган происшедшим, но голова его все равно никак не хотела принимать случившееся за реальность... Ему все равно казалось, что это сон... что этого не может быть на самом деле!.. Тетя Маша долго все прибирала, не прекращая что-то ворчать. Но он ее не слышал вообще. Он сидел посреди комнаты на табуретке, лицом к двери, тупо уставившись в пространство, ничего не видя, не слыша и не понимая...

Очнулся только, когда Павлик затряс его за плечо. Максим даже не понял, откуда тот появился: из двери или снова через форточку?.. Павлик, естественно, знал о случившемся, как уже, наверное, и весь поселок.

- Жалко как Ольгу!.. – искренне произнес он. – Эх, и больно ей сейчас, наверное! Я вон о пистолет только палец обжег, и то как прыгал! А она – вся... И тем более такая маленькая. И что ж я раньше, дурак, не пришел?! Может, ничего и не случилось бы? А ты че, уснул, что ли? Эх ты, растяпа! Из-за тебя ей теперь кожу будут менять!

Максим посмотрел на Павлика постепенно расширяющимися и округляющимися глазами.

- Да! – продолжал Павлик. – Тетя Маша у крыльца говорила, я слышал, старую сдерут, а новую будут приклеивать. Это еще больнее.

- Нет, нет! – вдруг закричал Максим и бросился на Павлика. Схватил его за грудки и стал трясти со всей силы, истошно крича. – Врешь! Все ты врешь! Не будут! Не будут сдирать кожу!

Потом отпустил его, упал на колени и разрыдался... Он вдруг вспомнил в этот миг, что недавно вот так же, за грудки, тряс сестренку и... свои последние слова к ней! Боль! Ужасная душевная боль пронзила все его существо.. Терпеть ее было невыносимо, он забился в истерике и слезах на полу, не зная, как избавиться от этой нестерпимой боли и угрызений совести...

Павлик понял все о по-своему. Мол, переживает пацан. Конечно! Родители, наверное, до смерти запорят. И, чистосердечно сочувствуя Максиму, потихоньку вышел...

Была уже ночь. Максим снова сидел на той же табуретке и, даже не включал свет. Он уже ничего не боялся. Просто сидел и ждал родителей, и наказания в их лице. И ждал свое наказание впервые в жизни с огромным нетерпением и желанием! Он хотел! Страстно хотел, чтоб его долго и сильно били, и чтоб случилось это как можно быстрее! Чтобы как можно быстрее все прошло и, чтобы, как можно скорее, Оленьку вернули из больницы домой! Ах, как он хотел обнять и расцеловать ее после выздоровления! Как он будет любить ее теперь! Теперь он не променял бы ее ни на какую улицу! Он согласится нянчить ее всю свою жизнь, даже если б она навсегда осталась такой же маленькой. Лишь бы! Лишь бы с нее не сдирали кожу! Лишь бы скорее у нее закончилась боль! Скорее бы! Скорее! Сейчас он гнал время, как никогда еще в жизни!

Наконец дверь отворилась. Родители вошли молча. Включили свет. Отец только снял шапку и прямо в обуви прошел через всю комнату к детской, Олиной, кроватке. Он обхватил ее руками, опустил голову, и... плечи его беззвучно затряслись...

Мама Максима спокойно и медленно разделась. Одела тапочки и подошла не спеша к Максиму. Мальчик смотрел вниз, избегая глаз матери... Тогда мама присела на корточки, положила руку ему на коленку и заглянула в глаза.

- Максим, - тихо произнесла она. – У нас... больше... нет... Оленьки... – Снова вздохнула, глаза ее были сухи. – Мы, – продолжала она довольно твердым голосом. – Мы... снова... одни... Мы... снова... свободны...

Потом и она опустила голову и только сейчас, впервые сегодня, заплакала. Мать и сын снова плакали вместе, но уже... не обнимая друг друга...

в начало

ПО ДУШУ ПИСАТЕЛЯ

Багдасарову Р.В.

