Маленький мальчик лет шести играл у дома в песочнице. Было лето. Воскресенье. Из детворы кроме него никого не было. Лето есть лето. Кто в детских лагерях, кто с родителями на даче, кто на реке – погода хорошая. Дождь обещали только к вечеру. И хотя было очень душно, как обычно бывает, когда где-то недалеко бушует гроза, мальчику это не мешало. Дети мало интересуются погодой, для них плохой погоды нет. Лишь бы не болеть и настроение было хорошее. А настроение у него было отличное. Сегодня праздник. Праздник в их семье. Его дедушке, ветерану войны, танкисту – семьдесят лет. Он уже подарил еще утром ему свой подарок. Нарисовал деду огромный танк со звездой, давящий почему-то очень маленький немецкий – с крестом. В танке, как он объяснил деду, сидит он, молодой дед, ведь он был молодой как папа, когда воевал с немцами. А внизу сделал такую надпись красным фломастером: «Наше дело – правое, мы победим!» Кажется так он читал на дедушкиной медали. Мальчик, не смотря на свои шесть лет, уже знал кто такой Суворов, Александр Македонский, Петр Первый. Он умел читать, сносно писать и считать. Все члены семьи, а это дедушка и бабушка, папа и мама, а также мамина старшая сестра, которая жила отдельно, но не имевшая своей семьи – все пичкали его знаниями. Он был единственным их сыном, племянником и внуком. Мамина тетя Лариса была завучем в «английской школе». С ее легкой руки в нем были обнаружены большие способности, тяга к знаниям и зачатки к многим талантам. И стали поэтому мучать его учебой день и ночь, не дожидаясь школы, надеясь вырастить из него кого-то великого. И не было в его детстве почти времени для самого детства. Но он конечно этого не замечал и не понимал. Учился довольно легко, полностью доверялся взрослым да и думал, что все дети наверное живут так же. Хотя и замечал иногда, что большинство его сверстников ничего не знают из того, что знает он и ведут себя более свободно и раскованно. Ему же домашние постоянно твердили: «Думай, думай и думай». Думай, что говоришь, как говоришь, кому говоришь. Как ешь. А есть, оказывается, надо «красиво». Когда, например, он сказал это своему товарищу с первого этажа, то тот сразу заявил ему, что он дурак и что есть надо не красиво, а вкусно. В глубине души он конечно с ним был согласен насчет того, что вкусно есть лучше, чем красиво, а насчет дурака согласиться не мог. Ибо действительно уже чувствовал, что он далеко не дурак да и не смотря на возраст, он имел сильно развитое чувство собственного достоинства.
Например, думал он, я научился играть в шахматы. А папа сказал, что это игра умная. Из ребят же играть никто не умел. Только один второклассник, и то он проиграл ему. Правда, получил за это подзатыльник, но подзатыльник не испортил вкус победы. Ведь противник был настолько старше его!.. Вообще он был довольно рассудителен и осторожен. Их дом был новый и вокруг него дома росли как грибы, - сплошная стройплощадка. Звали его как-то ребята по плитам и блокам попрыгать, но он не пошел. Во-первых, мама не разрешала, а во-вторых чувствовал и сам, что это опасно.
А один из ребят в тот раз сломал ногу и до сих пор лечился, потому что у него что-то не так срасталось. Его родители очень радовались про себя, боясь сглазить, что до пяти лет он ни разу не обжегся, не обрезался и даже вроде бы и не падал, чтобы хоть ссадину заработать. И вообще с ним не было хлопот, он рос как-то легко, почти не болел и всегда был послушным. В глубине души они гордились им, и каждый из родных находил в нем продолжение своих достоинств и положительных качеств.
Сегодня он гулял уже почти полдня один, потому что
дома готовились к юбилейному ужину и знали, что он будет находиться, где
сказали – у песочницы, и никуда не отлучится. Ибо так было всегда.
- Здравствуй, - смело сказала она.
- Здравствуй, - ответил мальчик.
Девочки ему вообще очень нравились. Нравились своим тихим нравом, спокойными безобидными играми, даже своей одеждой. Сам же он очень любил красиво одеваться. У него были любимые и нелюбимые вещи. Незнакомая девочка, к тому что она была сама красива, она еще, как ему показалось, красиво, со вкусом была одета. И что поразило больше всего, так это - голубые сережки в ее ушах. «Как взрослая», - подумал он, и сразу проникся к ней уважением.
Они познакомились. Ее звали Верой. Она спросила во что он играет. И он рассказал ей, что песочница - море, и что он вместе с другом потерпел кораблекрушение, и что они вдвоем гребут сейчас к неизвестному острову в шлюпке. И не знают, что их там ждет.
Девочка посмотрела на кусочек щепки – это шлюпка, на двух пластмассовых солдатиков – это потерпевшие кораблекрушение друзья. Взяла в руки более красивого, яркого солдатика, разглядела его, а потом спросила:
- А можно, этим другом буду я?
- Конечно, - согласился мальчик, - вдвоем лучше.
У девочки оказалось тоже прекрасное воображение, и играть с ней было интересно и приятно. Она тоже здорово придумывала опасные приключения и находила выход из трудных ситуаций, в которые попадали путешественники.
Они так увлеклись игрой, что когда он вспомнил о своем желании, то очень испугался, потому что терпение уже было на пределе. Бежать при ней в кусты, об этом не могло быть и речи. Оставалось только одно – домой!
- Вера, - сказал он ей, - ты подождешь меня? Я сбегаю на минутку домой.
- А тебя не загонят?
- Не должны, могут есть заставить, но я постараюсь быстро.
Больше ничего не смог сказать, а быстро, но как-то осторожно и не по прямой, а немного петляя, побежал к подъезду.
Как это часто бывает, лифт долго не опускался. Он наверное долго стоял, кнопки были нажаты на всех этажах, и потому, опускаясь вниз, лифт останавливался, открывая и закрывая двери на каждом. Это продолжалось целую вечность. Мальчик уже скакал поочередно , то на одной, то на другой ноге. Наконец, когда лифт распахнул двери перед ним, мальчик уже ничего не видел – было темно в глазах. Он машинально надавил кнопку своего одиннадцатого этажа, и лифт медленно пополз вверх. Он уже присел, стоная, но чувствовал, что сил уже больше нет, повернулся в угол лицом и с великим облегчением, но с еще большим страхом избавился от этой такой неудобной нужды, впервые в жизни, сознательно, там, где нельзя. Дверь лифта открылась на одиннадцатом этаже. Секунду подумав, он решительно нажал на кнопку первого этажа. Ведь теперь заходить домой было уже незачем. Лифт медленно, со скрипом пополз вниз, а мальчик, покосившись на свою лужицу в углу лифта с ужасом думал: «Что если кто-нибудь еще зайдет в лифт?!»
Как это часто бывает, чего очень не хочется, то и случается. Лифт остановился на восьмом этаже. Двери лифта гостеприимно распахнулись. «И, о ужас!» Строгий дядя, хозяин глупой собаки, вырос вдруг перед испуганным мальчиком. «Ну почему именно он? Именно он?!» – забилась испуганная мысль в голове у мальчика. А он, сразу заметив лужу, посмотрел на мальчика и все понял. Лицо его расплылось в довольной улыбке: «Наконец-то ты мне попался!» Он зашел в лифт. «А твоя мамочка все на мою Найду грешила. А собачка-то и ни при чем. Мама с папой дома?»
Мальчик молчал, ему было так стыдно, страшно, как никогда в жизни. В голове все закружилось, он ничего не понимал. Ужас охватил все его существо. Дяденька сам нажал уже на кнопку одиннадцатого этажа, они ехали обратно домой. Что будет?.. Что будет, известно всегда только Богу, а о Боге мальчик еще ничего не знал, в семье в Него не верили. Доехали молча.
Подталкивая в спину, дядя подвел его к двери общего коридора с соседями. По обе стороны двери были звонки: звонок соседей и звонок семьи мальчика.
Мальчик кивнул головой на свой звонок.
Дядя же с удовольствием трижды длинно надавил на оба звонка. От таких звонков и мама и соседка выскочили одновременно и обе испуганные. Увидев такую необычную компанию, мама мальчика почувствовала беду.
- Что случилось? – не своим голосом спросила она.
- Пойдете, - сказал ей дядя, а сам с видом победителя посмотрел на соседку, - сами увидите.
Лифт еще стоял на их этаже, они все подошли к нему. Заглянув внутрь, всем стало все ясно. Но хозяин собаки все-таки еще пояснил: «Так вот, кто оказывается все лифты загадил, а вы покрываете его, с больной головы на здоровую валите. Собаки, они ведь воспитанные, они умные, они знают, где им писать». Подумал, и добавил: «Их воспитанием правильно занимаются». И демонстративно, не заходя в лифт, с брезгливым лицом пошел вниз по лестнице пешком.
Лицо у мамы покраснело, губы задергались, в женщине заклокотал такой вулкан, что больше не собираясь сдерживать свои чувства, она со всей силы ударила мальчика по щеке. У него заплелись ноги, он пошатнулся и чуть не упал. Звук был такой, как будто сломали сухую рейку об колено.
- Дрянь! – крикнула она, не стесняясь соседки. – Как ты мог?!
Она задыхалась от ярости и не знала, что еще сказать и что делать. Быстро развернула его за плечи и толкнула сзади в сторону распахнутой двери.
- Иди и расскажи все отцу сам, пусть он запорет тебя до смерти!
Мальчик плакал редко, он был терпелив. Обычно давил в себе плач, и слезы катились всегда бесшумно из его глаз. Но тут – такое он испытывал впервые! Во-первых, и так было очень стыдно, во-вторых, его никогда не били, а тут мама неожиданно, и так больно ударила по лицу, что у него даже заболела голова, и еще при соседке...
А теперь еще нужно что-то рассказывать папе. А что рассказывать, с чего начать, он не знал, хотя вроде бы и все было просто, но он совсем растерялся, и вся его боль, душевная и физическая вырвалась в рыдания. Он так громко заплакал, так обильно потекли слезы, что мать постаралась быстрее впихнуть его в квартиру, закрыть дверь.
- Ты что раскричался на весь дом? – зашипела она ему в лицо. – Сначала пакостишь, потом орешь как резаный!
Подошел отец, посмотрел на сына, потом на жену.
- Что он так плачет? – спросил он мать.
- А вот пусть расскажет, а ты послушай, какого мы умника воспитали, он глупее любого щенка у нас, оказывается!
В глубине души мальчик надеялся, что папа, как всегда это бывало, посадит его к себе на колени, успокоит, и они вместе, не спеша во всем разберутся. Так было всегда, когда он что-то не понимал или не так делал. Но мальчик не мог перестать плакать, а уж что-то рассказать, тем более. Рыдание перекосило его лицо в некрасивую гримасу, у него текли слезы, текло из носа; он все неумело вытирал и всхлипывая, громко ревел и шмыгал носом. Отец дал ему свой платок, а мать стала рассказывать: «Наш сынуля, наш умный сынуля гадит теперь по лифтам».
- Не понял?! – сказал уже кое-что понимая с угрозой отец.
- Нассал в нашем лифте и, самое главное, поймал его хозяин собаки с восьмого. С которым я ругалась. Теперь весь дом будет знать, что мы за семья!
Она хотела еще что-то добавить, но и этого было достаточно.
Отец уже схватил ремень и сына, и с ожесточением стал бить его. Мальчик старался увертываться, но было еще хуже, отец промахивался и попадал ремнем уже куда попало. Ни у отца не было опыта правильно бить, ни у мальчика быть правильно битым. Ему было больно и страшно. Ведь такое было впервые, его так сильно били те, кого он так сильно любил. Он привык думать, что родители всегда делают все правильно и справедливо, и сейчас он их не осуждал. Он винил только себя, просто было очень больно, а то бы он и не увертывался от ударов и не кричал так громко. Отец устал, запыхался, схватил его за руку и почти на весу потащил его на лоджию в маленькой комнате.
- Будешь здесь до ночи и всю ночь простоишь здесь. Негодяй! И прекрати хныкать, если ты мужик и сделал гадость, так отвечай как мужик, а не хнычь как девчонка.
При этих словах мальчик вспомнил Веру и перестал плакать. Отец ушел, закрыв дверь на лоджии и в комнате, а он стал вспоминать как они с Верой еще совсем недавно так прекрасно играли, как было хорошо и чем все закончилось. «Бедная Вера», - думал мальчик, - «сколько ей наверное придется ждать меня, и все напрасно». Мало того, что он не сдержал слово, завтра она к тому же узнает, какой он плохой. И он снова заплакал, но уже тихо, ведь папа не велел громко. А он ведь так любил и папу и маму, и всегда делал так, как они хотели, а сейчас он любил их еще больше, потому что чувствовал себя очень виноватым перед ними. Они его не били, почти не ругали, и даже никогда не пугали, как обычно пугают детей, чтобы они были более послушными. Один раз только дедушка, когда рассказывал про Луну, сказал, что она забирает к себе непослушных детей. Сказал ему это как-то вскольз, да и забыл. Зато мальчик запомнил это на всю жизнь. Он стал присматриваться к Луне, и она казалась ему всегда огромным, но слепым глазом. И это пугало его тем, что невидящий глаз мог и ошибиться, а потому забрать к себе и послушного ребенка. Сегодня же после такого поступка, вспомнив о Луне, ему стало особенно страшно. Ведь папа сказал, что оставит его на лоджии на всю ночь. А она даже не застеклена, еще не успели. Если папа с мамой не захотят простить его, хотя бы вечером, то уж дедушка с бабушкой обязательно их уговорят, ведь они его так любят. Но дедушки с бабушкой нет пока, они поехали проведать больную бабушкину сестру, и если она чувствует себя лучше, то привезут ее на юбилей, а заодно и купят деду подарок.
Дедушка приехал раньше с покупками, но один. Бабушка осталась посидеть с больной сестрой, и приедет попозже, так он объяснил своим домашним. Дед уже был под хмельком. Наверное в гараже, где ставил свою машину, друзья поздравили.
- Ну, а где наследник? – спросил наконец дед, ходя по комнатам и не видя внука.
- Он наказан. Стоит в углу на лоджии, - ответил отец.
- Давно стоит?
- Давно.
- Ну, так пусть выходит.
- Ты спроси сначала, за что стоит? – подошла из кухни мама мальчика.
- За что бы ни стоял, я именинник, объявляю всем амнистию!
И он уже хотел было пойти на лоджию выпускать пленника, но замешкался, не зная с какой начать, ведь их было в четырехкомнатной квартире целых четыре. Вообще на деда все молились и слушались его. Он был, как говорят, «пробивной». И эту новую квартиру улучшенной планировки в престижном районе добился, и сам машину имел, и сыну купил, и дом в деревне собирался купить, чтобы уехать с бабушкой туда, а квартиру оставить детям. Молодые же с нетерпением, но не показывая, конечно, вида, очень ждали этого момента. А пока, чтоб не спугнуть эти его планы, они полностью во всем подчинялись его воле. И вся мебель и вся техника в доме, все было куплено благодаря ему. Дед цену себе знал и любил показать себя хозяином и даже с чужими вел себя несколько высокомерно. В разговоре слышал только себя и очень не любил, когда с ним спорят или осуждают его в глаза или за глаза. Кроме себя больше всех он любил только внука, ибо чувствовал, что только тот действительно любит и уважает его.
- Так вот, папа, не спеши с амнистией, - начала мама мальчика, теребя фартук. – Даже не знаю с чего начать, короче, наш сын, а твой внук, подложил нам всем такую свинью, что я и не знаю, как нам жить теперь в этом доме.
- Что-что-что-что? – скороговоркой забормотал дед. – Это что же он такое натворил?
- Он, он.., - тянула мама.
- Короче, он обоссал лифт, - отрубил отец, - и теперь весь дом наверное только об этом и говорит.
Дед немного помолчал, тупо уставившись на фартук, потом вдруг побледнел и со злостью процедил:
- То-то я заметил, что бабы у подъезда, как меня завидели, захихикали. Это ведь не дом, а сплошной «содом», ведь одна «блатата» в него заехала и так на меня сверху смотрели, а теперь, вообще как на негров глядеть будут. Ну ладно, я ему покажу.
Он бросился в большую комнату, схватил стоявший на видном месте, подаренный мальчиком рисунок и закричал в бешенстве:
- Где он?
- Да на лоджии, в маленькой комнате.
Дед бросился на лоджию, остальные за ним. Он бешеный, растрепанный вбежал на лоджию.
Мальчик никогда не видел деда таким страшным. Дед что-то орал, и как-то очень обидно, матом обозвал мальчика, так кричал со злостью, что брызгала слюна, а мальчик ничего не понимая, только вздрагивал от каждого резкого движения деда и все время ожидал удара, но дед так и не ударил его. Мальчик запомнил только последнюю фразу, когда дед разорвал в клочья его рисунок и швырнул в него обрывки.
Он крикнул мальчику:
- Забери свой подарок, поганец, неделю не вылезешь отсюда!
И выскочил с лоджии, громко хлопнув дверью.
А мать и отец даже не заглянули к нему. Мальчик посмотрел на пол и, видя свой растерзанный рисунок, снова заплакал, ведь он так старался, так хотел дедушке сделать приятное, и вот – не получилось. На лицо мальчика упало несколько холодных капель. Это налетевший ветер занес на лоджию капли дождя. На улице потемнело, стало свежеть, закачались кроны деревьев, начал накрапывать дождь. Со стороны крыши дома мальчика выползли темные, мясистые тучи. Теперь ветер дул только в одном направлении. Наверное где-то сверкнула молния. Мальчик не видел ее, но ударил гром, а он знал, что гром бывает только после молнии. Дождь стал сильнее.
Люди внизу забегали, засуетились, стали раскрываться зонтики. Теперь уже полыхнула молния во все небо, и ее нельзя было не заметить, и тут же без всякой паузы ударил такой гром, что и мальчик, и все люди внизу, и казалось даже машины, вдруг присели от резкого звука, дождь полил как из ведра. Стало холодно и буквально через несколько минут по асфальту потекли реки. Люди, выпрыгивая из трамвая, сразу оказывались по щиколку в воде. Смешно скакали по лужам, наивно надеясь не промочить ноги, но это было невозможно. В другое время это показалось бы мальчику смешным, но не сейчас.
- Где же бабушка? – думал мальчик, глядя на трамваи. – Почему она так долго не едет выручать меня? Ведь она осталась одна, как соломинка для утопающего, она была его последней надеждой.
Начали собираться гости, может быть дождь их подхлестнул, но они приехали все как-то разом, друг за другом. Звонок почти не замолкал, и мальчику было видно в окно, как под дверью маленькой комнаты то и дело загорался свет. Это открывали коридорную дверь для гостей. Наконец все собрались. Мальчик слышал, как в большой комнате двигают мебель, звенит посуда, слышны веселые голоса, но громче всех был слышен голос деда. Сейчас, думал мальчик, они сядут все кушать вкусное. И он вспомнил, что сегодня он даже не обедал.
- А может быть, - думал он, - прежде, чем начать застолье, дедушка встанет и расскажет всем гостям, которым он раньше только хвалил его, все, что сегодня он натворил, и они прибегут все и будут все ругать его и стыдить.
И он снова заплакал. Голова от слез у него уже так болела, что он старался ею не шевелить.
Родители мальчика были увлечены заботами о гостях. Нужно было и подавать, и угощать, и посидеть, и поговорить с каждым. Бабушки не было, все свалилось на них, да и деду нужно было угодить, а это так трудно. Конечно, они оба время от времени вспоминали о сыне. Но в глубине души не считали, что он уж там слишком страдает. Ведь им доставалось в детстве куда больше, а видели они хорошего намного меньше. И каждый из них (не сговариваясь друг с другом, а сам про себя) думал, что он выберет момент посреди гулянки и заглянет к сыну, но момента, ни тому, ни другому, как-то все не выпадало. А тут еще и бабушка не едет, за нее теперь переживай, а уж ведь темно.
Бабушка в это время сама переживала. У нее ныло сердце, предчувствуя беду, может быть с дедом что-то случилось, все-таки возраст. А задержалась она только из-за дождя: такой проливной и холодный дождь, а зонтик остался дома, у сестры же сломанный.