Осенней дождливой ночью на подмосковной шикарной даче, в кабинете у камина, сидел в одиночестве известный, маститый писатель. Таковым, скорее, считался он уже в прошлом. Теперь это - просто крупный, тучный и очень больной старик. Ему далеко за семьдесят, он пережил два инфаркта, очень боялся третьего, и может потому страдал бессонницей и постоянно мерз даже под пледом у горящего камина, не выпуская из рук таблетки нитроглицерина.

«Да, - вздыхал он, глядя сквозь толстые стекла очков на огонь. – Все осталось в прошлом. Впереди – лишь вечный сон... Но если сон этот у всех одинаков, то жизнь все проживают по-разному. Ему за свое прошлое не стыдно. Ведь он не спился, не опустился, и тюрьма его миновала. Он многое повидал, многого достиг. В его прошлом только заслуги, почет и награды. И все это, благодаря титаническому труду и упорству. Хотя... конечно... надо признать, что элемент везения в его жизни тоже присутствовал. Взять происхождение. Его деды были батраками в деревушке, затерянной среди бесконечных российских просторов. Дед по отцу – горький пьяница, не наживал добро, а только тащил из дому. Хорошо, что в анкетах никогда не стоял вопрос: «Почему бедняк?» Но то, что были все-таки из бедноты, сыграло затем огромную и положительную роль в смутные времена. Отец, удачно уловив ветер перемен, первым сбросил кресты с деревенской церкви и немало потом пролил кулацкой, середняцкой и прочей кровушки, помогая насаждать новые порядки по соседним деревням. За особое рвение и заслуги в этом деле, был замечен советской властью и посажен в уездном городке начальником милиции. Благодаря этому и сын, то бишь будущий писатель, был уже городским жителем, и принадлежать стал к категории служащих. Опять же повезло всей их родне, что очень вовремя настигла отца роковая пуля бандита. Как раз перед первой волной сталинской чистки. Эта черная волна неминуемо смыла бы отца, как многих из его соратников, и очень бы подмочила репутацию их фамилии, и без того неблагозвучной. Бесконечные анкеты, которые пришлось потом заполнять сыну: и при вступлении в комсомол, и в партию, и в институт, и в Союз писателей, и черт знает еще куда – всегда были целомудренно чисты и эталонны по содержанию. Свое неблагозвучное имя – Семен Обгажев, он опять очень удачно заменил на бойкий псевдоним – Владимир Тачанкин. Ведь, согласитесь, труднее копать под Владимира Тачанкина, нежели под Семена Обгажева... Хотя и под Обгажева тоже, вроде, копать было бы неприятно... Да, подстраховаться он не считал лишним никогда. Ведь другие-то не смогли уловить суть момента и меняли – дураки - свои родные, порой революционные фамилии, как: Звездин, Серпов, Искрин – на контрреволюционные псевдонимы: Белый, Царев, Попов...

А книги? Его замечательные книги стали главным его щитом и бронею против бесконечных чисток, доносов и поклепов от врагов, завидчиков и злопыхателей, коих всегда множество среди пишущей братии. Старый писатель не выдержал, кряхтя поднялся с кресла и прошаркал к книжному шкафу. Пять толстых томов в кумачовых переплетах с золотыми буквами: «Полное собрание сочинений». Труд всей его жизни! В них письма, воспоминания, критика, публицистика, один роман, две повести, десятка полтора рассказов и даже стихи. А какие названия у его произведений?! Тоже ведь - плод творческих сомнений и бессонных ночей. Попробуй, зато, придерись хоть к одному:

1. «Звезда на носу бронепоезда».

2. «Серпом и молотом по танкам!»

3. «Красный собкор на допросе в Гестапо» – эту вещь он написал, побывав однажды в качестве свидетеля в НКВД.

4. «Кукуруза – не обуза».

5. «Алая целина».

6. «Диссидент не уикенд».

Или вот, его последний шедевр - «Трезвым шагом в коммунистическое будущее!»