А на бабушку мальчик тоже почти уже и не надеялся. Почему она должна его прощать, если никто его не прощает? «Какие обидные слова она скажет ему?» – думал он, - «как она его будет ругать?» Этого он никак не мог себе представить. Дождь почти прекратился. Из-за разогнанных, разорванных ветром туч стала проявляться Луна. Круглая и яркая, а вокруг нее – голубое кольцо, как будто вокруг бельма слепого глаза Луны, появилось мертвецкого цвета веко. Мальчику стало страшно смотреть вверх, и он глянул вниз и вдруг увидел бабушкин зонтик, мелькнувший в свете горящих окон. Такой большой старомодный зонтик был только у нее. Мальчик повернулся к Луне спиной и стал смотреть через окно в комнату, ожидая, когда под дверью зажжется луч света, он очень долго не загорался, но, наконец, это случилось. Он думал, это пришла бабушка, но малыш ошибался. И напрасно он ждал, что вот-вот откроется дверь, и в нее вихрем ворвется взволнованная маленькая и легкая, любимая и любящая его бабушка и спасет его от этой холодной Луны, простит его и упросит простить его, - и дедушку, и папу, и маму, и всех гостей. И он всем пообещает, что больше так никогда не сделает, и все поверят ему, и забудут навсегда, что он сделал, накормят его вкусным, а он расскажет им какое-нибудь длинное стихотворение, каких он знал много. Все похвалят его, как всегда, и поцелуют как всегда перед сном, и он уснет, забыв навсегда об этом несчастном и страшном дне.
Но дверь так и не открылась. И мальчик подумал: «Наверное это и есть бабушкино наказание, ей рассказали, и она просто вообще не захотела его ни видеть, ни слушать, и теперь уж точно он останется на всю ночь на лоджии. А если на неделю, как обещал дедушка…»
И тут в его душе вдруг родилось абсолютно новое чувство, пожалуй и не свойственное совсем для детской души. Чувство – отчаяния! Он резко, забыв про головную боль, про тяжесть и усталость тела, про голод, холод и, самое главное, страх, обратился взором к Луне.
- Пугаешь меня? – заговорил он с ней твердым голосом. – А я тебя не боюсь, я раньше боялся, а теперь не боюсь! Меня никто не любит и поэтому мне теперь не страшно. И мне все равно. Хочешь забрать меня? На – бери, я здесь на лоджии в маленькой комнате, - наивно подсказывал он ей.
А чтобы она лучше его видела, он подставил ящик, встал на него, а одной ногой уперся на перила и прямо смотрел на Луну. Луна и звезды пускали в мокрых глазах его длинные лучи. Лучи играли и принимали вид различных фигурок, как в калейдоскопе. Даже в такую минуту, разнообразно жмуря глаза, ребенок наблюдал за лучами, увлеченно играл. Ему вдруг стало тепло. Луна перестала казаться слепым и страшным глазом, она вдруг показалась ему добрым, женским лицом, с красиво зовущими глазами, и губы на этом лице ласково звали его, и звезды, казалось, кружили вокруг нее и тоже приглашали в свою веселую компанию.
Мальчику вдруг стало спокойно и хорошо, и он с радостью и без всякого страха, а только с огромной верой открылся небу и сделал шаг вперед. И звезды не обманули его. Его душа помчалась с огромной скоростью ввысь к любви, счастью и вечности... А тело его с такой же скоростью помчалось вниз, тоже к звездам, но лишь отраженным в дождевой луже. От его удара звезды закачались на волнах и снова успокоились, безразлично изменяя свой цвет от стекающей в лужу детской крови.
Бабушка мальчика, выйдя из трамвая, сразу глянула на свои окна...
В них горел яркий свет. Была слышна музыка. Значит зря беспокоилась, значит дома все хорошо...
В деревне Николаевка уже давно, с самой войны, жил свой «деревенский дурачок». И звали его – Конь! Настоящее имя его деревня забыла. А ведь дурачком он был не всегда. Древний дедушка, всю жизнь работавший конюхом в колхозе даже в войну (немцы не дошли до них), рассказывал, что этот самый Конь до рокового дня был обыкновенным мальчишкой. И отличался от остальных тем только, что больше всех из ребят любил лошадей. Все – в школу, он – на конюшню. Все – на рыбалку, а он – в луга к табунам. Все – в футбол играть, а он с лошадьми – в кузницу. И не просто наблюдал, но и помогал всегда и подковать, и пасти, и навоз убирать, и мыл лошадей на реке с большой охотой. И мечта у него была одна – стать конюхом. Поэтому к учебе относился с прохладцей: мол, конюху науки не обязательны. К своим четырнадцати годам знал он лошадей лучше, чем букварь. Изучил жизнь лошадиную досконально. Если б не возраст, бери на работу – готовый конюх.
Был у этого мальчика еще и талант. Он очень хорошо рисовал. И этот свой талант он полностью подарил лошадям. Рисовал только их. Лошади бегут рысью, галопом, трусцой, иноходью. Лежат, жуют, плывут, пасутся – подмечал в своих рисунках такие тонкости, о которых ведать мог только большой знаток лошадей. Он жил лошадьми и думал только о них, и во сне-то, наверное, видел только лошадей. Он буквально создал для себя лошадиный мир, не предполагая, конечно, что из него он уже никогда не вырвется, никогда!
... В тот роковой день он помогал пастуху гнать на конюшню табун лошадей. Они находились уже рядом с деревней, когда из-за леса вынырнули три самолета с крестами. Ни до этого, ни после в Николаевке немцев не видели. Они летели в стороне от деревни, но вдруг один отделился от группы, полетел вдоль деревни, выбрал почему-то одну ее половину и начал бомбить.
Мальчик видел, как разлетелся в щепки от прямого попадания его дом. Там находились все его родные. Что горели и другие дома, мальчик уже не замечал. Ужас судорогой свел его, но фашисту было, видно, мало произведенного им страшного эффекта. Ему вдруг захотелось покуражиться еще над беззащитными людьми и животными. Он сделал вираж над церковью и пошел на табун, давя беспрерывно на гашетку пулемета. Пуля ударила пастуху прямо в лицо, мальчик не только видел, но и слышал хлюпкий удар пули. От знакомого лица полетели в разные стороны куски мяса и костей, безликое тело мешком свалилось с лошади. Упала и раненая лошадь под мальчиком, подмяв его ногу. Вокруг забились в судорогах еще несколько лошадей. Табун был хорошей мишенью.
Сделав свое черное дело, фриц улетел.
Когда же подоспели люди к мальчику, то его раненая лошадь, увидев их, подняла голову и жалобно заржала.
А мальчик выглянул из-под лошади и почему-то тоже заржал.
С этого момента он стал ощущать себя только лошадью. Лошадью – в буквальном смысле этого слова. Он разучился говорить и понимать. Он только хрипел и ржал. Причем ржал так точно и громко, что лошади отзывались на его ржание издалека. Но понимали ли они друг друга, этого никто уже не узнает. Он почти не ходил пешком, а только бегал, а вернее, скакал: рысцою, трусцою и галопом – подражая лошадям. Тряс головой, таращил и косил глаз, надувал ноздри, бил ступней, словно копытом. Все делал, как настоящий конь. А по прошествии лет и лицом он стал похож на коня. Нос был вытянутый и приплюснутый у самой губы, ноздри выделялись, губы стали большие и толстые, он мог их вытягивать очень далеко, особенно, когда брал хлеб.
Собственно, хлеб и сухари были его единственной пищей. Кормила его вся деревня. Пил он только воду, руками не пользовался вообще, они ему, казалось, мешали. Он держал их впереди, согнув в локтях и прижав к груди. Ни словом, ни жестом общаться с ним было нельзя. Если лошадь хоть что-то понимала, то он не понимал ничего. Поначалу, конечно, было очень страшно и странно видеть такого односельчанина. Но деревня привыкла к Коню. Вреда ведь от него не было. Носится просто некое существо по лугам без забот. Ржет лошадью, съест сухарь, если дадут, попьет воды хоть откуда, и никаких с ним хлопот. Может, проскачет несколько раз за лето по огороду или бахчам, ему ведь все равно. Но от этого убытки небольшие. Предпочитал-то он все-таки дороги. Хоть вроде и совсем дурак, но если присмотреться, то и ему что-то нравилось больше, а что-то и нет.
Например, скакать по дороге, где лежит толстым слоем легкая пыль, наверное, ему очень нравилось, потому что в таких местах он скакал несколько раз подряд – взад и вперед. Поднимая пыль все выше и выше, он ржал уже как-то иначе, как-то коротко и довольно, громко фыркал и мотал головой – чувствовалось, что это ему по душе. То же самое и вдоль кромки берега, по воде. Улыбки на лице его не было, он не умел улыбаться, но как-то по-особенному вытаращивал глаза, нижнюю губу вытягивал дальше обычного, и опять было понятно – ему сейчас хорошо!
По-прежнему его тянуло к лошадям. Завидев телегу с лошадью, Конь – тут как тут, смотрит на лошадь, таращит свои безумные глаза, и угадывается, что глядит он все-таки с каким-то восхищением и уважением. А лошадь на него всегда смотрела как-то свысока, с усмешкой: мол, чего уставился? Под ноги лучше смотри, дурачина! Если ехать было далеко, а Конь не отставал, то извозчик, чтобы отогнать его, применял кнут. Иначе он мог заблудиться, а кому он нужен, кроме жителей Николаевки. Кнута же Конь боялся.
Злился он по-своему: издаст звук, как бывает от большой натуги, и, громко заржав, уносится прочь. Что интересно – деревенские собаки Коня вообще не замечали. Как-будто знали, что не человек это и не конь вовсе, а так, тень какая-то. Тень-то она вроде бы и есть, а вроде бы ее и нет. Не бегали за ним и не лаяли на него. А вот слепни, те явно принимали его за того, за кого он сам себя считал. Всегда роем носились за ним. Сядет слепень ему под лопатку, ну, кажется, сейчас вонзит -–ан нет! У него, как у настоящего коня, мышцы вдруг начинают дрожать и дергаться, так что не тут-то было. На другое место перелетит – то же самое. Молодец, Конь! Научился, приспособился! И смех, и грех!..
Эх, немец! Эх, фриц! Может быть, ты жив до сих пор. И, наверняка, о смерти уже думаешь, во многом раскаялся, о многом сожалеешь, ходишь в церковь, исповедуешься, но не знаешь, что самый большой грех твой носится с самой войны с лошадиным ржанием по окрестностям русской деревни Николаевка. Простит ли тебя Бог? Может, и простит... Но простил бы ты себя и смог бы жить потом, если б хоть раз видел, как стоит это странное существо поздней осенью под открытым небом на калде для скота – один! Потому что скотина вся в закрытых помещениях – холодно, а он стоит под дождем со снегом, на ледяном ветру, мокрый до нитки, дрожа всем телом, уткнувшись лбом в столб, фыркает и стряхивает головой, разбрызгивая воду, топчется босыми ногами в луже с раскисшим навозом и страдает, не понимая при этом ничего...
Наверняка, сейчас, увидев эту картину, ты пал бы перед ним на колени, плакал бы от сострадания к нему и от страха за участь души своей...
Появился в деревне Николаевка еще один «дурачок». Мать его вела распутную жизнь в городе. Пила крепко и «гуляла». Спроси, от кого родила – не скажет, потому что сама не знает. Да и родила-то – случайно. Ведь не собиралась. Проглядела просто, пропила, просрочила – пришлось рожать. И вот оно – наказание за разгульную жизнь – «дурачок». Вот он – перст Божий! Задумайся! Остановись! И неси крест свой теперь смиренно до гроба...
Ан нет! Зачем задумываться?! Ведь пьют не для этого, а пить она продолжала в том же духе, и если ей здоровый ребенок не нужен, то уж больной – тем более. И сбагрила она его в деревню к матери. А у той полно своих забот: и птица, и скотина, и сад, и огород, и какой домина – за ним одним сколько ухода надо. Так что рос дурачок сам по себе. От матери же его ни помощи, ни слуху и ни духу. Умотала куда-то с сожителем на север и пропала. Больше сын с матерью друг друга не видели. Когда бабушка его устала, наконец, от земных трудов – и возраст, и болезнь дали о себе знать – потянуло ее, как это и быть должно – к Богу. Нужно было грехи дочери замаливать. В их деревне церкви не было, поэтому продала она свой дом и купила хибарку в Николаевке. Год исправно походила в церковь и тихо умерла на новом месте. Деньги, оставшиеся от продажи дома, завещала богомольной соседке, старушке, чтоб следила за внуком. Она и следила, обстирывала да кормила его.
Так что в Николаевку дурачок приехал уже около тридцати лет от роду, хотя выглядел гораздо моложе. Даже в щетине, ибо брили его опекуны – бабка с дедом – только по субботам в банные дни. Полку дурачков в Николаевке прибыло.
- Скоро нас звать будут – дурацкая деревня, - шутили в Николаевке.
Новенького дурачка звали Васей. Он был маленький, кругленький с небольшой вертлявой головкой на короткой толстой шее, на голове у него были коротенькие и почему-то полностью седые волосы.
Вася не был совсем уж дебилом, с ним можно было и побеседовать, хотя и недолго. На пару-тройку вопросов он мог сносно ответить, потом его заносило, и он нес всякую белиберду. Этот бедный Вася страдал еще и эпилепсией. Падал он вдруг в припадке, словно мячик, мягко перекатываясь с одного бока на другой. Бился несильно и недолго, но выходил из припадка очень тяжело. Его верхняя губа еще больше проваливалась внутрь, а нижняя отвисала еще сильнее. Голубые глаза его светлели, делались пустыми и бессмысленными, дыхание становилось прерывистым. Он долго стоял на четвереньках и не мог встать на ноги. Долго не понимал, кто он и где он. А потом день лежал у себя в хибарке, обычно плакал и жаловался: «Вася болеет, болеет Вася». Что он видел в припадке и что испытывал – неизвестно, но боялся он своих эпилепсических припадков очень.
Нрав у Васи был веселый, и он очень любил технику. Увидит – мужик под машиной копается – сразу к нему. И свою любимую скороговорку: «Здорово, це помоць?» (У Васи был дефект речи, как у ребенка).
- Здорово, - отвечал мужик и сразу прикидывал, чем бы занять его. Ведь дурачок не чурался никакой работы. Поставишь раствор месить, покажешь, и, пусть медленно и не очень умело, но будет месить весь день, воду таскать – будет таскать, навоз – навоз, песок – песок. И все – с улыбочкой.
Со временем Вася стал в деревне нарасхват – дармовая сила. Мужики даже ругались порой, к кому Вася сегодня в работники пойдет. Так что Вася прижился в Николаевке быстро и даже стал нужным человеком. Происходили с Васей и курьезные случаи. Был в деревне «Сварной». Естественно, очень нужный на селе человек. Но уж очень противный, задаром и не поздоровается никогда. И все-то он знает, и знает лучше всех. И сплетничал, как баба, и нытик был, и завистник большой, и очень строптивый. Как что: «Мне председатель – не указ!» За эту фразу и прозвали его – «председатель».
Приехало как-то в Николаевку районное начальство. Председателя в правлении не оказалось, послали за ним. Само же начальство вышло на крылечко подышать свежим воздухом. Подошел Вася. И, как всегда: «Здорово, це помоць?» Ему ведь все равно кому, лишь бы помочь. «Председателя найди», - с улыбкой глядя на него, ответило начальство (видно, понимая с кем дело имеет). «Пяный в магазине лезит», - как-то скоро и обыденно произнес Вася. Улыбку у начальства, как ветром, сдуло. Сказано было «в те времена» да при народе. Дурак – не дурак, а сигнал поступил – надо проверить. Магазин рядом, пошли проверять. Точно – лежит пьяный председатель, но не настоящий, а «Сварной». Начальство перекрестилось, но настоящему выговор все-таки влепило. Посевная – а народ пьяный валяется. «Сварному» же досталось на всю катушку, уже от председателя. Васю после этой разбираловки увидели с синяком под глазом. А «Сварного» на следующий день – уже с двумя. Чтоб дурака не трогал, народ не любит, когда беззащитных обижают...
Наконец-то, настал и день знакомства двух деревенских дурачков. И сразу же, с первого дня, началась их дурацкая дружба. Уму непостижимо, как эти два разных существа почувствовали друг в друге родню. Почему они так сразу потянулись друг к другу. Каким шестым чувством они поняли, что у них – таких разных – сходства все-таки больше, чем с остальными окружающими. Вася сразу понял больную душу Коня. Он понял, что Коню только и нужно, чтоб считали его именно конем. Тут же надел он на шею Коню веревку (сбрую) и повел на водопой к колодцу. Конь сразу почувствовал, что обрел, наконец-то, хозяина, и послушно поплелся за ним. С улыбкой макал Вася голову Коня в ведро, пока оно не стало пустым. Напившись, Конь не смог даже заржать в благодарность.
Таково было начало их дурацкой дружбы. И не стало, пожалуй, дня, чтобы они не встречались. Веревка у Васи всегда была при себе. Конь сам находил и узнавал Васю только по одному ему известным признакам. Вася тут же «запрягал» его, говорил: «Но!» – и они трогались в путь. Обычно просто по деревне. Потом, сев где-нибудь в укромном месте и привязав на всякий случай Коня, Вася, воровато оглянувшись (за спички его ругали), доставал «бычок» и начинал курить, пуская дым Коню в лицо. Конь фыркал, таращил глаза, нюхал Васин бычок и ничего не понимал. Вася же был не жадный, он и Коню давал покурить, но тот почему-то все норовил съесть окурок. Вася не допускал этого и ругал Коня: «Не зри, дурацек, куить надо, а он зрет».
Вася часто называл Коня дурачком. И, когда он начинал искать Коня по деревне, вся Николаевка падала со смеху. Он подходил к каждому встречному и спрашивал: «Дурацка не видали?» Давясь от смеха, ему отвечали: «Видали», - имея в виду его самого. Но он не понимал такого юмора и шел дальше искать. А попробуй найди «скакуна». Иногда час ищет, иногда два. А все, оказывается, для того, чтоб просто яблоко ему скормить. (Он приучал Коня не быть привередливым и есть все подряд). Яблоко, конечно, могло быть и червивым: но это уже другой вопрос, главное – забота о друге.
Вася чувствовал себя в их дружбе старшим, оказывается, и дурачку приятно быть хоть для кого-то авторитетом. Конь же, хоть и был вдвое старше Васи, как существо бессловесное, соглашался на роль подчиненного. Ему и так было хорошо. Ведь нашелся, наконец, кто-то, кто заинтересовался им, кто разговаривал с ним, не брезговал его дружбой, заботился о нем и понимал его лошадиную душу. Благодаря Васе, жизнь у Коня не только интересней, но и сытней стала.
Вася любил ходить в церковь. И любил по многим причинам: во-первых, просто нравилось, во-вторых, на поминальных столах всегда было что взять поесть, а в-третьих – самое главное – он очень любил задувать свечи. Уже и знал, что ругать будут за это дело, старался проделывать это потихоньку, но всегда почему-то попадался, и ему доставалось от старух. Подойдя к храму, он привязывал Коня у ворот, зная, что лошадям в церковь нельзя. Конь же, перебирая ступнями и прядая ушами, может быть, даже и понимал, что Вася вынесет что-нибудь вкусненькое. Если Васи долго не было, начинал нетерпеливо ржать, и тогда Васю торопили: «Иди, твой зовет тебя».
И Вася шел, неся в руках всегда съестное, да по дороге старухи еще что-нибудь совали. Что повкусней (конфеты, пряники) – себе, что похуже (яблоки, хлеб) – Коню. Не баловать же лошадь!
Любил Вася кормить своего верного Коня луком. Сам знал, что очень горько – не ел. А Коню, видно, вовсе не горько, раз он не отказывался и сочно хрупал лук, словно яблоки. Вася испытывал от кормления луком Коня крайнее удивление и наслаждение.
Но, надо отдать должное Васе, корм он давал Коню всегда чистым – предварительно плюнув и потерев о штаны, и Конь, наверное, это очень ценил, потому что так делал только Вася.
Показывая на эту парочку, старухи нарочно громко, чтобы слышал священник, говорили:
- И зачем Богу такие люди?
- А затем, возлюбленные, - отвечал батюшка, - чтобы мы все, глядя на них, поняли, наконец, насколько любит нас Господь, что создал нас не такими, как эти несчастные.
- А их, значит, не любит, раз такими создал?
- И их любит. Только получат они награду свою за мучения свои земные в Царстве Небесном. И награда их будет очень великая, и рассудок у них будет, я думаю, не чета нашему. Так что не превозноситесь над дурачками. Что пред людьми глупо, пред Богом мудро! Вот так-то, возлюбленные.
Хоть дружба их была и дурацкой, но и она проверялась иногда, как настоящая.
Перерыли как-то за деревней дорогу, трубы какие-то тянули, а тут выходные, да еще дожди. Так пока все и бросили...
Как упал Конь в траншею и когда, никто не видел. Но нашел его Вася. Подбежал к мужикам и как-то взволнованно затараторил:
- Конь болеет, болеет Конь!
- Как болеет? Где?
- Там, - махнул рукой Вася за деревню. – Пяный лезит.
Этой последней фразой Вася чуть все не испортил. Конь – и вдруг пьяный.
Но все-таки пошли, делать в дождик в деревне нечего. Глянули в канаву – точно, Конь лежит на дне траншеи в луже. Косит на них круглым глазом и молчит. Что болеет – это точно. Голова в крови, встать не может и уж, конечно, трезвый – это факт. Вытащили Коня, хоть и перепачкались все, но знали, что дело сделали хорошее, все-таки помогли человеку. А Васю похвалили и даже покурить ему дали.
Удар по голове для Коня ничего не изменил: лучше ему не стало, а хуже быть, вроде, уж и не могло. Ходить ему сначала, видно, больно было, наступал на ноги осторожно, как журавль, то сгибался весь в три погибели, то разгибался во весь рост, но вскоре отошел. Через пару дней скакал, как обычно.
Вскоре и погода наладилась, и траншею зарыли.
Случилось однажды с друзьями еще одно происшествие. Повел Вася своего Коня на речку мыть. Вася мыл его на деревенском «пляжу». Там было очень мелко, и поэтому за них не переживали. Вася брал огромную мочалку, которую выделила для Коня бабушка-соседка, и кусок хозяйственного мыла. Начинал он мыть с головы, а потом переходил на все части тела без исключения. Мыл так тщательно и добросовестно, что порою некоторые места и по два раза, и никакими местами не брезговал. Конечно, Вася иногда мог намылить ему голову и отвлечься чем-нибудь. Например, охотой на лягушек. А Конь смирно стоял с намыленной головой и лицом и не терял, наверное, надежды, что Вася о нем вспомнит.
Так вот, в последний раз, после тщательного мытья, ушли они гулять в лес за речку. Стояла осень, и вечера были уже холодными. Там, в лесу, видно, с Васей припадок случился (а они в последнее время стали у него частыми). Пришел он домой поздно и один. Бледный и весь исцарапанный, как всегда, слег. Да, видно, еще и простыл. И пролежал не день, а три. Люди заметили, что исчезли сразу два деревенских дурачка. Пошли к Васе.
- Где Конь? – спрашивают.
А он в ответ:
- Дурацка не видали?
Махнули рукой, пошли сами его искать. Глядь, а Коня уже навстречу ведут. Конюхи нашли: пошли свою лошадь искать, слышат, ржет в лесу. Зашли в лес, спустились в овраг, а на самом дне не лошадь, а Конь стоит, к дереву привязанный. Весь комарами покусанный, голодный и холодный. И веревка-то гнилая, чуть потяни и порвется, а он стоял послушно, ждал и звал хозяина.
Как же он спал, бедный – стоя, что ли, или вообще не спал? Беда с дураками!
Конь после такой длительной прогулки захворал тоже, и закалка его не помогла. Начал он кашлять и меньше бегать.
Васю же, как только выздоровел, послали работать на коровник, скоро – зима – спешили достроить. Вася на кирпичах работал, таскал их с утра до ночи, но не унывал, был весел. Ведь кушал со всеми людьми за одним столом, и курить давали, что ему очень нравилось. И все бы шло хорошо, если б не неожиданный припадок... Поднял Вася очередную порцию кирпичей, вдруг посмотрел вверх, выкатил глаза, захрипел, повалился прямо на рассыпанные кирпичи да так неудачно, что голову проломил, и задергалось его тело: в припадке и одновременно в смертельных конвульсиях.
Больше Вася в себя не приходил, так он и умер. Тут же, на кирпичах, на рабочем месте...
Не знаю, как где, но в Николаевке деревенского дурачка Васю хоронили, как вполне нормального человека. Деньги дала бабушка-соседка. Их хватило на все, и на хорошие поминки – тоже.
Конь подбегал несколько раз к гробу, подбегал и к могиле. Он не плакал и не стонал. И, казалось, вообще ничего не понимал, а только равнодушно кашлял и чихал. Но когда Васю зарыли на его глазах, то он ходил между крестов, искал, видно, своего друга, но найти, конечно, не мог.
Каждый день теперь его видели на кладбище. Движения его стали медленнее, фигура более сгорбленной, он уже не ржал, а только кашлял, видно, болезнь прихватила его серьезно и уже не собиралась отпускать.
И вскоре нашли его у входа на кладбище мертвым. Наконец, отмучился и он, ушел вслед за другом... От простуды он умер, или от возраста, или от тоски по другу – кто теперь узнает. Но то, что в первый раз в жизни на него надели белую рубашку, костюм и ботинки – это известно точно. Его побрили, постригли, и в гробу он смотрелся очень хорошо.
Его уже хоронили вскладчину. Закопали рядом с Васей. Отметив этим самым их короткую, странную, хотя и дурацкую, но все-таки – дружбу...
Обыкновенный работяга, дежурный электрик Павел Скорняков стоял на кухне у окна и глядел с пятого этажа «хрущевки» на двор. Как всегда в это время, метрах в тридцати от подъезда на площадке, которую никто не смел занимать, стоял черный «Вольво». С минуты на минуту из подъезда, где жил Павел, должен был выйти «звезда» их дома, двора, да, пожалуй, и города – Осип Блюмен. Женщины, выносившие мусор, уже расселись по лавкам в ожидании короткого, но интересного спектакля. Осип Блюмен вырос в их доме, и звали они его за глаза не иначе как – Оська. Воспитывала Оську бабка. Рос он долговязым, худым и забитым мальчишкой. Всю школу проходил, казалось, в одном засаленном, с короткими рукавами, пиджаке. Пацаны обижали его и дразнили. Даже Павел, спокойный и добрый мальчик, прикладывался изредка своим кедом к костлявой заднице Оськи. Осип никогда не отвечал, только смотрел на своего обидчика через толстые очки долгим пристальным взглядом. Теперь Павел понимал, что говорил этот взгляд. Он говорил: «Подождите... Придет и мое время».
Никого не удивило, что Осип избежал армии. Он окончил институт, в котором все пять лет был комсомольским вожаком. Схоронил бабку, женился и продолжил комсомольскую карьеру. Немного погодя, вместе с перестройкой, и грянуло «его время». Быстро оценив обстановку, он «со товарищи» создал при комсомоле кооператив. Потом, отделавшись от компаньонов, открыл собственный магазинчик. Осип оказался удачливым коммерсантом, дела его шли в гору. Через пару лет он имел престижный ювелирный магазинчик и еще один, торгующий дорогими шубами и прочими элитными товарами.
Деньги изменили его характер и внешность. Он стал властным, строгим, а порой и дерзким (говорят, он даже не платил дань рэкетирам). Теперь на пинках летали те, кто когда-то раздавал их ему. Он как специально набрал в магазины шоферами и в охрану ребят из своего класса и двора. Походка его стала важной, движения размеренными, во всем появился собственный стиль. И то, что он продолжал жить в таком старом, замусоленном, непрестижном доме, тоже было, наверное, его стилем. Пиджаки теперь на нем были не чета школьным, и хотя он их носил, как и большинство предпринимателей России, малиновой расцветки, в нагрудном кармане, наверное, только у него был всегда платочек желтого цвета. Черные лакированные туфли хорошо сочетались с черными густыми волосами, тоже отливающими на солнце. Он носил широкие от бедра в темную полоску брюки и всегда белую и при галстуке рубашку. Так во дворе одевался только он.
Вот Ося вышел из подъезда. Он еще не посмотрел сквозь тонированные стекла своих очков на лавочки, а женщины, чуть не кланяясь, бросились наперебой с ним здороваться. Он всегда не спеша и вежливо отвечал. Затем по-особенному вскидывал руку, глядя на часы, - это был знак. «Вольво» вспыхивал в ответ фарами и плавно катил к подъезду с таким расчетом, чтобы достигнуть бровки бордюра одновременно с хозяином. Дверца распахивалась изнутри, Ося исчезал в машине, и авто плавно отчаливало, увозя Блюмена по очень важным и совершенно непостижимым для ума жильцов его дома делам... Как только машина скрывалась из виду, тут же начиналось перемывание его костей. Последней новостью была та, что Ося скоро уедет жить за границу. И это, похоже, было правдой, потому что все, что старухи выпытывали во дворе у Оськиного сынка, потом всегда подтверждалось. Мальчик, наверное, еще не умел врать.
«Да, - размышлял Павел, продолжая стоять у окна, - живут же люди! Они на виду, о них говорят. Ну кто был Ося? А кем стал! А мне вот почему-то не повезло...»
В глубине души Павел очень завидовал Осипу. Но как-то по-своему. Ему ни нужны были ни Оськины магазины, ни даже его деньги. Самым ценным для него было выйти в таком малиновом пиджаке и, так же высоко подняв локоть, глянуть на часы. Увидеть подобострастные улыбки соседей, сесть в авто и оставить за собой восхищение и загадку. Вот поломали бы головы соседи, как это вдруг из незаметного работяги Павла Скорнякова получился такой преуспевающий и эффектный «новый русский». По большому счету это была несбыточная мечта. Но кое-что в ней было выполнимо. И об этом Павел давно уже подумывал. Например, приобрести хотя бы пиджак. «Скоро Блюмен уедет, и тогда вместо него стал бы выходить из нашего подъезда в малиновом пиджаке я. И пусть ко мне не подкатит машина, и я пойду пешком, но, может, это будет просто мой стиль». И пусть не во дворе, а где-нибудь его увидит кто-то из знакомых. И будет долго вспоминать Павла в обличии преуспевающего человека и страшно завидовать ему. И этого Павлу было бы достаточно...
Но пиджак был дорог, а бюджет его семьи скуден. Зато Павлу повезло с умницей женой, которая не только не упрекала его, но еще и ценила за то, что он никогда не тратил денег на себя. Отказывал себе ради жены и двух ребятишек даже в бутылке дешевого вина. И вот на днях, получив «отпускные» и вручив их жене все до рубля и глядя через ее плечо, как она стала раскладывать их по стопочкам, уже заранее зная, на что уйдут деньги, Павел, набравшись духу и опустив глаза, тихо спросил:
- Шур, а может, купим мне пиджак?
Шура обернулась и вопросительно посмотрела на мужа. А когда до нее дошли слова Павла, делая непринужденный вид, тоже спросила:
- Как у Блюмена?
Не поднимая глаз и разглядывая что-то на своей ладони, он кивнул. Шуре стало жалко мужа:
- Я сама давно хотела видеть тебя в таком пиджаке. Чем мы хуже его или Бориса?
Павел живо поднял глаза:
- А что, у Бориса тоже такой?
- Я еще не видела, но Вера хвасталась... Денег у нас все равно не будет, так давай хоть раз шиканем!..
И – шиканули. Потратив почти все деньги, купили еще вина, детям по шоколадке и закатили «пир». А Шуре загадали купить зимнее пальто со следующих «больших» денег. Павел весь вечер ходил по квартире в черных клеенчатых туфлях, в широких темных брюках, белой рубашке с галстуком и, конечно, в новом пиджаке. Садясь за стол каждый раз снимал его, а выходя, снова одевал и бежал к зеркалу. Он не мог сдержать радостной улыбки, глядя в зеркало, потому что оттуда смотрел на него не электрик-неудачник, а очень элегантный и чуть загадочный преуспевающий в жизни молодой мужчина. Жена и дети искренне радовались за папку. Давно его не видели таким счастливым.
- Ну, а платочек какой у тебя будет, тоже желтый, как у Блюмена? – спросила Шура.
- А у него желтый?
- Да, и причем всегда – только желтый. Наверно, это его стиль.
- Тогда нет, - ему было неприятно, что жена, видно, очень внимательно, как и все, поедала глазами этого Осю. Он и то не заметил этой мелочи. – Ося – это Ося. А я – это я...
Утром (когда жена ушла на работу, прихватив с собой и ребятишек в школу) Павел снова нарядился по-парадному. Долго искал по квартире темные очки и кусочек желтой материи. Когда же он все нашел, сделал желтый платочек, причесался «а-lа Ося», надел очки и глянул в зеркало, то ему стало не так весело, как вчера. Скорее даже наоборот. А когда он произнес фразу: «Ну вот я и в твоей шкуре, Ося», - то голоса своего не узнал, и прозвучал он как-то мистически, отчего даже холодок пробежал по спине. Он отошел от зеркала и подошел к окну. «Вольво» уже ожидал хозяина. Ну, а что ему-то делать? Опять наблюдать чужой спектакль? И ожидать, когда Оська укатит в Америку? А если не укатит? И тут ему пришла в голову озорная мысль! Он глянул на часы, с минуты на минуту должен был выйти Ося, а значит, надо было спешить. Задевая все на бегу, Павел бросился вниз по лестнице. Убедившись, что он успел, и немного отдышавшись, он важно вышел на крыльцо, словно на сцену. Жаль, но на лавочках сегодня никого не было. Но, может, это и к лучшему? Ведь неизвестно, получится ли его спектакль? Он сделал жест – такой же, как делал Ося, глядя на часы, и краем глаза заметил, как «Вольво» сверкнул фарами, заметив «хозяина». Сработало! Теперь назад дороги нет! Спектакль должен продолжаться! По сценарию Павла он должен был дойти походочкой Оси до встречи с автомобилем. Кульминация была бы тогда, когда водитель открыл бы перед ним дверцу, а он, нехотя заглянув в машину и доставая сигарету «Стюардесса» из пачки «Кэмел», небрежно бы произнес:
- Ты ошибся, парень, я не твой хозяин...
А что? Пусть знают и он, и Ося, и все, что я ничуть не хуже этого торгаша!
Павел стал медленно сходить с крыльца. Заурчавший «Вольво» уже тронулся с места, как вдруг его бесцеремонно и нагло опередила красная «девятка». Мотор ее зловеще ревел, на секунду она сбавила скорость перед подъездом Павла, раздалась автоматная очередь, и машина, страшно взвизгнув, снова набрала скорость и скрылась из виду...
К лежащему на земле Павлу одновременно подбежали водитель «Вольво» и его хозяин. Павел был мертв!.. Оба были страшно озадачены. Особенно Осип, который с трудом узнал своего соседа. Он тупо глядел сквозь свои очки, как кровь Павла медленно пожирает желтый платочек, делая его коричневым, и ничего не понимал...
Буквально через несколько дней Осип Блюмен вместе с семьей благополучно покинул Россию...
Перед отъездом он подарил Шуре очень дорогую шубу. Но она никогда не носила ее. Наверное, потому, что чувствовала себя в ней будто в чужой шкуре...
Словно осенние туманы, плывущие вдоль реки да овражков вокруг села Мельничного, поползли вдоль его улиц и дворов нехорошие слухи. Будто самая красивая сельская молодуха Зина Воробьева, несмотря что замужем, путается с Васькой Окуневым, холостым, смелым и ушлым парнем, который с недавних пор снова появился в Мельничном.
И слухи эти имели под собой почву. Все знали, эта парочка еще со школьной скамьи «любовь крутила». А как забрали Ваську в армию, Зинка принялась его письмами засыпать. А он, то ли от лени, то ли от баловства, на сотню ее писем одним письмом отвечал. А перед «дембелем» вообще огорошил, что остается на сверхсрочку еще на три года.
Зина поняла так, что бросил он ее окончательно. Поплакала, погрустила с полгодика, да и вышла за самого сильного и видного тогда парня – Григория Камнева. Не секрет, что все ровесники Зинкины бегали за ней, так что было из кого выбрать. И, вроде, не промахнулась девка. Гриша был отличным семьянином, пил, пожалуй, даже меньше остальных, был работящ и неплохо зарабатывал. На стороне не гулял и жену не обижал. От своего олимпийского спокойствия и счастливой семейной жизни он несколько растолстел, но не это ставила ему жена во грех. Во всем он ее вроде устраивал, даже то, что скучный и молчун, можно было б стерпеть. Но вот то, что он заядлым рыбаком оказался – это ее убивало. Потому, как рыбу на дух не переносила, ни в каком виде. Все свое свободное от работы время он проводил на речке, благо она прямо за домами текла. И никакие скандалы не помогали. Всего видно в мужике учесть невозможно. А одной и тоскливо, и тяжело. Ведь и по хозяйству успеть, и за ребятней приглядеть. Двух пацанов погодками родила: Борьку да Глебку. Им на двоих всего пять годков.
Вот и сегодня ей и так что-то нездоровилось. Живот побаливал, надорвалась видно со стиркой вчера, и голова с утра ноет. А он, как заявился с работы, брякнул только, что с ночевой – и «трава не расти». Рюкзак напялил и к лодке подался. Не жизнь у мужиков, а сплошные развлеченья. И еще мрачный что-то, как туча. Обычно в щечку поцелует, чтоб задобрить, а в этот раз молчком собирался и глаза все отводил, еще и обижается на что-то...
А настроение Григорию друзья подпортили. Слухи-то от старух к молодухам перешли, а от тех к мужьям перебрались, а те уж по дружбе Григорию передали. По солидарности женатых мужиков. «Смотри, мол. Мы ведь, как лучше хотим. Пока Зинку твою с пути не сбил, пора Ваську Окунева на место поставить». Предложили даже побить его, но Григорий запретил. «Если что, мол, так и сам накостыляю, будь здоров!..»
Скандалить он не любил, а баб допрашивать считал делом бесполезным. Потому действовать решил по-своему и наверняка.
Самым же главным доводом в пользу слухов было то, что как только появился Васька в Мельничном, после шестилетнего отсутствия, то вскоре, будучи пьян, плакался бабам на ферме, что всегда любил и любить будет только Зинку. И что на сверхсрочку остался, просто любовь ее испытать. Об этом случае на селе знали все.
Васька со сверхсрочки вернулся не с пустыми руками. Он приехал на личном ГАЗоне, 66-ом. Приобрел, как списаный, почти новый автомобиль. Развозит теперь по договорам разные грузы. Да по просьбам земляков доставляет из города, что закажут. Раза три он уже и их с Зиной дом навещал. И все разы по собственной инициативе. Угощал каждый раз импортной «бякой» какой-нибудь. То ликером голубым, то «салямой» свекольного цвета, то конфетами с мыльным привкусом: похвастаться да удивить все норовил. И приехать старался попозже, надеялся, видно, рыбака дома не застать. Сегодня он обязательно должен был нагрянуть. Во-первых, Зинка-дура что-то наказала для детей привезти, а во-вторых, Григорий всю неделю нарочно слух распускал, что с пятницы на субботу на рыбалку с ночевой махнет. Ловушка должна была сработать.
План в общих чертах был таков. Григорий на моторке должен был спуститься вниз по реке к любимому месту рыбаков – старой мельнице. Это километрах в пяти от села. Можно было и порыбачить успеть, и к полуночи вернуться к селу потихоньку. Чтоб фары Васькиного драндулета укараулить. Окна дома своего с реки ему тоже хорошо видать. Григорий повадки жены своей знал досконально, а потому уверен был, при свете ничего лишнего никому она не позволит. Если же свет погаснет, то он, по плану, должен был броситься к дому своему и накрыть с поличным злоумышленников. А что будет в дальнейшем, он пока еще не сочинил. Совсем придется убивать Ваську, или просто покалечить? Но может, и не было концовки в плане Григория, потому что он все-таки не верил, что свет в их окнах погаснет раньше, чем укатит этот гад. Ведь очень он любил жену свою. А когда любишь, так хочется и верить...
Он тарахтел потихонечку на своей плоскодонке с «Ветерком», и красота природы осенней, да всплески пугающейся его лодки рыбы, постепенно, по мере приближения к заветной цели, настраивали его мысли на любимую – рыбачью тему. Да и вообще, никогда Григорий не мог о плохом думать долго. Там у мельницы, в глубокой ямине ждали его язи да налимы, жирующие в это время по ночам. А нет ничего красивее и таинственнее ночной рыбалки с колокольчиком. Когда кто-то, из глубины и темноты, будто рукой начинает дергать леску и названивать так, что рыбак, и ожидая, вздрагивает. И неизвестно, кто это балует, пока не вытащишь на берег «хулигана» за килограмм, а то и за два! Нет! Когда так хорошо, красиво и здорово! Разве может существовать рядом подлость и измена?!.