Тут он тяжело и горестно вздохнул. Ведь именно на трезвости, считал он, и поскольнулась партия. Если бы пьяный человек, одетый во все импортное, с бутылкой дорогого коньяка в одной руке и с банкой икры в другой, ходил среди народа и учил, что пить не надо, а есть нужно только то, что дают по талонам, как бы люди посмотрели на него? Пожалуй, накостыляли бы по шее. А ведь примерно так все и выглядело в стране в последнее время. Кризис партии затянулся еще и потому, что слишком много разношерстного люду запустили в ее ряды. Разве всех спецпайками обеспечишь? А без спецпайка, какой может быть истинный партиец? Он частенько замечал ошибки и в решениях партии, и в работе правительства. Но писал всегда только то, что было нужно высокому руководству, а не простому народу. Народ все равно не сумеет оценить истинный талант писателя. Он ведь ценит и помнит каких-то Пушкиных, Есениных и Гоголей, с сомнительным происхождением, писавших с бухты-барахты, а то и просто по пьянке. А что писали-то? Все легковесное, бездумное, аполитичное и бесклассовое. А ты вот попробуй угадать и написать, что нужно вождям, да так, чтоб ни к одной запятой не придрались!.. Да и что может дать народ писателю, когда он сам ничего не имеет? А вот руководство страны заметило его, пригласило в Москву. Убедившись в истинности его таланта и преданности, оценило по самой высокой категории.

«Ничего-ничего, - глядя ласково на свои книги, прошамкал старик. – История имеет свойство повторяться. Партия возродится. И Тачанкина вспомнят и переиздадут еще не раз.

Пять красных углов

имеет звезда,

Пять красных томов

имею и я», - прочитал он вдруг экспромтом строки, родившиеся неожиданно в его голове.

- О! Прекрасная рифма! Есть еще, значит, порох в пороховницах. Надо срочно записать. Пока не забыл.

Он повернулся и сделал уже несколько шагов к письменному столу, как вдруг обмер!

В кресле у камина сидел боком к нему и кутался в плед – черт! Да-да. Без всяких сомнений – самый настоящий рогатый, хвостатый и довольно крупный черт!

- М-да, - протянул бес человеческим голосом. – В России, как всегда, прохладно.

Писатель попятился назад и бухнулся на диван, стоящий у книжного шкафа, абсолютно потеряв дар речи и не сводя с беса глаз.

А черт повернул к нему образину и ехидно ощерился.