А у Зины и в мыслях не было изменять мужу. И мать, и сестры старшие никогда этим не занимались. И она честь семьи своей ронять не хотела. А ну, как муж узнает?! Страшно! А дети?! А в глаза людям как смотреть после?! Это ведь не город. Тут уж ярлык себе на всю жизнь повесишь. Тем более и венчаные они, и икона, которой благословляли их, в горнице сейчас висела...
Измена изменой, статья это другая совсем, но раз уж мужик, да чужой, заехать должен, надо было в порядок себя привести. Это ведь не грех, хорошо-то выглядеть. Она подкрасилась, одела новый красивый халат, под него, естественно, сорочку ночную, тоже новую. Так, чтобы кружева видать было. Прибралась в кухонке-прихожке, полы протерла конечно. Чтоб знал дурак, какую красавицу и хозяйку замечательную потерял. Ну, это так, для порядка, да из-за вредности женской, обыкновенной. Но ведь и ей было обидно, когда их все женихом с невестой кликали, а он ее бросил. Променял на вонючий солдатский грузовик. Вот пусть теперь локти и кусает. Она прилегла к детям, которые спали на широченной софе, чтобы отдохнуть до его визита и выглядеть свежо. Раньше ведь двенадцати этот озорник еще не заезжал. И, хотя и поздно и незвано каждый раз, а не выгонишь ведь. Всегда с угощениями, да с дружбой навязывался. Да и как не приветить, ведь учились все трое в одном классе. Отличница Зина Воробьева и два троечника – Васька да Гришка... Под приятные воспоминания о детстве, школе и юности, молодая женщина вскоре уснула...
Васька Окунев в это время на всех парах катил к селу. Рядом с ним, на сиденье, аккуратненько лежали коробка с дорогими конфетами и свертки с покупками для Зины. А внизу, на полике, целая упаковка с ликером «Amoretto». Его-то уж в провинциальном «Мельничном» вряд ли еще кто пробовал. А Васька любил шикануть, особенно перед женским полом. А сегодня, сегодня он должен был встретиться с ней. Его первой любовью – Зинкой. Честно говоря, он по ней никогда не сох. В девках у него дефицита сроду не было, даже в армии. Но как прослышал, что замуж она так быстро выскочила, да еще за этого буйвола! Очень это задело его. Он даже напился тогда от горя и возмущения. Потом, вроде, забыл все. А как приехал на родину и ее увидел, сердце холодком как будто обдало, а внутренности судорогой какой-то сводить стало. И так было теперь всегда, когда он видел ее или думал о ней. Что это? Не любовь ли? Да и как не полюбить? Когда замужество ей только на пользу пошло. Какие бедра стали?! А груди?! А глаза?! В них не было уже девичьей трусости и глупости. А, пожалуй, наоборот. Понимание своей женской потаенной силы. Такая таинственная глубина в них. И еще. Еще явное обладание и знание полного арсенала ласк и чар женских. Но закрытых ото всех на замок. А ключик в сердце спрятан. Ах, если бы стать обладателем ее сердца, а самое главное – и ключика! И ощутить и познать все, что могла бы дать такая шикарная женщина. Которая вряд ли еще полностью раскрывалась перед кем-то вся. А уж перед этим бугаем-то, мужем своим, который просто воспользовался ее временной слабостью, - тем более! Не может такая «сексмина» любить такую посредственность. Ей очень подошел бы он, именно он – Василий Окунев!.. Но почему? Но почему ты теперь не Окунева?! И уже мамка двоих пацанов. Да, виноват он сам, конечно. Но, может быть, есть еще шанс? Ведь бывает же любовь без замужества, а? И не важно, чья у нее теперь фамилия, и чья она жена?..
Он давил на газ и мчался на встречу с желанной. Когда будет еще такой момент, чтоб он так горел от чувств к замужней женщине, летел к ней в гости и точно знал, что мужа дома нет. Это ж надо быть таким тюфяком, заниматься где-то на сырой промозглой реке какими-то сопливыми ершами, когда дома, в постели его, томится в одиночестве такое чудо природы и такой подарок судьбы, кладезь горячих ласк и земных удовольствий!..
Григорий же, поймав при отменном клеве полтора десятка увесистых язей и налимов, нехотя уложил снасти в лодку и тоже стал дергать тросик стартера и давить на газ, ведь время уже поджимало. А вверх по быстрой реке ползти, это не то, что вниз по течению лететь. Это все он понимал и рассчитал как надо, не мог понять одного сейчас – почему его отлаженный, объезженный, сто раз перебранный и испытанный «Ветерок» не заводится? Что он только не делал, ничего не помогало. Руки все оббил и пальцы поободрал, и по движку уж несколько раз врезал, и все бесполезно. Воображение с каждым мгновеньем рисовало все более ужасные картины, которые вот-вот могли стать реальностью: в его доме, с его женой, в его отсутствие!..
Когда Василий потихоньку подъехал и заглушил мотор у дома четы Камневых, Зинаиду как будто кто в бок толкнул. Она вскочила и сначала бросилась к зеркалу, потом уже к окну...
А Григорий в это время, потеряв всякую надежду на то, что мотор заведется, сел на скамью и, обхватив голову руками, готов был разрыдаться...
Василий же, откупорив наспех одну из бутылок с ликером, надолго приложился к горлышку. Теперь можно было, и даже нужно, для куража и храбрости. А после долго брызгал на себя дорогим дезодорантом. «Только бы не было Гришки. Только бы не было его дома», - неустанно повторял он про себя.
Дождавшись звонка (а в Мельничном у всех на калитках звонки электрические имелись), Зина, цыкнув на своего огромного ленивого пса, который и так только из приличия басил, пошла открывать.
- Кто? – как бы заспанно спросила она.
- Это я, Васек.
- Какой еще Васек? А-а, это ты, а я уж и забыла, что ты заехать должен. Проходи.
Зина, поеживаясь от холода, пошла в дом, кутаясь в накинутую шаль и при этом, конечно, не забывая покачивать бедрами. Васька, не сводя голодных глаз с ее фигуры, следовал за ней, еле удерживая выскальзывающие свертки. Зинаида встала в кухонке, чтобы свет удачно падал на нее, и вопросительно посмотрела на гостя. А Василий, с глупой улыбкой глядя на занавеску перед горницей, заискивающе спросил: А Григорий отдыхает, что ли?»
- Отдыхает.
Василий чуть свертки все не выронил. Но, набравшись духу, все-таки предложил:
- Так пусть отдыхает. Может, и не стоит будить?
- Да он не как все люди отдыхает, не дома, не в тепле и чистоте, а со скользкими и мокрыми рыбами.
- А-а, - протянул обрадованно Васька. – Ясно. Ему ж с детства ничего кроме рыбалки не надо было.
Он стал раскладывать свертки на стол и продолжал рассуждать:
- А я вот не такой. Что рыба? Она холодная. И молчит. А я парень горячий, и таких же женщин люблю. И поболтать обожаю, и повеселиться. Да ты и сама ж меня знаешь. Помнишь, когда дружили с тобой...
- Ты привез то, что наказывала-то? – отвела опасную тему Зина.
- А как же? Для тебя из-под земли что угодно достану. Только, чур, глядеть потом будем. Сначала по рюмочке вот этого наимоднейшего сейчас во всем мире напитка испробуем.
Он поставил на стол нераспечатанную квадратную бутылку и стал искать глазами рюмки.
- Ночью пить?! Ты что? И без Гриши?
- А при чем Гриша тут? Он по-своему балдеет. Знаю я ихи повадки рыбацкие. Тяпнет счас кружку самогона для сугреву, и опять к родным червям да рыбам.
Зина тяжело вздохнула, ибо тема эта для нее самой больной была. А Васька все наседал.
- Ему с лягушками нравится гадость пороть. И пусть. А мы с тобой, молодые и красивые, благородный напиток будем дегустировать, тем более название ликера этого, говорят, в переводе означает – «Для влюбленных».
- Ну, а нам-то по какому поводу его пить?
- А давай, Зина, сначала за мой день рождения выпьем.
- Так он у тебя через неделю.
- Надо же?! Помнишь. А я уж думал ты все забыла. Мне это приятно, Зин. То, что помнишь, - главное, а то что через неделю – не беда. Просто в командировку я уеду, потому мы заранее и отметим.
- Тогда и подарок зна...
- Все-все-все, - перебил Зину Василий. – Разговоры потом, сейчас выпьем.
Зина смаковать не умела, а потому выпила рюмку до дна. Василий раскрыл перед ней конфеты и с удовольствием наблюдал, как женщина растерялась, какую взять. Конфеты были дорогие, все разной формы, и было ясно, что Зина такие не пробовала.
- У-у! Вкуснятина! – закатила жеманно глаза хозяйка.
- Ну, а напиток как?
- Что как?
- Давай тогда вдогоночку еще по одной.
Они выпили, и Василий снова спросил:
- А теперь?
- Что теперь?
- Ну как же, ведь напиток – влюбленных.
- А-а. Ты вон о чем... Ты показать хотел, что привез мальчишкам моим.
- Тогда подарок сначала обещанный.
- А я обещала что, разве?
- Ну, а как без подарка, раз за день рожденья выпили? Мне многого не надо. Только поцелуй. В щечку – поспешил добавить Василий.
Зина слегка задумалась: «А, собственно, почему бы и нет? Парень угощает, мальчишкам, вон, обувки понакупил. Да и в щечку – это чисто по-дружески».
- Давай, подставляй.
Василию дважды не надо было повторять, он тут же наклонился с готовностью, и Зина поцеловала его. Уже дрожащими руками он быстро налил еще по рюмке.
- А почему руки у тебя так трясутся, Вась? Ты что, алкоголик?
- Эх, Зина! Побольше бы таких алкоголиков. Обидеть хочешь? Да я и так судьбой уже обижен. А трясусь я весь – озноб бьет меня. Ты ведь женщина взрослая, понимаешь все. Улетаю я от тебя. Понимаешь? Как мужчина.
- Ты эти разговорчики...
- Да ладно, Зин! Ты же помнишь все. Помнишь ведь, как в саду колхозном, на нашем месте... И не раз... Ведь все могло бы быть у нас. Но не позволял же я себе лишнего, раз ты запретила до свадьбы. Но ведь и целовал-то – я тебя первый, и ласкал первый, и груди твои – я первым трогал. А Гриня просто моментом воспользовался. Эх, дурак я дурак, что со сверхсрочкой связался! Если б не она, у обоих другая судьба сейчас была.
- Давай выпьем, Зина, за любовь!
- Это за какую?
- Как, за какую? За нашу. Ведь была же она.
- Вот именно, что была. Была, да сплыла.
- Ну так давай, хотя бы за ту, что была.
- Ну, давай, - Зине, похоже, ликер понравился. Они выпили, и у Василия засверкали глаза странным блеском.
- Вот, Зинуля, пила ты сейчас за любовь, что была, а я за свою, что не проходила у меня к тебе и не пройдет! Не зря меня мандраж-то бьет, Зина. И не думал, не гадал, что такое со мной будет когда-нибудь.
А Зина кушала конфетку за конфеткой, слушала речи его горячие и ликовала от них в душе, празднуя полную свою победу. «Что, мол, съел? Вот так-то нас обижать, женщин. Помучайся теперь». А с другой стороны – жалко ей его было. Мыкается бедный все по пыльным дорогам с утра до ночи. А приласкать и некому. Пока шесть лет мотался где-то, девчонок-ровесниц расхватали уже всех. А дома у него мать, больная да сварливая. А в принципе-то парень он неплохой. Не жадный, отзывчивый, что земляки накажут – везет, никому еще не отказал. И сколько приятного ей наговорил. Вон и сейчас продолжает. Говорит, что все бы продал, занял, да купил бы квартиру в райцентре с удобствами, и любовался на нее целыми днями, если б его женой была. Мол, нельзя такой королеве в навозе жить. А Гриша никогда бы так складно соврать не смог. Вот чую, что любит меня муж, но нет с его стороны ни подтверждения, ни слов. А женщине так слова о любви необходимы, и причем, постоянно. Из него же их трактором никогда не вытащишь. Да и запустил себя, совсем как мужик стал. Из сапог да робы не вылезает. Пропах силосом да рыбой. А от Васьки одеколоном приятным тянет, рубашка красивая и туфли моднючие. Стройный, худенький, как в юности. Руку вон положил на плечо осторожненько, как будто не увижу и не почувствую. А рука горячая такая, словно температура у него. И дышит учащенно, и глазищи горят.
- Что же теперь, Зина? – перешел почему-то на жаркий, страстный шепот, Василий. – Ставить крест на жизни нашей?! Ну, уеду я, покину Мельничное и разобьюсь где-нибудь с горя?! Ну и что?!
- Что? – Уже не все улавливая сразу, спросила Зина.
- А то, что выиграет от этого кто? Рыбы только Гришкины. Что с того, что бережешь и блюдешь ты себя для него? Не оценит он этого. Подумаешь – замужем! Любовь на свете и вне брака существует. Фильмы-то глядишь, наверное?.. А я? Я ведь не чужой дядя. А свой в доску, твой первый парень, я тело твое еще помню, как выглядит. Ведь нам всего ничего нехватило, чтоб до конца познать друг друга. Ну почему? Ну почему же мы, молодые и здоровые, чувства свои должны гасить? Ведь страшно даже подумать, что мне опять с нелюбимыми женщинами мыкаться, а ты, кроме Гришки, так больше и не познаешь никого. Жалко мне, Зина, нас. Тебя жалко. – И, не выдержав высокого пафоса своей речи, Василий вдруг уткнулся по-детски к Зине в грудь и разрыдался...
Ну, а какая женщина может остаться безучастной к скупой мужской слезе? А если этих слез целый поток?..
Захмелевшая от любовного напитка и страстных речей, Зина взвешивала, как же ей поступить? Изменять или не изменять?.. Доводы против измены затерялись где-то в тумане, а доводы «за» – размножались с необычайной скоростью. И, как всегда, в своей слабости она, как и большинство женщин, обвинила бедного же мужа. «Он сам виноват. Променял красавицу-жену на старую, облезлую моторку...» А Васечка не такой, он во всем раскаялся и, похоже, любит по-настоящему. Да и интересно ведь это – изменить. Как в кино. И вспомнить будет что. А Вася, тем более, не чужой. И, действительно, у них почти все было, да и глупо как-то, не дойти тот путь, когда всего-то шаг остался. А болтать все равно про них станут, так уж пусть не за зря. И будет это у них всего лишь один раз. Один единственный раз. Она так решила.
- Не плачь, Васек, не плачь.
- Васек?! – поднял мокрые глаза Василий. – Как раньше? Да? Зинулечка.
- Хватит болтать. Иди к машине, отгони от дома нашего подальше и вернешься. Калитку я не запру. А в дверь три раза стукнешь. Только негромко. А я тоже подготовлюсь пока. И учти, Васек, эту глупость один раз только совершим. Потому что... Просто...
- Да ладно-ладно, - махнул рукой Васька. Он ведь и на раз-то не очень рассчитывал. В близости предвкушаемого удовольствия, боясь спугнуть неожиданную удачу, не веря, видно, до конца, что вскоре будет обладать всей этой роскошной женщиной, растворился бесшумно в темноте, как призрак...
А в это самое время «непутевый муж» Зинаиды греб на веслах изо всех сил вверх по течению, борясь с ненавистной ему теперь рекой. И с каждым гребком, в унисон уключинам, он кряхтел проклятья в сторону вероломного одноклассника.
- Ну, Васяра! Ну, Окуняра проклятый!.. Погоди ужо!.. Дай только добраться!.. Уж я тебя почищу!..
Василий же, стараясь не шуметь, на малых оборотах отъехал до самого спуска к реке и, подумав, немного съехал к самой воде, чтоб никакому случайному полуночнику в глаза не запасть. Из баловства сверкнул фарами по воде. А над рекой тишина да туман. Не видать и не слыхать никаких лодок.
- Вот тебе и Зинка-отличница. Вот тебе и верная супруга. – Заговорил с собою Василий. Если она такая, так что ж тогда о других думать?! Нет, жениться отставим пока. Вот, вроде мечтал об этом, и согласная она, а желание что-то загасло. И расплакался вот опять при ней. С чего бы это? Неужели, как отец, буду пить и слезы лить? Да нет, это нервы просто. Армия расшатала. – И рука его потянулась к распечатанной бутылке...
«Везде мужикам развлеченья, да удовольствия одни», - рассуждала Зинаида, направляясь с ковшом в руке к углу, где у них умывальник висел, да ведра с водой стояли. «Ни забот им, ни хлопот, и никакой ответственности. А тут?.. И, вдобавок, никаких удобств. Совсем не как в кино…»
Некоторое время из угла с умывальником слышался плеск воды, который вдруг прервался истошным воплем молодой женщины! Она выскочила вдруг оттуда, как ужаленная, чуть не опрокинув ведро. И бросив ковш прямо на пол, опрометью понеслась в горницу. Там пала на колени пред иконой и заголосила не своим голосом:
- Господи, прости! Прости, окаянную! Сама не знаю, как это я?! Ведь и в мыслях-то никогда не было! Ой, дура я дура! Ой, грех-то какой чуть не совершила! Ой, мамка бы не узнала! А Гриша? Господи, прости! Ой, вовремя ты меня наставил! Ой, чуть стервой не стала!..
Затем подступившие рыдания не стали давать словам вырываться наружу, и слышен был только сплошной вой и рев плачущей женщины. Только усталость от дневных шалостей на деревенском вольном воздухе не позволила проснуться малышам от столь неестественного шума в этакое время. Рыданья Зины, казалось, должны были быть долгими, но они смолкли в одно мгновенье, как услышала она условный стук в дверь. Плач и мольбы превратились тут же в гнев и ярость, ведь теперь был найден виновник-искуситель! Крайним сейчас женщина считала уже Василия. Чуть не зашибив его дверью и сунув ему в руки все его кульки и свертки, а также бутылку и сыпавшиеся конфеты, она жарко и злобно зашептала ему в лицо:
- Поди вон, подлец! Чтобы духу твоего здесь не было! Проститутку нашел! Домом ошибся видно, дорогой! За конфетки, думал, ублажать тебя стану! Мне есть кого, я мужняя жена, в конце концов! – уже срываясь на крик, расходилась Зинаида. – Да я Гришуле все расскажу, как ты приставал ко мне! Он тебе рыло-то бесстыжее начистит!
Василий хлопал глазами, ничего не понимая. Даже, когда она пихала и толкала его к калитке, он не мог сообразить, что ж ему-то делать, чем ответить на столь крутые перемены, произошедшие вдруг в настроении, чуть было уже не ставшей его, женщины.
Только, когда услышал уже звяканье засова калитки за собой и удаляющиеся шаги, он все же бросил ей вслед вполне логичный вопрос:
- Ты че, Зин?
- Проваливай без разговорчиков, кобелина проклятый! А то соседей позову! И забудь дорогу сюда!
Хлопнула дверь. Василий постоял еще немного, но, так ничего и не поняв, сплюнул со злостью и процедил коротко:
- Дура! Все вы! Дуры!
Пока же шел к машине, передумал: «Нет, не дура. Просто опомнилась и осталась верной мужу. Значит, есть все-таки верные жены на свете. Значит, есть резон жениться. Только, где вторую Зину найдешь? Одна ведь она, наверное, такая... А значит... Значит есть повод напиться...
Подгребая ранним утром к родному берегу, Григорий не сразу узнал его. Потому как в воде у него проступал в тумане незнакомый объект. Только уткнув лодку рядом в берег, Григорий опознал ГАЗон Василия, стоявший передком в воде. Заглянул в кабину и встретился лицом к лицу с опухшей физиономией и безумными глазами хозяина. Василий соскочил прямо в воду, забежал за машину и, через некоторое время, уже со вздохом облегченья, зашел в реку, умылся, и только потом поздоровался с земляком:
- Здорово, рыбак.
- Здорово, не рыбак.
Григорий уже успел сделать несколько выводов, поднявших ему настроение. Во-первых, Васька был пьян, а пьяных его жена не переносит. Во-вторых, он был явно не в форме. В щетине, рубашку порвал где-то, и туфель на ногах один. Второй, наверное, утопил. Вид явно не любовника. Григорий вздохнул с облегченьем, и даже выпить захотел с устатку. Тем более, дело к тому и шло. Васька достал нераспечатанную бутылку, стакан, и вышел на сухое место.
- На, открывай, рыболов, - просипел он.
Григорий, как заправский рыбак, достал нож и при помощи его срезал заупрямившуюся крышку.
- Тяни первый, - предложил Васька.
Григорий налил себе стакан, как привык – до краев, и за три глотка опорожнил его.
- Счастливый, - глядя на него, произнес Василий задумчиво.
- Чем же?
- Да всем. Не болеешь вон. И рыбы, небось, наловил?
- Наловил.
- Ершей, ведра три?
- Зачем? Иди, глянь в лодку.
- Потом.
Трясущимися руками, стуча по зубам, Василий кое-как одолел пол стакана, и его тут же повело.
- Ты у нас был? – Глядя в его осоловелые глаза, спросил Григорий.
- А че толку?
- Как это?
- А вот так... Выгнала...
- Почему?
- Да кто этих баб разберет? Разве их можно понять? Пришел как человек, - то ли не соображая уже, то ли из хитрости, рассказывал Василий всю правду. – Что заказывали, привез. Вина этого гадского припер. У-у, как голова трещит! Больше скажу, вчера пронесло даже. Не бери его никогда, и другим...
- Ну? Припер вина, а дальше? – перебил его Григорий.
- Выпили за мой день рождения.
- Много?
- Чего много?
- Выпили-то?
- Она рюмки две, а я к тому времени, пожалуй, уже пузырь съел.
- А-а, - догадался простодушный Григорий. – Вот она и выперла тебя поэтому.
- Сказала, чтоб больше не появлялся у вас.
- Во-во. Я и говорю, строгая она у меня. Я-то, пьяный, заявлюсь, скандалит, а тут чужой мужик с бутылками ночью, да еще пьяный. Она – бабенка с характером.
- Я же говорю – везет тебе.
- Жениться тебе, Васька, надо. А то набалуешься с вином. Как женишься, так и тебе сразу повезет. Ведь пьющих они все не любят.
- Это одна сторона только, а по всем остальным, где такую же сыскать? Таких нет больше.
Но Григорий уже не слушал его. Он заглянул под машину и присвистнул.
- Как же угораздило тебя в речку-то заехать?
- Чудил, наверное, вчера. Дома не ночевал, мать сожрет теперь с потрохами.
- Ну, и как выедешь теперь?
- У меня ж вездеход. Ты че, братан, в армии не служил, что ли? Давай, лучше, тяпнем еще. Ты хоть знаешь, что за вино мы пьем, колхозник? Вино для любви. Хотя и здесь наврали, похоже, сволочи.
- Хэ! Колхозник? А сам-то кто? – улыбался, не обижаясь, Григорий. – Погодь-ка, - Он сходил к лодке и принес пару налимов и пару язей на кукане, и причем самых крупных. – На вот, мамане отдай, чтоб больно не ругалась.
А у Васьки от этого жеста опять слезы пьяные потекли, и он полез к Григорию целоваться да обниматься. Но тут вмешался еще один односельчанин, привлеченный застрявшей в речке машиной. А еще у него было безошибочное чутье на дармовую выпивку. Но пить с ним интересно было, ибо любил он философствовать и «самопальные» афоризмы отпускать. Но Григорий почему-то мужичка этого недолюбливал, считая хитрым, а потому строго наказал тому: «Ваську, смотри, не бросай пьяного!» Взял «Ветерок» на плечо, пожитки рыбацкие, и подался к дому.
- Во всем везет дуракам, - пожаловался Василий мужику, который, выпив сначала, теперь нюхал горлышко бутылки и рассматривал этикетку, пытаясь понять, что же он только что употребил.
- И в рыбе ему везет, - продолжал со вздохом Василий. – И с бабой повезло.
- Я так понимаю, - подняв палец вверх и делая умное лицо, отвечал философ. – Если дураку везет, так это ему компенсация за недостаточный рассудок... А насчет баб мое мнение однозначно. С бабой повезти не может. С бабой может или просто не повезти, или тотально не повезти. Не для везения нашего они, видно, задуманы были. Они больше о своем везении пекутся. И, причем, за наш счет. С ними лучше не зевай, а держи ушки на макушке завсегда. Что щука в пруду, - чтоб карась не дремал, так и жена у мужа под боком, - чтоб ни днем, ни ночью, покоя нигде от нее не знал...
Возможно они были бы счастливы. Ведь у них было столько общего. Им обоим не повезло в первом браке. Степана обманывала жена, а Нину муж. Они же были верны своим супругам, потому что оба не могли терпеть ложь. Нину в конце концов муж бросил. А Степан ушел от своей жены после того, как она сама вдруг поведала ему о своих похождениях. Детей у них не было, чувств к жене особых он никогда не питал, а потому развод посчитал наилучшим вариантом в такой ситуации. Жаль было лишь то, что женился он из жалости к чувствам жены. Ведь когда-то она любила его. Но чувства, не подогреваемые с другой стороны, видно, недолговечны. И из первого опыта Степан сделал вывод, что брак должен быть закреплен любовью с обоих сторон и лучше, чтобы она была сначала проверена временем.
С Ниной у него похоже было именно так, как желал Степан. Их любовь была взаимна. Они потянулись друг к другу, что называется душой и телом. Кроме того, что они были приятны друг другу физически, их сближало еще и многое другое. Они оба были с высшим образованием, выходцы из интеллигентных семей. Любили одни и те же блюда, одну музыку, зачитывались одними книгами. Оба были чувственные, мягкие, добрые натуры. И, кажется, оба не терпеливы, потому что долго жить врозь и проверять свою любовь не смогли. И после того, как подали заявление в ЗАГС, Степан поселился у Нины, так как она жила одна и квартира ее очень удачно была расположена по середине между работой Степана и Нины. Ни друзья, ни знакомые с обеих сторон не сомневались, что они скоро создадут счастливую семью. Так бы, возможно, и случилось, если бы не одно обстоятельство. Если... Если можно назвать обстоятельством живое существо...
В отличии от Степана Нина после развода с мужем прожила в одиночестве довольно долго – около пяти лет. Ни кого из мужчин у нее не было и видно от горького одиночества завела она себе котенка. Который, естественно, рос и к появлению в квартире будущего мужа Нины это уже был здоровый котяра, благодаря сверхласковому уходу за ним и безграничной любви хозяйки, превратившийся в тучное, лоснящееся, ленивое, самодовольное, наглое существо. Все эти эпитеты были даны коту, конечно, Степаном. Ибо он и кот сразу почувствовали друг к другу непреодолимый антагонизм. Нет, Степан неплохо относился к животным. Он с детства любил их и жалел. Но во всем и даже, наверное, в любви должен быть предел. Нина же, видно, считала иначе. Она в своих чувствах к этому животному меры не знала. Она наградила эту животину человеческим именем – Василий, и использовала его всегда в уменьшительно-ласкательной форме: «Васенька, Васечка, Василек». И никогда без превосходных, ласковых и просто странных определений, вроде «милейший», «умнейший», «родимый» или даже – «сынуля»!
Но самое обидное и ненавистное для Степана было то, что у кота Васьки было еще и отчество. Конечно, Нина придумала его задолго до знакомства со Степаном, но ему было от этого не легче, ибо по трагическому стечению обстоятельств оно было у кота – Степанович. И хотя Нина видела, что ее будущего мужа коробит от этого, из-за многолетней привычки злополучное отчество время от времени срывалось у нее с уст.
Когда после короткого уличного моциона по своим необходимым нуждам, кот скрябся в дверь, Нина пулей летела открывать ему, как самому дорогому гостю, громко вопрошая на ходу: «Это кто там идет?» – как будто скребстись мог кто-то еще. «Да это милейший Василий Степанович к нам пожаловали!» – радостно сообщала она на всю квартиру. «Они устали и проголодались, - продолжала обычно хозяйка, зазывая кота на кухню. – Сейчас мы накормим нашего умненького котика. Я уже подогрела тебе супчик, Васенька, свеженький, честное слово. Ты любишь только свеженькое, твоя мамочка знает». Когда кот ел, она с умилением наблюдала за ним и часто звала Степана посмотреть, как Васенька культурно кушает. Вся культура заключалаь в том, что хитрый котяра лапой залезал в чашку, подцеплял повкуснее кусок мяса или рыбы, с брезгливым выражением на морде поглощал его и уходил, не прикасаясь к остальному... Когда кот чихал, хозяйка желала ему здоровья. Когда он спал, она разговаривала вполголоса и приглушала телевизор.
- Нина, - пытался облагоразумить любимую Степан, - так нельзя. Нельзя так дышать над котом. Ведь, если задуматься глубоко, твой Вася всего лишь скот. Многие дети не видят той пищи и такого ухода, которыми ты удостаиваешь своего любимца.
- Ах, Степа, - отвечала она. – Я с детства обожаю кошек. Занимаясь с ними, я как будто возвращаюсь в то ушедшее далеко. Васенька появился в моей жизни, когда мне было так тяжело. Он тоже любит меня, Степа. Хотя, мне кажется, и не настолько, как я его. И мне порой бывает обидно из-за этого, но ничего поделать с собой не могу... Ой, Степа! – прерывала она обычно их разговор опять же из-за кота. – Смотри! Смотри, как он вытянул лапку! Какое умильное у него личико.
Стоит ли объяснять, почему Степан со временем просто возненавидел кота Василия. Ведь, когда они приходили с работы оба усталые и голодные, Нина прежде всего бросалась кормить этого толстого тунеядца, который продрых весь день дома. Лучшие кусочки из своей тарелки она опять же отдавала Василию, и заботливому и любящему Степану ничего не оставалось делать, как делиться потом с Ниной. Степан не переставал удивляться прожорливости кота при его малоподвижном и беспечном образе жизни. Часто он находил животное в их постели. Зная, что Степану это не нравится, Нина старалась, чтобы этого не случалось в его присутствии. Но взять и прогнать кота, если уж это произошло при Степане, у женщины не хватало духа. Она принималась уговаривать кота покинуть семейное ложе, но хитрая и наглая бестия не очень-то поддавалась на уговоры.
Однажды Степан поднял наконец грандиозный скандал. И поставил вопрос ребром:
- Или я – или он?!
И даже снял чемодан с шифоньера (единственное имущество, с которым Степан переехал к Нине). Но она расплакалась и сумела уговорить его остаться, хотя даже на словах в присутствии Василия не смогла разделить свою любовь между котом и мужчиной.
- Я люблю вас обоих! Ну, убейте меня! Убейте, если вам легче от этого станет!
Даже в такой момент она обращалась к ним обоим...
Степан не ушел. Он пожалел плачущую женщину. Но кота!.. Кота он стал угнетать и притеснять настолько, насколько позволяли обстоятельства и его нежестокая натура. Если Нина не видела, он пинал животное при каждом удобном случае. Нет, не для того, чтобы причинить коту физическую боль или увечье, а лишь для того, чтобы дать понять тому, как он его ненавидит. Но даже такие, больше моральные, тычки коту были не по нраву, и он стал избегать Степана и шарахаться от него и причем так, что Нина вскоре заметила это.
- Степан! - обратилась она к нему трагическим голосом. – Между тобой и Василием Степановичем очень натянутые и ненормальные отношения. Так продолжаться больше не может! Ты, как более сильный, не должен козырять своим превосходством. Ты имеешь спортивные разряды. Ты образованный. Ты интеллигентный, благородный человек в конце концов! Ты должен пойти на уступки бедному животному. Ты должен взять себя в руки и вести себя так, как подобает настоящему мужчине. Ты должен вести себя так, чтобы Василий не боялся тебя, а так же уважал и любил, как меня. Тогда мы все будем чувствовать себя в этом доме комфортно и счастливо. Тем более... Василий вполне имеет на это право. Ведь он... Он здесь поселился раньше тебя...
Кто бы выдержал такую пытку? Любой уважающий себя мужчина схватил бы свой чемодан и растворился бы за порогом этого дома навсегда. Но... Любовь... Только любовь помогла перенести такое унижение Степану. Он остался у Нины. Но не из-за того, чтобы пойти коту на уступки и превратиться в еще одного из его слуг. Он остался только для того, чтобы не дать погибнуть любимому человеку. Уйди он, Нина осталась бы один на один с этим зверем, который праздновал бы победу над ними. Ведь уже не раз забирался он на шифоньер, растягивался на чемодане Степана и с ехидством поглядывал оттуда: мол, все равно моя возьмет, хватай пожитки и вон отсюда, я здесь хозяин, а твоя любимая – моя прислуга, ха-ха-ха!
«Нет, не может быть, - размышлял в гневе Степан, - чтобы эта шерстяная тварь победила меня! Здорового, умного мужика с университетским образованием... Я, пожалуй, схвачу, только не пожитки, а тебя! Мерзкий ублюдок!»
И вдруг Степана осенило! И как же он раньше не дотукал до этого! Есть ведь простейший способ стать счастливыми. Им просто нужно избавиться от этого кота. Нужно просто напросто схватить его – в мешок и прочь! Подальше с глаз долой! Нет кота и нет проблем! И вся Нинина любовь будет принадлежать только ему!..
Свой простой, а, значит и гениальный, план, Степан очень скоро обратил в реальность. Уловив момент, когда кот стал скрестись с улицы в их дверь, он уже одетый и с рюкзаком подкрался сзади и, схватив врага, сунул в рюкзак и уже через десять минут был с ним на вокзале. Купил билет на электричку до самой последней станции и сел в самый пустой вагон. Давно Степан не был так счастлив. Улыбка всю дорогу не покидала его лица. А с каким удовольствием давал он тумаков своему попутчику, когда тот начинал мяукать и возиться!..
Другой на месте Степана, может, вообще прибил бы животное, но сердце у него было не столь жестоким. Он просто вытряхнул кота из рюкзака на последней станции и с еще лучшим настроением отправился обратно.
Наконец! Наконец они будут целую ночь одни! А потом множество ночей и дней, бесконечное множество ночей и дней – одни! Без этого проклятого животного! Как оказывается надо мало для счастья любящих людей! Надо просто вовремя освобождаться от котов! А еше лучше – не заводить их вовсе!..
Но дома Степана ждало разочарование: Нина не находила себе места без четвероногого любимца. Ей было не до Степана. Она ходила из угла в угол со слезами на глазах. Выбегала то и дело на улицу в поисках Василия.
- Нина, - пытался успокоить ее Степан, - его нет всего лишь один день, а ты себя так изводишь.
- Я чувствую. Сердцем чувствую, что с ним случилась беда.
Она бегала опрашивать мальчишек. Ночью вставала открывать дверь, если ей мерещилось долгожданное царапанье. Пила валидол...
Утром, не выдержав, она пристально посмотрела в глаза Степана и проникновенно произнесла:
- Только ты не любил Васечку. Во дворе его все любили и уважали. Он никого не трогал, даже птичек. Он никому не мешал. Только тебе чем-то не угодил. Скажи мне, если хоть немного любишь меня... Я хочу знать всего лишь правду... если ты убил его... то скажи... скажи хотя бы, где его тело... его нужно похоронить. Если ты скажешь правду, если сознаешься... то я, может быть, прощу тебя...
- Я! Его! Не у-би-вал! – прокричал, не выдержав, Степан истинную правду.
И хотя это была правда, она ничего не изменила. Не то что счастливой, просто никакой, жизни не стало. Кошмар продолжался. Поиски. Ночные бдения. Объявления. Валидол...
Нервы наконец у Степана не выдержали и он предложил Нине:
- Дорогая, я вижу, что без кота ты не представляешь себе дальнейшей жизни. Меня же ты полностью игнорируешь. И мое исчезновение ты воспримешь гораздо легче. Я уеду с друзьями на рыбалку. На три дня, как раз до конца испытательного срока поданного нами заявления. У тебя будет время за эти дни определиться и сделать выводы. Как и с кем бы ты хотела жить? Кто есть в твоей жизни это животное? И, наконец, что за явление в твоей жизни я? И нужен ли я вообще тебе?..
- Ты хочешь покинуть меня в такую тяжелую минуту?
- Извини, Нина. Я очень люблю тебя, но и в любви есть предел...
Три дня рыбалки показались Степану вечностью. На расстоянии он еще больше убедился, как любит свою бедную Нину. Все три дня его мучила совесть, что он бросил ее одну со своим горем. «Какое все-таки доброе и чистое у нее сердце, - думал Степан, возвращаясь домой. – Так переживает из-за какой-то твари. Какая же, должно быть, из нее получится замечательная мать! Нет, надо просто быстрее решать со свадьбой и скорее завести детишек. Вот наилучшее спасение нашей любви... А кота к черту! Грубо и резко вон! Даже из памяти! Нет его! И не было никогда!»
Наступать на пропавшего кота Степан решил уже у двери Нины. Он взял и поскребся в нее, подражая Ваське. Дверь отворилась и... Нина бросилась с объятьями на Степана.
- Я знала, что это ты! Только ты можешь так жестоко шутить. Как я соскучилась! Как я счастлива теперь! Мы снова вместе! И теперь уже никогда не разлучимся на такой долгий срок! Пойдем, пойдем скорее в спальню!
Она схватила Степана за руку и быстро повела за собой, не обращая внимания на то, что он все еще в сапогах. Чувства переполняли ее.
Когда они остановились перед софой, она посмотрела ему в глаза с лучезарной и счастливой улыбкой и почему-то зашептала:
- Я знала. Я верила, что он вернется. Что он жив. И он вернулся. Усталый, измученный и голодный. Он рассказал мне, что его похитили и увезли далеко-далеко.
Степан со страхом глянул на разобранную постель, но того, кого он ожидал увидеть, не увидел. С одной стороны ему стало спокойней, а с другой... Он внимательней и с опаской взглянул в глаза Нины...
А она продолжала шептать о своей радости.
- Он вернулся. Слышишь, Степа? Не смотря на расстояние и тысячи препятствий. Он шел ко мне, шел днем и ночью. И вот он здесь!
Она с победоносным видом отвернула край одеяла и взору Степана предстала страшная картина.
Худой и грязный на чистой простыне, вздрагивая всем телом, на месте, где обычно возлежал он сам, дрых его ненавистный враг – кот Васька...
Степан сглотнул слюну, потом открыл рот, намереваясь что-то сказать, но, не проронив ни слова, как-то весь обмяк. Странно хохотнул и потянулся к шифоньеру за чемоданом.
Нина сразу засуетилась вокруг него. Что-то говорила и даже пыталась отобрать чемодан. Но он не слышал и не замечал ее. В чемодан он впился железной хваткой и, машинально преодолевая сопротивление плачущей Нины, добрался до двери и растворился за порогом этого дома навсегда... У него не было выхода. Он понял, что проиграл животному. И ему было стыдно, больно и обидно. Но он знал, что враг был просто сильнее его... Но все-таки жаль... Жаль, что так получилось. Ведь он любил Нину. Но и у любви тоже оказывается есть предел...
Утро летнего дня на юге России. Отдельный разведывательный батальон при танковой дивизии построен для развода на работы на крошечном мини-плацу. Подразделения батальона еле умещались на нем, тесно прижавшись к батальонному клубу и друг к другу. Суббота. Обычно этот день посвящался в батальоне хозяйственным работам. Ведь армия собственно – это огромное хозяйство, за которым следит, пожалуй, самый хозяйственный глаз на свете – глаз военного.
Батальон небольшой. Вместе с офицерами и прапорщиками чуть более трехсот человек. Командир батальона ходит от роты к роте, от взвода к взводу, и отдает распоряжения. За ним, как тень, стараясь не отстать ни на шаг, - замполит. Это второй человек в части после комбата по власти и первый по массе тела. Ему трудновато поспевать за комбатом, а после четких его команд и указаний, как правило, ему и добавить нечего. А так хотелось бы, чтобы не только офицеры, но и солдаты почаще слышали его голос. И, если бы уж не боялись, как комбата, так хотя бы помнили о его существовании и уважали его должность. Комбат знал в лицо и по фамилии каждого солдата. А у подчиненных ему офицеров и прапорщиков знал, как зовут жен и даже детей.
Память была у него феноменальная. Он помнил и знал, где, в какой каптерке, на какой полке и в каком ящике какие лежат гвозди, гайки и шурупы. Где валяется очень необходимая сейчас доска. Сколько на данный момент в батальоне лопат, ломов и носилок. Этим он постоянно всех удивлял и к этому никак не могли привыкнуть его подчиненные. А уж о доскональном знании техники, оружия и всех воинских уставов и говорить не приходится...
Чтобы поставить в тупик нерадивого офицера, он мог спросить его:
- А что написано на седьмой странице «Устава гарнизонной и караульной службы»?
И сам, показывая пример, мог слово в слово, буква в букву, процитировать любой воинский устав на любой его странице.