- Да-да, Тачанкин, - читал он мысли писателя. – Это именно я, и, между прочим, давно уже наблюдаю за тобой из камина. Да-да... Именно после первого твоего инфаркта я и стал это делать. Ведь я специализируюсь по душам писателей. Хожу по ваши души, как по грибы. Ох, и насмотрелся я на вашего брата. Просто удивляюсь терпению Бога. Ну, разве можно надеяться, что такой закостеневший душой и разумом человек, как ты, может даже после тяжелой болезни, даже побывав в лапах у смерти, задуматься, наконец. Кто он, и зачем он? Что за жизнь он прожил, и что ожидает его после смерти телесной... Ведь, конечно же, не сон!.. Удобную вы придумали для себя сказку. Жить, значит, все могут по-разному, а после – на всех один сон?!. И после второго инфаркта ты оставался прежним. И, когда Бог лишил тебя сна, экономя время твоей земной жизни. Даже тогда ты ни в чем не раскаялся. Об этом свидетельствует и сегодняшняя ночь. Вся жизнь только что прошла перед твоими глазами, но ты опять посчитал ее за праведную, опять сыграл на руку нам, но не на пользу своей душе. И вот результат – третий инфаркт, он же и последний! – расхохотался бес. - Да-да, именно так!.. Разве ты не чувствуешь, как жар заливает твою грудь? Ну конечно! Ведь у тебя опыт предыдущих двух. М-да, и нитроглицеринчик ты оставил на книжной полке. Вот ведь оказия?! А?! Ха-ха! Но не расстраивайся напрасно, он бы уже не помог. Только еще бóльших грешников Господь терпит дольше. Но они и находиться будут у нас в более специфичных условиях. Так что считай, тебе еще повезло. Ты действительно везунчик, Тачанкин! Даже то, что ты абсолютно бездарен в литературе – большая удача для тебя. Ведь книг твоих никто никогда не читал, и читать не будет. Следовательно, книгами своими другим душам ты не сильно навредил, и спрос с тебя, хотя бы за это, будет меньший. Зато собственной душе ими ты нагадил порядочно. Ведь накарябал целых пять томов од и псалмов одной из самых грешных, кровожадных и богоборческих властей. Ты прославлял всех до единого из ее вождей. Ты глумился над морем христианской крови, пролитой этой властью, – с довольной улыбкой перечислял бес. – Кстати, голосуя, критикуя, подписывая и обличая на ваших собраниях и в своих статьях, ты причастен к гибели многих человеческих душ в ГУЛАГах... Ты так фанатично полюбил вскормившую тебя власть, что на полном серьезе принял и ее веру – атеизм. Несостоятельность которого подтверждает мое присутствие. За душой твоей, хотя и крещеной, явился именно я! Почему? Потому что в защиту души твоей ангелу-хранителю и слова единого подобрать не можно. А лить слезы по тебе он уже давно перестал. Но так как душа еще не совсем покинула бренное тело, и у нас есть еще немного времени, я тебя чуть успокою... Редкий человек берется за писательское дело, влекомый не гордыней. Даже, если сначала он пишет из хороших и чистых побуждений, со временем гордыня все равно пожирает его. И редкий из писателей минует твоей участи. Потому что, даже творя во имя добра, результат получается иногда абсолютно обратным. Но особенно большой спрос с тех, кто благодаря таланту, данному от Бога, использовал его в корыстных интересах, имел книгами своими пагубное влияние на людей и творил, в сущности, для моего господина. И чем больше тираж их книг, тем хуже для этих горе-писателей. Кстати, не поздоровится и издателям литературы, вредной для душ человеческих. Все они предстанут на Суд Божий с компроматом в руках, который сами на себя и создали. Ты конечно удивлен, что я говорю о Суде Божьем? А ведь и ты слышал о нем! И об аде, и Царстве Небесном! Не верил Его слову? А ведь Он никогда не лжет. Хотя мы и считаем это Его комплексом, но сами-то знаем, что все было и будет именно так, как написано в книге-книг – «Библии»... Которую вы, грешники, на наше счастье не очень-то жалуете. Ведь после Страшного Суда вечные мучения, что ожидают нас, нам будет легче разделить с вами. Чем больше ада достойных, Тачанкин, тем выгоднее нам. И нас очень радует, что все больше людей становятся на очень скользкий, опасный, но такой притягательный для человеков путь писателя... Ну вот, твоя душа наконец и освободилась от дряхлого тела. М-да... Как я и предполагал, душонка твоя мала и легковесна. Трофей, конечно, незавидный. Далеко не боровик, так – невзрачная... мелкая... поганка! Но ничего, сегодня еще десятка полтора писателей покинут этот мир. Может, те будут и посолидней? Как любят говорить сейчас, изнутри будут больше, чем снаружи. – Бес поднялся с кресла, подошел и схватил в вытянутую лапу душу грешника.

- Да не трепещи ты так, словно транспарант на ветру. Утешай себя тем, что ты, не первый и не последний. Ха-ха-ха... Час твой пробил! Пора в преисподнюю. Я покажу твое место Обгажев! Ха-ха-ха!

Черт шагнул в пламя камина, увлекая за собой душу писателя. И если сам бес с удовольствием хохотал от прикосновения к родной стихии, то душа писателя возопила от боли, страха, тоски и безнадежности... Но вопль погибшей души никто не услышал...

Зато слышен опять шелест бумаги, скрип ручек, щелканье печатных машинок, жужжанье мониторов и лязг типографских станков...

Кто-то, возможно именно сейчас... сам творит себе приговор... и, быть может, на целую... вечность!..