Это был весь и во всем подтянутый, высокий, статный мужчина с волевым лицом. С очень зычным, сильным голосом. Даже по одному голосу уже можно было предположить в нем огромную внутреннюю силу. Дослужился он до майора и до должности комбата благодаря упорству, характеру и способностям (он окончил только курсы младших офицеров, в Высшем военном училище учиться ему не пришлось). А ему по плечу была бы и академия. Это была прямая и сильная натура. Человек, который постоянно работал над собой и работал очень много вообще. Этого же он требовал и от подчиненных, напрасно полагая, что так могут и должны работать все. Подражать его примеру и захотели бы – не смогли. Разные взгляды и разное отношение к службе порождали непонимание и постоянные конфликты между командиром и подчиненными. Может, в глубине души большинство его и уважало, но в повседневной жизни просто боялись. Ибо был он очень строг как к солдатам, так и к офицерам, спрашивая со всех как с самого себя...
Есть в армии неписаный закон. Дневальный, стоящий «на тумбочке» у входа в подразделение, громче обычного дает команду «смирно», когда входит командир роты. Ведь свой командир роты – это как отец родной, к которому давно уже привыкли и изучили его повадки. Который солдат своих знает, как облупленных, как и они его... Надо же «бате» из уважения приятное сделать. Вот дневальный и старается, сколько бы раз на день ротный не входил. Заодно и солдаты предупреждены, что он рядом, значит надо быть осторожней, начеку. Ведь интересы командиров и подчиненных чаще всего расходятся. Крик дневального своего рода звонок в дверь, по характеру которого определяют, кто зашел в роту. Но как ни уважал дневальный командира роты, как бы громко ни приветствовал его... уж если пожаловал в роту сам комбат!!! Это было равносильно боевой тревоге. Все, что было на лице у солдата, все черты человеческие, данные ему от Бога, растворялись, отделялись и отодвигались куда-то на задний план. Зато вперед выдвигались из глазниц, округлялись, надувались, готовые вот-вот лопнуть, обезумевшие сначала от страха, а потом и от натуги глаза. Тело его сначала все подавалось вперед, как-будто бы желая удостовериться, не обманывает ли зрение? Потом он выпрямлялся, вытягивался изо всех сил и становился на голову выше. Грудь его вздымалась так высоко и надувалась так широко, как, наверное, только в этом случае. А потом из нее вырывался с натугой воздух в виде отчаянного, переходящего на визг, даже в чем-то как бы и безнадежного уже крика: «С-м-и-р-н-о!» И сам комбат, пожалуй, испугался бы такого душераздирающего крика, но он к нему просто уже привык, да и некогда ему было. Ведь до того, как его солдаты осознают, в чем суть да дело, он должен вырасти уже перед ними, как гора, как меч правосудия, как свершившийся факт! Заставая их врасплох.
Те, кому повезло больше и они находились дальше от входа в казарму, прыгали в окна (если, конечно, это был первый этаж). И спасались бегством вместе – и солдаты, и младшие офицеры. Забывая про всякую там субординацию. Перед комбатом все были равны. Все бездельники и тунеядцы! И каждому он быстро находил работу.
Хуже всего было, когда он успевал подать знак дневальному, чтобы тот молчал. Или, когда он сам влезал в окно. Вот тогда он собирал обильный урожай нарушителей воинской дисциплины. Тогда его громовой, гневный голос заставлял дребезжать стекла в окнах. Провинившийся же, от его крика был просто парализован. В ту минуту ему сочувствовали даже враги.
Наказывал комбат на всю катушку. Особенно «дембелей», боясь, видно, того, что скоро они ускользнут из-под его власти.
Особенно его выводила из себя «дедовщина» и пьянка. Поймав «старика» за «воспитанием» молодого солдата, он смотрел на старослужащего с великим презрением. Ведь каждый «старик» был недавно таким же молодым. А комбат помнил службу каждого... И выходил тогда примерно такой монолог:
- Что, забыл, каким сам был год назад? Забыл, как засыпал на посту? Как ходил вечно неопрятный и засыпающий на ходу. Потому что стирал ночами чужую форму. А поспать и постирать свою у тебя просто уже не было ни времени, ни сил. Забыл, как тебя объедали «старики», и ты, вечно голодный, подъедал с чужих тарелок. И за это получал «пиявку» и «щелбаны», от шишек пилотка не лезла тебе на голову!.. А когда тебя заставили чистить унитаз зубной щеткой, ты думал о чем? Что «старики» – звери! Или ты выжидал, что оттерпишь и будешь за них мстить этим пацанам. А если завтра в бой?! Он же первый в тебя пулю всадит! Те, кто над тобой измывались – в дисциплинарном батальоне... Но я вижу ты скучаешь по ним. Так я тебя отправлю туда! И у них ты будешь снова в «молодых». Здорово я придумал?! А пока – форма одежды №1 (голый торс)! Я смотрю, ты от «стариковских» порций уже толще замполита стал! Будешь мне нормативы по бегу сдавать! Секундомер мой! Сколько захочу, столько покажет! Ты понял, сынок?! Я из тебя, из «старика», – старикашку сделаю!..
Вот такой был командир этого батальона. Его действительно боялись. А потому и сейчас на разводе батальон стоял тихо. Ни разговорчиков, ни смешков. Комбат все видел и все слышал. Постепенно он дошел до последнего в строю подразделения – хозвзвода. С хозвзводом и так все ясно, у него каждый день одни и те же хозяйственные задачи. Уточнив кое-что по мелочам с командиром взвода, комбат вдруг – присел... Потом привстал на цыпочки, потом стал глаза зачем-то ладонью прикрывать... Все знали, что комбат иногда «чудит». У него юмор был такой своеобразный. Сначала всем смешно, а потом как-то очень грустно становилось некоторым.
- Это чтой-то у вас тут так светло? – пропел он тоненьким, не своим голоском.
Солдаты, еще ничего не поняв, уже стали потихоньку смеяться.
- Кто это там у вас с задних рядов «зайчиков» пускает? А? – Он подошел ближе к взводу, поднялся опять на цыпочки и стал как будто искать кого-то глазами. А сам все повторял: «Ребята, да бросьте... Бросьте шутковать... Не мигайте фонариками... Ну, кто? Ну, кто это все балуется?
Некоторые уже догадались, о чем комбат, и смеялись уже от всей души. Комбат вроде тоже улыбался, но улыбка-то была у него не доброй.
- Все ясненько, - опять пропел комбат. – Да это Дьяконов с Березиным своими фонариками светят.
Уже и соседняя со взводом рота падала от смеха, все уже поняли, о чем речь. Комбат выдержал небольшую паузу, дав немного посмеяться... Потом вдруг резко и строго приказал:
- Взвод! Равняйсь! Отставить! Прекратить смех! Равняйсь! Смирно!
- Рядовой Дьяконов!
- Я!
- Ефрейтор Березин!
- Я!
- Выйти из строя!
- Есть!
Они вышли, громко чеканя строевой шаг по асфальту. Одновременно развернулись через левое плечо, встав лицом к взводу и вытянувшись по команде «смирно».
- Вот! Полюбуйся, хозвзвод, на своих водителей! Это они светили своими «фонарями». Это от их «фингалов» у вас во взводе этой ночью было светло. Этих двоих старослужащих вчера отправили в парк готовить машины к техосмотру. Доверили им, отправили одних, без нянек. И они оправдали доверие... Напоролись чачи! Обалдели от нее и наставили друг другу синяков! На это потребовалась уйма сил, ума, знаний и воинской доблести!.. Наш народ доверил им первоклассную технику! Лучшее в мире оружие! Обул и одел их! Кормит по три раза, как на убой! И требует взамен только выполнить с честью и достоинством свой долг! Воинский долг защитника Родины! А если завтра в бой?!
Комбат уже перешел на крик.
- Если враг нападет на нашу любимую Родину?!. Да зачем нам враг?! Когда мы и сами друг другу уже враги! Одни поделились на «стариков» и «молодых». Другие готовы убить друг друга в пьяном угаре! Говорят, когда вас разнимали вчера, вы уже схватились за лопаты... Даю слово, что ваши руки до дембеля теперь не выпустят лопат. А вот почувствуют ли они руль?! – это навряд ли! И глазоньки ваши, возможно, не увидят больше водительских прав... На дембель поедете последними! Это я обещаю!
Комбат говорил четко и громко, чтобы слышал весь батальон.
- Вся грязная и самая тяжелая работа – теперь ваша! Все нарушения дисциплины от безделья! Завтра, в воскресенье, в батальоне объявляю спортивный праздник. Вместо отдыха будем бегать кроссы и сдавать нормативы по физо. Кино сегодня и завтра в батальоне отменяется! Спасибо скажете этим алкашам!..
- Лейтенант Рогов! – обратился он к командиру хозвзвода.
- Я!
- Выйти из строя!
- Есть!
- За слабую воспитательную работу среди личного состава хозвзвода объявляю вам строгий выговор с занесением в личное дело! Начальнику штаба доложите сами! Чтоб отметил, где нужно!
- Есть – строгий выговор с занесением в личное дело!
- Встать в строй!
- Отставить, Дьяконов с Березиным! Команда была лейтенанту Рогову!
- Замполит! – обратился он к своей «тени». Он всегда так небрежно к нему обращался. Не любил он замов по «этой политической» части. – Продолжи взыскания по своей линии к лейтенанту. У него второй случай пьянки за год. Это многовато для моего батальона.
- Этим пьяницам, - продолжал комбат, обращаясь к замполиту, - сегодня же отправить письма на родину, чтобы дома знали, как они выполняют свой долг.
Комбат подошел к провинившимся вплотную. Присел на одну ногу (он был выше их ростом), и стал в упор разглядывать их лица. Он снова «чудил», гримасничая и ломая голос, стал спрашивать то одного, то другого:
- Дьяконов, а почему у Березина все синяки с правой стороны? Ты разве левша? Или правая стаканом была занята? А? Березин, а почему ты Дьяконову губу разбил? Он тебя чачей обделил? И шишек ему на лбу наставил, объяснял, наверное, что-то, а он, видно, плохо соображал? Да? А ведь вас в батальоне друзьями считали. «Не разлей вода». Но что вода не может, то может, видно, водка. Ни дружить, ни пить вы еще не умеете, а беретесь!.. Да как можно пьянствовать и затевать драку в армии?! А если завтра в бой?! Как я пошлю вас в разведку?! Ну, б..ди! – не выдержал комбат и выругался матом. – Я научу вас службу правильно понимать!.. С вашими рожами, как сейчас, знаете, где ваше место? Нет! Не на гауптвахте. Там от вас пользы мало батальону будет! Ваше место среди свиней, на нашей подсобке. Смените троицу бывших алкоголиков, я продолжу их воспитание здесь, в батальоне. А вы будете там учиться вождению носилок с навозом. А я как-нибудь заеду, проверю. Вы, наверное, не знаете еще, что свиньи, оказывается, очень любят чистоту. Заодно синяки подлечите. Говорят, примочки свиной мочи очень помогают...
- Прапорщик Галиев! – как всегда неожиданно, крикнул комбат.
- Я!
- Подбросишь новых свинарей на подсобку. Все им объяснишь... Старым объявишь, что я дал им 45 минут, чтоб предстали пред мои очи. Работы для них много. Она не ждет...
- Ефрейтор Березин!
- Я!
- Рядовой Дьяконов!
- Я!
- Встать в строй!
- Есть!
- Ба-та-ль-он!!! – вовсю мощь своего голоса скомандовал комбат. Ближний к нему хозвзвод, кажется, даже присел. – Равняйсь! Отставить! Равняйсь! Смирно! Напра-во! По местам работ! Шагом! Марш!
Батальон двинулся на работы. Настроение у всех упало. «Кина не будет…» А привезли комедию, говорят. И завтра, в воскресенье, бегай весь выходной, как гончая. На Дьяконова с Березиным никто не обижался. А за что? Ведь все такие же... Просто этим не повезло, они попались, и им сейчас гораздо хуже, чем всем. «Одно удивительно, как они сумели подраться? Видно, действительно, много выпили!» – Кто с сочувствием подумал, а кто и с завистью, шагая с лопатой на плече на работу...
Осторожный всегда, замполит подошел к комбату и тихонько спросил:
- Михаил, а не зря ты их двоих опять без надзора отправил? Вдруг опять разборки затеют? Или напьются? Ведь и разнять там будет некому.
Комбат глянул как-то презрительно, а потом, сощурив умные глаза, с улыбкой спросил:
- А ты бы, имея такого комбата, стал бы на их месте сейчас пить или драться?
Замполиту самому даже смешно стало.
- Да нет, конечно. Но ведь то я, я с детства очень смирный был...
- А как же ты, такой смирный, в разведбат попал? – с хтрой улыбкой спросил комбат.
Замполит непонимающе посмотрел на него.
- Да ладно, это я шучу, да и не волнуйся зря, за свои ошибки я всегда сам отвечаю... Но будет все нормально. Они даже помирятся. Труд – он чудеса творит. Ты мультик про Карлсона видел? – уже по-детски широко и добродушно улыбаясь, спросил комбат.
- Ну видел...
- Помнишь, что там Карлсон говорил?
- Что?
- Что он лучший в мире укротитель домоуправительниц.
- Ну и что?
- А я лучший в мире укротитель пьяниц и примиритель драчунов. Знаешь, сколько их прошло через меня, через мою школу? И ничего, никто не умер, не обиделся. Еще и письма с гражданки с благодарностью пишут. – И не ожидая, что скажет замполит, и какая будет его реакция, тут же развернулся резко и пошел в сторону штаба, командуя на ходу:
- Дежурного по части, ко мне!
Замполит завидовал и авторитету комбата, и даже его своеобразному стилю в службе. Иногда эта зависть была белой, а иногда и черной. Получалась какая-то серая, а значит, все равно нехорошая зависть. Глядя вслед комбату, он с глубоким вздохом и сожалением произнес:
- А мне почему-то солдаты не пишут...
Машина прапорщика Галиева стояла у столовой. Увидев Дьяконова и Березина, он нетерпеливо замахал им рукой:
- Быстрей в машину, а то комбат еще что-нибудь придумает. И так загрузмл работой на неделю, когда только я все успею?
Ребята прыгнули в кузов и машина помчалась.
Подсобка от части была в шести километрах, и они долетели быстро. Открыв дверцу, прапорщик крикнул:
- Прыгай!
Машина тут же тронулась, и уже на ходу он им кричал:
- Ребята вам все объяснят, и пусть бегут в часть, комбат их ждет.
Ни в машине, ни по дороге к свинарнику, маячившему впереди, друзья не проронили ни слова. Вчерашняя обида еще не прошла у обоих... Поздоровались за руку с товарищами по несчастью. Они здорово похудели здесь, стали какие-то тихие, пришибленные. Попавшись два месяца назад комбату за пьянку, они проходили здесь безвылазно «навозное перевоспитание». Виделись с ребятами из батальона только в «банные» дни. Когда они прикуривали от сигареты Дьяконова, от их голов так разило свиным навозом, что его чуть не стошнило.
- Да здесь шести человек мало, - возмущались ребята. – Мы втроем не успевали, особенно в первое время. А он вас двоих... Он что, совсем озверел, что ли?!
Когда же они услышали, что комбат дал 45 минут на дорогу, и что это было уже давно, они, сделав круглые глаза и замолчав на полуслове, бросились вон из свинарника. Уже вдогонку Березин крикнул им:
- А что тут делать-то?
- Навоз убирайте, жрать мы им уже давали, Галиев все объяснит! – крикнули им на ходу бывшие свинари. А новые пригорюнились. Вдвоем на такой бесконечно длинный свинарник?.. Действительно, озверел!
Докурив в полной тишине свою сигарету, Дьяконов пошел погулять по двору, знакомясь с подсобным хозяйством снаружи. Березин же наоборот, зашел в свинарник поглядеть на живность. Он был городской парень и свиней-то, собственно, вот так близко видел впервые. Внутри в свинарнике оказалось «тоскливо». Скользко, душно, темно, вонь, мухи, и почему-то улыбающиеся рыла свиней. «Боже! А какие есть здоровенные! Кабаны, наверное? А может, и хряки, черт их разберет... А навалили-то – кошмар! Что эти свинари, сутки не убирали, что ли? Вообще-то нет. Вон, из них постоянно льется. То оттуда, то отсюда... «Ну, комбат! Ну и комбат!» Других слов он просто не находил сейчас. А уж любимая их с Дьяконовым поговорка, мол, «ерунда, прорвемся», вообще и на ум-то не приходила...
Володька Дьяконов ходил по двору кругами потому, что его мутило. Чача, видно, дрянь была. Да и выпили, конечно, много. Но Березину-то хорошо. Он всю ночь в туалет блевать бегал. И теперь, как «огурец». Он всю жизнь хитрый! Иначе не стал бы ефрейтором.
«Ну, что напоролись, - ладно», - думал Дьяконов. – «Даже то, что попались – «ерунда, прорвемся...» Ну вот как до драки у них могло дойти? Вот что уму непостижимо!» Ведь, действительно, они были настоящими друзьями. Познакомившись в «карантине», еще не успевшими принять присягу, они сразу же подружились. Ведь они были земляками. Из одного города. А ведь земляк в армии – это что родной. Они сразу потянулись друг к другу. Более молчаливый, «себе на уме», исполнительный и несколько медлительный Сережка Березин, и не унывающий, юморной оптимист Володька Дьяконов. Они упросили лейтенанта Рогова, чтобы взял во взвод не одного из них, как хотел, а обоих. И он пошел им навстречу. «Молодыми» все тяготы делили пополам. Конфету не могли съесть друг без друга. Мечтали и после дембеля работать вдвоем на одной машине «дальнобойщиками». И вот – на тебе! Отметили 100 дней до приказа! Эта дата – 100 дней до приказа о демобилизации – прошла еще 10 дней назад. В армии существует неписаный закон отмечать этот день старослужащими, как самый большой праздник. Их опытный комбат в этот день заставил даже ночевать офицеров в подразделениях. И этот праздник прошел в батальоне тихо и незаметно, без «ЧП». А тут им с Березиным выпала возможность задним числом отметить эту торжественную и такую долгожданную для них дату. Наконец вырвались на свободу. В гаражных боксах были одни. Часовой только, да дежурный прапорщик-пьяница на КПП. Комбат же уехал за чем-то в город. Все складывалось как нельзя лучше. Дали денег «прапору» на литр водки. Он послал своего бойца, а тот принес почему-то три бутылки чачи. Одну бутылку прапор забрал себе, а две отдал им. Это он выгадал на дешевой чаче, чтоб больше ему «дури» досталось. А если бы пили водку, глядишь, и не было бы «ЧП». В боксе они устроились поудобнее в кабине машины. Открыли банку с холодной кашей, лучок порезали...
Выпили по одной, по другой и – «окосели»: не пили-то давно... Стали гражданку вспоминать. Часовому налили... Березин что-то про девчонок врал, а сам ни с одной и дела не имел еще. Уж он-то, Дьяконов, в этом опытный, он сразу его на место поставил. Ври действительно, где хоть что-то знаешь. А где уж нет, так вранье нескладное получается.
Потом Березин все ворчал, придирался. И кончилось тем, что когда Дьяконов пролил его последнюю порцию, он разбил ему губу (здесь комбат угадал). Ну, и получил за это, конечно. Правда, орудовать пришлось только левой, в кабине неудобно. А Березин, как баба, схватил его за волосы и об руль, обрадовался, что за рулем он, Дьяконов, сидел. Если б не руль, синяков бы было больше у ефрейтора – это точно! И если б он, дурак, не схватил лопату, уже как из кабины выскочили, и пьяный часовой, тоже дурак, не вызвал караул по тревоге, никто бы ничего и не узнал... Начальник караула позвонил лейтенанту Рогову – они «кореша», учились вместе в военном училище. Командир же взвода вообще у них душа-человек. Провел их потихоньку, как стемнело, в казарму. И приказал спать и не шататься по взводу. Хотел, чтоб было «шито-крыто». И в строю их прятал в задних рядах. Но... Ничего не вышло, утром комбат уже был в курсе всех событий. И откуда он только всегда все узнает? Над этим уже не один призыв ломал голову...
Березин тем временем остановился напротив самого огромного кабана. Тот лежа смотрел на Березина, как-то независимо и даже вызывающе. Это задело Березина. Тем более настроение и так дрянь, хотелось сорваться на ком-нибудь.
- У! Сволочь! Разлегся! Не беспокойся, Гад! Скоро тебя зарежут! – «успокоил» его со злорадством Березин.
А Гад и не думал беспокоиться ни о чем. Это был местный философ, и, глядя на Березина, думал наверное, что от судьбы не уйти никому. И еще неизвестно, кто из них уйдет из жизни первым. Вообще он был, похоже, и непробиваемым флегматиком. По нему ползали с полсотни мух, а он как будто и не замечал их щекотки. Кстати, Березина он тоже воспринимал как муху, «только, мол, побольше, да жужжит погромче».
В довершение того, что он полностью игнорировал и презирал Березина, он с удовольствием испражнился, не вставая : «Получи, мол, за Гада, тебе и убирать».
Березин стал искать глазами, чем бы огреть этого наглеца. Но кабан вдруг неожиданно и так громко чихнул, что Березин вздрогнул, и вздрогнул не только от неожиданности, он почувствовал на щеке слюни кабана. От бессилья, бешенства и злобы, вытирая слюни ненавистного скота, он только смог произнести, качая сокрушенно головой:
- Ну, комбат! Ну и комбат!..
При слове «комбат» кабан почему-то вскочил и отошел подальше от Березина.
Скрипнула дверь. Это вошел, наконец, Дьяконов. Значит пора приступать к работе. Носилки с лопатой уже лежали у входа в первый загон. Открыли калитку, молча вошли вдвоем и... И тут началось! Свиньи пихали их мокрыми рылами, обтирались о них грязными боками, норовили залезть в носилки с навозом. Ребята били их и выходило еще хуже.
Началась та изнурительная, грязная и тяжелая работа, которую обещал комбат. От загона к загону, носилки за носилками. Оттуда с навозом, туда с сухими опилками, которые тут же начинали превращаться снова в навоз. Десять носилок – перекур. Десять носилок – перекур. Десять носилок – снова перекур. И работа, и перекур – все в полной тишине, без единого слова. И так полдня...
Перепачкались с ног до головы, устали, обед не везут, а жрать хочется. Похмелье все давно уже выветрилось вместе с потом. Надоело все, даже злиться. Наконец, последний загон очищен. Заглянули в первый и... чуть не сели на пол оба! Он был грязнее, чем утром! Ждать нельзя, надо снова приступать к работе. Ведь в армии не бросишь все, не убежишь куда глаза глядят. Есть в армии волшебное слово – «Надо!» Оно заставляет откуда-то браться силам, которых вроде уже и быть не должно, и терпению, которое давно закончилось. Никогда не устает только подсознание солдата гнать время. На это не нужны волшебные слова. В армии, наверное, только этим все и занимаются, что гонят время. И когда хорошо, и когда плохо. И бодрствуя, и во сне. Оба они в глубине души надеялись все-таки на то, что, так как они «спецы» – шофера, комбату без них не обойтись. И каждый в душе рассчитывал, что выдернет он отсюда именно его. И оказались правы оба.
К вечеру приехал прапорщик Галиев, привез холодный, но уже и ненужный обед.
- Вот, ребята, полдня провозил зря, все не мог доехать до вас, то то, то се... А сейчас комбат на своем УАЗике остановил – велел вам в часть прибыть. Там в столовой и пообедаете и поужинаете заодно.
- А зачем в часть, товарищ прапорщик?
- Он не докладывал. Доедете на моей машине и сразу к нему, а сюда опять пришлите «троицу». Да не забудьте, а то ночевать мне здесь придется.
В машине они ехали опять молча, хотя обида и прошла. Но молчали больше из-за упрямства. Никому не хотелось идти на примирение первым. Даже какой-то спортивный азарт появился: не проговориться. Доехали быстро, но к комбату в таком виде не покажешься. Забежали во взвод, умылись по-быстрому, сапоги помыли-почистили, застегнулись, подтянулись, и только потом бегом к нему в кабинет. Дорогой напрасно оба ломали голову над тем, что придумал комбат, и почему опять захотел видеть их вместе. Постучали в дверь его кабинета.
- Разрешите войти?
- Входите.
- Товарищ майор, ефрейтор Березин и рядовой Дьяконов по вашему приказанию прибыли! – доложил старший по званию Березин.
Майор внимательно осмотрел их с ног до головы. Потом поморщился:
- Фу! Дьяконов, открой форточку!
- Есть! – бросился исполнять приказ Дьяконов.
Комбат же показал им жестом, чтобы встали подальше. Он опять «чудил».
- Ну, что?.. Сала хотите?
- Хотим, - вырвалось у простодушного и голодного Дьяконова.
- Ну, - рассмеялся комбат. – Я знал, что вам там понравится. Это хорошо. Вот когда вы на сало, свинину, даже на колбасу смотреть не сможете, вот тогда я пойму, как вы устали на этом свинарнике. И тогда, может, вас пожалею и заберу оттуда. А пока – там ваше место.
«Ну и дурак этот Дьякон», - подумал в сердцах Березин. – «Еще за двоих берется отвечать».
- Сейчас же, - продолжал комбат, - просто представился уникальный для вас случай и от свиней отдохнуть, и доказать, что вы все-таки разведчики и не зря потеряли здесь два года своей жизни. Дело вот в чем, воины. Пришел приказ из штаба дивизии. Завтра в 10.00 на дивизионном плацу – общедивизионный смотр. Весь батальон занят подготовкой к нему. Только два в батальоне на данный момент бездельника – это вы. Показывать с фингалами вас ни на каких смотрах нельзя. Это исключено! А потому спецзадание придется выполнять вам. О нем должны знать только трое. Вы и я. Ни замполит, ни один солдат – это военная тайна. Дело вот в чем. Вчера, когда вы пьянствовали, ваш комбат ездил в город, конечно по служебным делам, но вас это не касается. По дороге в часть, возвращаясь обратно, я нашел целую гору кирпича. Поясняю. Какой-то удалой молодец, удирая от ГАИшников, освобождаясь от погони, высыпал на дорогу целый КАМАЗ силикатного кирпича. На глаз – тонн восемь будет. Сам сумел скрыться. Наверное, в разведчиках служил парень. На этот кирпич гаишники-жулики глаз уже положили. И видят его уже в виде собственного гаража или дачного домика. Это несправедливо!.. Кирпич должен быть у нас! Мы же его подарим нашей подшефной школе. Скоро осень, а там – зима. У ребятишек опять будет холодно. Дети будут простывать. Они же постоянно дверями хлопают, бегают туда-сюда, и помещение выстуживают. А из этого кирпича мы им сделаем пристрой. А в нем хоть еще две двери ставь. Пока одна открыта, вторая закрыта. Экономия тепла. Соображать надо! Но это планы. Кирпич пока лежит на дороге. Ставлю задачу! Поедете вот на этом «Урале», - и он кивнул на стоящую за окном, вечно дежурную, все повидавшую машину. На обратном пути тент задрайте, чтоб кирпич не было видно. Бак заправлен – но в меру, только на дорогу туда и обратно. Рукавицы найдете на сиденье. Дневальный поднимет вас в 24.00. В 00.10 вы должны выехать через КПП – «Южное». Кирпич вас ждет сразу за кольцом по дороге в город, за участком серпантина, ну вы оба знаете. Его никак не миновать. Там сейчас одностороннее движение. Кирпич гаишники немного сдвинули в сторону. Шофера мучаются, надо им помочь. Ночью, знаете, машин почти нет. «Урал» ставьте под загрузку со стороны кювета, он позволяет, перпендикулярно дороге. Никаких фар не включать. Все половинки собрать дочиста. Чтобы гаишники посчитали, что кирпич им приснился. В 7.00 «Урал» должен стоять перед окнами моего кабинета и я должен слушать ваш доклад. Восемь тонн для двух начинающих алкоголиков – это пара пустяков. Если спецзадание будет выполнено, батальон завтра будет смотреть «Бриллиантовую руку». Без вас, конечно... Если задание провалите, будет смотреть «большую фигу». Но это опять между нами... Никто ничего не должен знать! За рулем будет Дьяконов, у него глаза лучше сохранились. Березин за старшего.
- Задача ясна? Вопросы есть? Вам двоим сейчас «отбой». Отдыхать шагом марш!
Ребята бегом бросились в столовую. Уже восемь вечера. Надо успеть и поесть, и отдохнуть... Повара им наложили «заслуженные» «стариковские» порции. Они наелись до отвала. Но не успели голову вроде до подушки донести, а дневальный уже толкает. Они поставили этому наглому «молодому» по «пиявке» (для профилактики) и – бегом к машине.
Тело все ныло. Проклятый свинарник! Проклятая чача! Проклятый кирпич! Проклятый комбат! И когда это все кончится? Постукали ногами колеса и скорей в кабину. Ночью холодно, бросает в дрожь. Но восемь тонн кирпича скоро согреют. А у комбата где восемь, там и десять... Зря что ли «Урал» подсунул. Ну ничего, уговаривали они себя оба – прорвемся! Ведь все-таки были ребята с характером.
«Повезло», - думал Березин, - «Не мне рулить». Во-первых, он не любил эту дорогу, особенно участок серпантина вдоль скалы, хотя и широкая дорога и заграждение есть – все равно жутко. Уж больно высоко над пропастью. Дьякон же – «водила» классный. На дороге ему Березин доверял больше, чем себе, поэтому как только миновали КПП, он спокойно и с наслаждением уснул.
«Везет же этому дурню», - думал с завистью и раздражением Дьяконов. – «Лучше бы он мне синяков наставил, спит без задних ног, старший нашелся! И как это комбат не лишил его этой хилой лычки, наверное, просто не заметил ее у него на погонах».
«Туда, - переключил свои мысли он, - дорога в гору. Это налегке порожняком хорошо. А обратно груженые под горку опять легко покатимся».
Он курил одну за одной, потому что очень хотелось спать. Если б не ссора, разве дал бы он ему так безмятежно дрыхнуть. «А этот, смотри, храпит и даже слюну пустил от удовольствия. Вот «пентюх»!
Наконец фары осветили белый кирпич. Он развернулся и врезался задними мостами в гору кирпичей, поставив машину, как велел комбат.
«Умный все-таки мужик! Все предусмотрел», - похвалил его Дьяконов. Машина движению не мешает. Ее почти не видно. И кирпич будет катиться вперед, а не застревать сзади кузова. И бензину в обрез – никуда не мотанешь.
Дьяконов глянул на Березина, тот продолжал сладко спать. Тогда он с удовольствием со всей силы надавил на клаксон. От резкого, в полной ночной тишине, звука, Березин вскочил, как бешеный, раскрыв во всю ширь ничего не понимающие глаза и завертел головой. Он был так смешон, что Дьяконов, чтобы не рассмеяться, выпрыгнул быстрее из кабины. За ним медленно и с неохотой выполз заспанный Березин.
Как и положено в армии, перед любой работой сначала покурили, опять, конечно, в тишине. Дьяконов, как всегда, первый закончил перекур и первым бросил первый кирпич.
«Лиха беда – начало!» Кирпич за кирпичом. Сотня за сотней. Руки виснут, как плети, глаза закрываются. Кирпич не попадает, не долетает до кузова. До семи не успеть, это уже стало ясно, когда загрузили примерно половину. Тут еще мелкий дождик заморосил, он быстро смочил и без того гладкий кирпич, и он стал еще и скользким. Хотелось бы завалиться в кабине без задних ног, плюнуть на все! Мало, что еще комбату в голову взбредет!
«Чужими руками хорошо жар загребать», - ворчали они про себя. Но про себя-то все можно. А руки продолжают бросать и бросать. Ноги продолжают держать, а спина разгибаться и сгибаться.
Сам себе солдат порой удивляется, неужели он это сделал, неужели он это совершил. Да! Что не по силам солдату, то не по силам уже никому!
Наконец, машина загружена. И, конечно, с опозданием. Уже восьмой час. Дождик прошел. Рассвело. Появились редкие машины. Они еще раз обошли вокруг, половинки вроде все собрали. А четвертинки гаишникам, чтоб не обижались. Сейчас Березину было искренне жаль Дьяконова. Трудились вместе, вместе не спали, вместе устали до изнеможения, а ему еще и машину вести. Оба курили одну за другой, оба, чтобы не уснуть. Дьяконов за рулем, а Березин - из солидарности с ним. Но все же, все же – Березина сон сломал. Он уснул. И приснился ему его родной город. Будто идут они строем, всем его взводом. Рядом Дьяконов, как всегда. Но даже во сне Березин помнил об их ссоре.
«Ах, - подумал он, - вот бы по родной улице мимо дома его строй провели». И, как это и бывает во сне, заворачивают они на его родную улицу. А вон и дом его скоро уж будет. Когда они близко подошли, Березин не выдержал и на радостях показал его Дьяконову. «Смотри, вон мой дом, будешь знать, где я живу. Может, маму сейчас в окне увидим?»
«Разговорчики в строю, Березин!» – услышал он строгий голос комбата. Во сне именно он вел их взвод.
Когда же он увидел свои окна на первом этаже, то был поражен. Оба окна, выходившие на дорогу, были заколочены досками – крест-накрест. У него тревожно забилось сердце. «Почему? Но почему?» Он даже остановился. А взвод шел. Напуганный Дьяконов тянул его за рукав и кричал:
«Сергей! Сергей!»
Березин проснулся и действительно Дьяконов тянул его за рукав и кричал:
- Сергей, ну проснись же! Сергей!
- Ты че орешь? – спросил испуганный Березин, уже замечая, как стремительно мчится их машина по серпантину!
- Ты че так разогнался?!
- Тормоза отказали!
- Как?!
- Так вот! – Он надавил на безжизненную педаль тормоза – никакого эффекта! Тормозной шланг, что ли, лопнул?!
Из-за скорости и массы машины, а также потому, что поворот забирал вправо, их постепенно выносило на левую встречную полосу. Они мчались уже вдоль самого заграждения, вдоль края пропасти!
- Прыгай, Сергей! – крикнул Дьяконов.
- Один – нет! – злобно ответил Березин. – За кого меня принимаешь? – И с силой ударил кулаком по кнопке, застопорив замок своей дверцы.
- Дурак! Оба улетим!
- Прорвемся, Дьякон! Как всегда! Ты сможешь! Ты вырулишь! Не можем же мы вот так глупо... Перед самым дембелем... Только бы не было встречных машин!
«Только бы не было встречных!» – молили оба про себя.
Дьяконову нельзя было отпускать руль, поэтому Березин стал сам давить на кнопку клаксона, чтобы предупредить встречных, если такие будут... Машина мчалась все быстрее!
Чего они оба так боялись – то и случилось. После поворота, впереди, замаячил голубой ПАЗик, они знали этот автобус. Он возил каждое утро детей военных в школу. ПАЗик, уже предупрежденный, остановился. Прижался как можно ближе к заграждению, освобождая им дорогу, и в напряжении замер. Все бы правильно, но только не в их случае. Им на свою сторону не вырулить. Они не впишутся, обязательно заденут и сшибут автобус в пропасть. Мокрая дорога усугубляла дело. О себе ребята уже не думали. Они прокручивали все варианты, и выход был единственный – уходить в пропасть! Но и это сделать правильно было непросто. Они шли плотно вдоль заграждения, если неправильно делать маневр, их могло дотащить до автобуса. И все равно смести его в пропасть. Ни секунд, ни метров уже не оставалось, надо было что-то делать!
Березин не испугался, но растерялся, и только надеялся на Дьяконова. Дьяконов, облизав сухие губы и выдохнув с шумом воздух, решился на тонкий и сложный маневр. Рассчитать и подсчитать все было невозможно, да и некогда. Он действовал интуитивно, положение было как на бильярде, где нужен порой тонкий, не поддающийся расчету, но лишь интуиции и просто удаче, удар. Он чуть-чуть повел руль вправо и тут же влево, и снова прямо. Снова вправо, и уже окончательно влево. Под более тупым углом и точно между бетонными столбами они наскочили и пробили своей разогнанной массой заграждение в пяти метрах от ПАЗика. Его даже качнуло волной воздуха. «Урал» завис на какую-то долю секунды в воздухе...
«Прорвались!» – радостно кричали в кабине ребята в этот миг. В последний миг своей жизни...
«Урал» полетел «копьем» вниз.
Секунды смертельного полета... Удар!!! Удар двойной! Ребята попали словно под гигантский молот на наковальне. Даже все до единой капли крови, брызнувшие веером во все стороны, успели поймать на лету и придавить своей тяжестью кровожадные кирпичи. Но и среди них от такого падения не осталось ни одного целого. Рама с колесами отскочила далеко в сторону, кабина, смятая и искореженная, стала для ребят саркофагом, а кирпичи – могильным курганом...
Водитель ПАЗика доехал до кольца на очень маленькой скорости, под впечатлением аварии, так же осторожно проехал назад по серпантину и до самого КПП. Сообщил дежурному по части вкратце, что видел и где все произошло. Потом уже повез детей в школу, держа машину подальше от края пропасти, чтобы ни детей не пугать, ни себя.
Примерно через час рота солдат, вооруженная ломами и лопатами, возглавляемая комбатом, добралась ущельем до места падения машины. С ними уже были представители из военной прокуратуры, штаба дивизии и врачи.
Наверху стоял ПАЗик, на том самом месте, откуда он наблюдал за аварией. ВАИшники колдовали с рулетками, замеряя и расшифровывая следы «Урала».
Комбат за время пути по ущелью неустанно клял себя за эту авантюру с кирпичами. Полностью в случившемся винил только себя...
Водитель ПАЗика сообщил, что машина неслась и сигналила, будто находившиеся в кабине были пьяны. И виляла, как будто они пытались вырвать друг у друга руль.. Неужели снова напились или подрались? Или и то, и другое? Неужели этот тучный, хитрый замполит оказался прав? Так какой же он тогда комбат? Он просто самоуверенный бездарь! Это ему только свиней и можно доверить, а не живых людей. Этих сложных, еще не сформировавшихся молодых ребят, совсем еще мальчишек. Он где-то ошибся, что-то не доглядел, не додумал. А ребят уже нет в этой жизни!
«Замполит, конечно, уже строчит рапорта. И сегодняшним, и вчерашним числом. Рапортует, что предупреждал. Что ругаюсь, мол, матом. Что перегружаю солдат. Что он ничего не знал о кирпичах. И ведь все -–правда!» Конечно, комбат был не первый день в армии. Он знал, его служебная карьера полетела к черту! Что он уже не комбат. И, наверное, даже не майор! Но не это занимало его сейчас. Этим его не сломить. Его угнетало сейчас только одно. Что он сгубил две ни в чем не повинные, доверенные ему жизни. Как он посмотрит в глаза их родителям? Что им скажет? На гауптвахте они были бы живы и здоровы, а он послал их воровать кирпич. Впервые в жизни, этому сильному и непьющему человеку хотелось напиться. Он опять вспомнил о пьянке и драке ребят. И ему тоже захотелось набить кому-нибудь морду, хотя бы замполиту, раз уж себе невозможно. Хотя бы за то, что он оказался прав... Комбат курил одну за одной, то глядя наверх, то на курган из кирпичей. Солдаты разбирали кирпичи осторожно, как будто ребятам под ними могли причинить боль.
Где-то в глубине души комбат лелеял надежду, что вот-вот по какой-то причине снимут хоть часть давящего на душу груза. Ведь кирпич-то они загрузили, ведь вот он – весь тут, все восемь тонн на его опытный глаз. Ведь пьяные они бы его не смогли загрузить. Да и руль дергать не должны друг у друга – ведь шофера оба... Такого бы и пьяные не допустили...
Наконец его позвали солдаты, потихоньку и не по уставу, а по имени-отчеству. Они что-то нашли. Он подошел с тревожно бьющимся сердцем. Сначала не понимая, напряженно вглядываясь в кроваво-темное месиво с обрывками одежды, виднеющимися из-под кирпича. Потом глаза, привыкая постепенно к крови, различили две разбитые, искореженные, с висящими лоскутками кожи, правые кисти рук, крепко вцепившиеся друг в друга. Даже такой мощный удар не смог разжать их предсмертное дружеское рукопожатие... Комок подкатило к горлу комбата, от жалости и других переполнивших сейчас его сердце чувств. «Они пожали друг другу руки... Значит, не было ссоры. Значит, наоборот, они помирились перед лицом смерти. Значит, все-таки они ее с открытыми глазами встретили, без паники – как мужчины». Слезы подступили к глазам комбата...
Нет, не он – лучший в мире примиритель. А – ОНА! Но зачем? Зачем людям ссориться, обижаться, драться и... воевать? Чтобы пришла ОНА и так страшно наконец примирила? Никогда ему – насквозь военному человеку, еще не приходили такие мысли. Скупые комбатские слезы уже катились по щекам. Он отошел в сторонку, стесняясь не своих солдат, а посторонних офицеров. Сейчас он тоже гнал время. Скорее! Скорее! Скорее бы все выяснилось точно, почему это произошло. Сам-то он уже догадывался, но нужны были подтверждения ВАИ...
Поздно вечером он сидел, глядя тупо от усталости, переживаний и водки, на телефон. А его друг из ВАИ все не звонил. Наконец звонок:
- Алло. Михаил. Только сейчас мне сообщили первые выводы по аварии. Следы протекторов «Урала» показали, что скорость увеличивалась по инерции, только исходя из массы машины с грузом и уклона спуска, а также первоначального разгона. У них отказали неожиданно, причем на самом начале серпантина, тормоза. Тормозной шланг лопнул – это показал и осмотр машины. Далее. По всем нашим предварительным прикидкам, в тот момент, когда они увидели ПАЗик, любые их действия привели бы обязательно к столкновению с ним. Было, в принципе, два варианта. Попробовать уместиться по своей стороне движения. Это было бы тоже сложно. Но исходя из скорости и массы «Урала», а также мокрой дороги, выходит только одно – их потащило бы задней частью на ПАЗик. От удара, по всем расчетам, тот уходил бы в пропасть однозначно! Но гасил бы несколько их скорость и если бы им повезло, они остались бы на дороге, а вскоре уже был бы и подъем... То есть у них был шанс так спастись. Они выбрали второй вариант. Он тоже очень сложный и не понятно даже, как удалось молодому, неопытному водителю его выполнить. Он сделал все четко, хладнокровно и грамотно... Непонятно еще одно. Пассажир мог спастись раз десять. Но почему-то не стал этого делать, даже в последний момент, когда уже было все ясно... Он предпочел, видно, смерть с другом...
Комбат положил тихонько трубку. Сил у него не было больше слушать. Друг не стал его больше беспокоить и перезванивать. Понимал, в каком он состоянии.
Комбат же выпил за упокой души двух друзей. Друзей-героев. Так он их сейчас назвал, слезы снова покатились из глаз комбата. Но сейчас никто не видит. Сейчас – можно. Можно ведь хоть раз и комбату поплакать.
- Ах, ребята, ребята... Ах, воины... Ах, молодцы... Герои вы мои... Мальчишки... Драчуны-алкоголики... – ласково вспоминал и причитал комбат. И вдруг, то ли уже от усталости, то ли от всего пережитого, задал неожиданный, и не к месту сейчас, свой любимый вопрос:
- А если завтра в бой?
И сам себе тут же четко, внятно и уверенно ответил:
- Эти бы – не подвели!!!
А потом меланхолично и тихо добавил:
- Но их уже нет...
Электричка тронулась. «Наконец-то!» – обрадовался белобрысый мальчишка, сидевший у окна. От радости он даже заболтал ногами, пола он не доставал, потому что было ему 10 лет и был он маленького роста. Окна в электричке запотели, на улице – холодно.
Октябрь месяц... Кому как, но нашему маленькому пассажиру Мишке осень нравилась больше всего. А почему? Да потому, что каждую осень, вот уже третий год подряд, он совершал побег. Побег из дома. Сейчас он именно этим и занимался. Он бежал!.. Правда, в этом году поздновато. Целый месяц пришлось уже отучиться в школе. Но он выдержал. В его «деле» выдержка да смекалка, пожалуй, самые важные вещи. А вот вещи, наоборот, не нужны. Бежать надо налегке. Опыт – это все-таки большое дело. Первый раз он бежал, даже захватив с собой зимнее пальто. Ну и что? Оно так мешало ему и так надоело в дороге, что он его просто выбросил. Когда его пороли мать с отчимом за первый побег, то пороли, в основном, за пальто. А отчим, так тот даже перестарался, так бил, что сломал Мишке руку. А потом просил у него прощения и уговаривал, чтобы Мишка никому не говорил, откуда у него на самом деле перелом.
Этот первый отчим вообще был дурак! Напьется – всех колотит – и его, и мать. Трезвый же потом ползает перед ними на коленях... А мать дура! Еще хотела, чтоб он его папой называл. Но Мишка не назвал, как ни упрашивали и как ни заставляли. Папка у него один – настоящий! Он его хорошо помнил. Как же не помнить? Отец занимался с ним, учил играть в шахматы и шашки. Водил в кино, в тир, и катал на санках. Но видели они с мамкой его, в основном, зимой. Потому что был он капитаном на огромном корабле. Навигация длилась с ранней весны до поздней осени. Жили они тогда в Мурманске. Матери такая жизнь не нравилась, и она ворчала:
- Осточертел этот север! Не нужны мне никакие деньги! И что за работа?!. Что за муж такой по сезону, вроде бы и есть, а вроде бы и нет!..
Все к отцу приставала, чтоб ушел с корабля, бросил плавать. Но он не дурак! «Какой мужик уйдет из капитанов?» – думал Мишка. А мать в отместку ему изменила. Был страшный скандал! И они разошлись...
Когда ехали из Мурманска в Самару, мать говорила Мишке в поезде:
- Все равно я не стала бы жить на Севере. Никогда бы я к нему не привыкла. И тебе он не нужен. Тебе витамины нужны, а не мороженая рыба. В Самаре есть все. Там и Волга. Это не то, что Северный .Ледовитый, в ней хоть купаться можно. И перестань хныкать! Папку мы тебе еще лучше найдем! Будет круглый год с тобой играть. Не то, что этот – заезжий, приходящий, приплывающий...
Бабушка их встретила далеко не радостно. Ругала мать всякими словами. А отца Мишкиного, наоборот, хвалила. Говорила:
- Я знаю его, он мужчина хороший, степенный, это тебе лишь бы хвостом вилять, танцульки да гулянки. И в кого ты такая? А о сыне подумала? Чужому дяде он, что ли, нужен? Езжай назад, к мужу, мне вы тут не нужны, у меня – тесно!
И действительно – теснотища! Всего 12 квадратных метров в коммунальной квартире. Потом пришел багаж, мать забрала у отца почти всю мебель, и стало еще тесней. От одной тесноты и тараканов сбежишь. В Мурманске двухкомнатная квартира была и тараканов не было. А здесь, как говорит бабушка, весь город в тараканах. Жалко бабушку, она вскоре умерла. Пока она жива была, еще жить можно было. А как умерла, и пошло, и поехало...
Начала мать ему «папок» выбирать. Первый, который руку сломал Мишке, бык здоровый, огромный детина, но – дурак! Так и сама мать говорила, когда его раскусила. Его еле с милицией выгнали.
Второй был их сосед по квартире: дверь напротив. Бросил жену, тетю Любу, и перешел к ним. Мол, тетя Люба бездетная, загубила ему жизнь, да и жадная она до ужаса.
Но оказалось-то, что жадный он, и еще очень хитрый. Не потратил на них ни одной своей копейки. Но на мамины деньги любил «повеселиться». В конце концов мать и его выгнала, назад, к тете Любе.
Но сосед дорогу не забыл. И как только не было последнего отчима, «№3», дома, нырял к ним. В такие минуты они волновались всегда и спешили, а Мишку просили погулять на улице.
Надоело все Мишке до чертиков. Взял и рассказал последнему отчиму про это. Так он так отделал соседа!.. Потом досталось матери... Потом Мишке от матери, а потом еще от соседа.
- Ну, ладно! – пообещал тогда Мишка соседу. – Ты от меня никуда не денешься, вырасту – зарежу! Клянусь!
И сосед ипугался, Мишка по глазам видел.
«Трус несчастный, - подумал Мишка, - не понимает даже, что пока я вырасту, он уже умрет от старости, да и не будет меня здесь. Я с отцом «в морях» буду».
Третий отчим не бил его, а читал мораль, нудно и не умно, и всегда по пьяной лавочке. Из трезвого слова не вытянешь. А как выпьет, начинает перед матерью выслуживаться (ей нравилось, что он принимает участие в его воспитании).
«Кем будешь?» – передразнивал его Мишка. А сам-то? Только и может, что «копать» или «не копать». И, самое обидное, говорит, что он кормит его, одевает и обувает.
«Козел! Это мой папка его одевает и обувает», - возмущенно думал Мишка. Бабушка говорила, что алименты папка большие на него присылает. А на эти алименты, мать сама сказала, что купили этому дураку куртку и шапку. Он младше матери, она и распинается перед ним...
А ночью Мишке спать не дают. Все скрипят кроватью, дышат и стонут. Слушать противно! Трезвые хоть стесняются, спросят сначала: «Миша, ты спишь?» А пьяным – море по колено. Все – трын-трава! Он уж и уши затыкал, и под одеялом прятался, все равно все слышно. Он даже кричал им несколько раз, чтоб прекратили! Ну и что? Помолчат, затаятся, пошепчутся, и – снова! Ну, как тут не сбежишь?!.
Бегал он раньше перед 1 сентября. Понятное дело, в школу неохота. В этом же году мать уже настороже, сама следит в оба, и настропалила всех -–и школу, и соседей... А Мишка не дурак, ходит спокойно в школу, с пацанами в футбол играет, создает видимость, что в «бега» не собирается. Мать была в отпуске – вот что плохо. И «этот» дома сидел, «временно не работал», с июля месяца. Сидели «на мели» и ждали спасительные Мишкины алименты.
Мишка же тоже именно их и ждал. Не бежать же без копейки. И вот настал такой долгожданный для всех день! Пришло уведомление об алиментах. В их семье, собственно, этот день всегда был праздником. Мать с сумками и паспортом – бегом на почту, а отчим – сразу к окну, на свой любимый наблюдательный пост.
- Мишуня, беги мать встречать, - идет! Помоги сумки донести.
- А сам что, не можешь?
- Поговори еще, сопляк! Мать старается для него, конфет, небось, купила, а он? Дармоед!
«Эх, - подумал Мишка, - если б не мои планы, сказал бы я тебе, но... Но выдержка прежде всего, осталось немного...»
Он в одной рубашке побежал встречать мать и сделал бы это, конечно, и без понукания. Потому что и сметливый был, и добрый, но не любил, когда его к чему-то принуждают. «Ведь должен «чудо» сам бы встречать, ведь Мишке 100 граммов дешевой карамели, а ему-то минимум литр водки, и это только для начала, а дальше как пойдет...»
Мать же, действительно, старалась по-своему для своих мужиков. Желая обрадовать каждого. Она знала, что запас продуктов надо делать сразу, пока есть деньги. И чай, и крупы, и сахар. Поэтому первый поход в магазин был самый продуктивный. Знала она, конечно, свои слабости, знала, что стоит выпить – уже не до запасов. Но изменить ничего не могла.
Львиную долю денег съедали всегда долги, остальные уходили в первые же дни. Потому что при деньгах они вели всегда «веселый» образ жизни. Здесь они были «два сапога – пара». Им никто не был нужен. Они вместе ели, пили, курили и спали – «водой не разольешь».
Мишка помог матери донести сумки, отчим встретил их на лестничной площадке. Какой он был «масляный» в эти первые «сыто-пьяные» дни. Прямо стелился перед матерью.
«Машуня, курицу в морозильник?»
«Машуня, картошку почистить?»
«Машуня, я еще налью? Ну последнюю, Машунь?»
Когда же деньги кончались, он становился совсем другим, молчаливым, ленивым, и грубил, что Мишке, что матери. Мать злила эта перемена, но обижалась она почему-то не на него, а на себя, что нет у нее денег теперь, и что охладел он к ней, и что виновата в этом только она. И пыталась найти деньги, влезая в долги... Любила она его, что ли?..
Знал бы капитан, сколько людей ждут его алименты в далекой Самаре. Только мать начинала освобождать сумки, в дверь их комнаты начинали заискивающе и осторожно стучать. Это соседи один за другим приходили просить денег взаймы. Мать Мишки была в сущности доброй женщиной и не могла отказывать. Поэтому роль «отказника» выполнял отчим. У него разговор был короткий. Просителю он всегда задавал один и тот же вопрос: «А ты мне давал?» Удивленный вопросом, сосед разводил руками: «А разве ты просил?» «А че у тебя спрашивать? – находился быстро отчим. – Ты все равно бы не дал!» И закрывал перед носом у крайне озадаченного соседа дверь. Когда все было выгружено из сумок на стол, Мишка удивленно спросил: «А где ж бананы? В прошлый раз обещала, что с этих купишь».
- Сынок, я же пряники тебе купила, имей совесть.
- Пряники – он любит, - кивнул Мишка в сторону отчима. – А я их терпеть не могу!
- Ты ж всегда любил?!
Мишка буквально задыхался от злости и возмущения, когда мать говорила с невинным видом эту свою любимую фразу: «Ты ж всегда любил?!»
Купит вечно что-нибудь нелюбимое или заведомо ненужное и говорит прямо в глаза: «Ты ж любил, ты ж просил?!»
«А еще обещала витамины...» – с обидой подумал Мишка, вспомнив разговор в поезде. Бананы он ел в Мурманске. Потом один раз бабушка покупала ему. Да пацаны пару раз давали откусить. Многое, конечно, хотелось попробовать. Но мать говорила, что они не богачи.
«Эх, быть бы богачом!» И уносили Мишку его фантазии далеко-далеко. В тот неведомый, сладкий, яркий, розовый с блестками мир. Мир богатства. Став богатым, для начала он, конечно бы, оделся. Купил бы кожаную куртку, спортивный костюм, кроссовки, и подстригся бы коротко под «крутого». Потом купил бы две большие бутылки лимонада, по коробке «сникерсов» и «марсов». Много разных-преразных жевачек. Потом, естественно, много килограммов бананов. И угостил бы мать. Чтоб поняла, что это далеко не пряники. Затем купил бы большущий торт. И резал бы его сам. Всем по огромному кусищу, и себе, и матери, и даже отчиму. Он не жадный. Оставил бы им пачку денег или две пачки. Нет. Две много будет! Обопьются! И помчался бы на самолете или на поезде (на чем, он никак не мог выбрать) на Север к отцу. Зиму бы они отдохнули. А весной – в навигацию! А после, отплавав, можно и в школу. Отец все равно, конечно, заставил бы. Это уж точно. Ведь бабушка говорила, что прежде, чем стать капитаном, он сам много учился. А мне и не обязательно быть капитаном, я бы матросом согласился всю жизнь плавать.
- Мишунь, - хлопнул его по плечу отчим, - садись картошку есть. – Глаза у отчима уже блестели, он довольно улыбался.
«Уже тяпнули, пока картошка жарилась, это у них обычай такой, изучил я уже все их привычки», - думал Мишка. Под картошечку – вторую и третью, так и уйдет первый «пузырь». Потом будет «тихий час». Потом – ужин, за ужином добьют второй. Иногда отчиму удавалось под хорошее настроение и третью выклянчить. «Мол, под кино, Машунь, и чтоб крепче спать...» Мать любила, когда он у нее что-нибудь выпрашивает и подлизывается. Кучу всяких мелких «сладкостей» наговорит. Ей приятно, а Мишке – противно! И никуда не деться, слушай и смотри все их концерты. А в коридор выйдешь – соседи туда-сюда. Еще подумают, что подслушивает. А что подслушивать? Орут все так, что на лестничной клетке слышно. А на улице сейчас холодно. Погода – дрянь. Мишка, поев, встал, включил телевизор. Ничего хорошего. Да и не видно по их телеку ничего. Лампа какая-то села. И уже давно. Лучше бы лампу купили.
А! – махнул рукой Мишка и уставился в окно. Отчим что-то опять о своих приключениях в армии рассказывал. У него, как выпьет, голос прорезается. Орет так, как будто все глухие. Вешает лапшу матери о том, как он застрелил медведя. В прошлые разы это уже были и тигр, и барс. Завтра то же самое про льва расскажет. И как мать может это слушать?!.
Наелись, наконец-то, сели играть в карты. Тоже любимое их занятие. Мать хоть играть умеет и карты помнит. А этот... Только хлопать по столу ими может. Мужиков позорит, всю дорогу проигрывает, все время – «дурак». Только под конец уже, видя, что он из себя выходит, мать поддается ему пару раз. А он доволен, думает, сам сообразил. Мать с ним, как с маленьким нянчится.
Нет! Надоело это все! Бежать надо, бежать! Бежать из этого дурдома!.. В любую погоду и как можно скорей!..
Наконец, наигравшись, мать с отчимом прилегли отдохнуть.
«Намаялись, бедные! – подумал Мишка. – Что-то долго сегодня они сражались, наверное, водка слабая попалась».
У Мишки тоже глаза слипались и зевота замучила, но он гнал сонливость прочь. В электричке будет время выспаться. До Тольятти два часа ехать. Услышав храп, он осторожно взял мамину сумку.
«Не чужое, свое беру!» – успокаивал он свою совесть. Открыл ее, взял старый, потертый кошелек, раскрыл и – обомлел! «А где ж деньги?» Он пересчитывал их несколько раз, но от этого их не прибавлялось. Всего 18 штук. Пять он оставил им на хлеб. 13 взял себе. А ведь он мечтал купить в Москве билет на поезд, и ехать как человек. Что ж теперь-то? А! Ладно, может, в дороге найду. «Будет день, будет пища», - вспомнил он поговорку. Не откладывать же побег. Он оделся как можно теплее. Взял крепкую брезентовую сумку, положил пару бутербродов, газету для костра, спички в карман и пачку сигарет – на всякий случай. Матери написал хитрую записку.
«Мам, не беспокойся. Я поехал к тете Маше, на выходные. Че-то соскучился. Приеду в воскресенье поздно вечером. Деньги взял я. На дорогу и на гостинцы. Михаил».
«Ловко я пустил их по ложному следу», - думал Мишка на перроне, поджидая электричку. Билет он уже купил, и еще пару жевачек, чтоб не скучать. Было холодно, пока ждал электричку, и то уже продрог. А ехать-то на Север. Нет, лучше не думать о холоде. Мишка волновался, пока электричка не тронулась. Так и ждал, что вот-вот появится мать, схватит и сорвет его планы. Слава Богу, он уже едет. Первая часть побега удалась, все ничего, только денег маловато. За окном уже темно. А в вагоне тепло, светло и уютно. Незаметно для себя, Мишка уснул. Но скоро, сквозь сон, услышал:
- А на мальчика есть билет?
Мишку как током ударило. Это ревизоры пока не разобрались, с кем он и почему один. Он вскочил и, протянув билет мужчине в форменной фуражке, затараторил:
- Есть, есть, есть билет.
Ревизор, пробив его билет, двинулся дальше. Так приятно, когда проверяют билеты, а он у тебя есть. Мишка видел, как все, у кого есть билет, неторопливо, с достоинством и важностью, протягивали свои билеты для контроля. «Вот, мол, мы какие, не какие-нибудь там, а именно такие вот, какие есть сейчас – добропорядочные, дисциплинированные граждане!»
Ревизоры выявили все-таки и безбилетника, и повели с собой. Почему он не взял билет? Да просто у него, видно, нет денег. А ехать-то надо. А раз денег нет, то какой же с него штраф? И потому его сейчас просто высадят из электрички, на первой же остановке. В холод, в ночь, далеко за городом. Мишке жалко было парня. Он представил, как его самого высаживают из поезда «Москва – Мурманск», где-нибудь в тайге или тундре... Жуть!.. А вагону интересно и любопытно. Даже оглядывались с ехидными ухмылками. Как будто сами всегда с билетами ездят...
Мишка зябко поежился, натянул петушок на глаза и снова уснул. Кто-то похлопал по плечу:
- Проснись, конечная, приехали!
Из вагона не хотелось выходить. А куда денешься? «Назвался груздем – полезай в кузов». Как выйти на трассу, он знал, дорога уже знакомая. Вот и указатель со стрелкой «На Москву». На трассе стало потеплее не то от фар проносящихся с ревом автомобилей, не то от ходьбы. Что сказать шоферу он уже давно придумал, еще летом. Все гениальное – просто! И Мишкина задумка была проста. Он махнул в очередной раз приближающейся машине и услышал скрежет тормозов и шипение, уже по этим характерным звукам Мишка определил, что это - КамАЗ. Дверь открылась над Мишкой, и в кабине зажегся свет.
- Садись, - услышал он голос с кавказским акцентом.
Хоть и высоковато, но Мишка мигом оказался в кабине. Светло, тепло. И смотрит на него доброе, усатое лицо кавказца, лет за сорок. «И почему все грузины на одно лицо?» – подумал наивно Мишка. В том, что шофер был грузином, он почти не сомневался.
Они смотрели некоторое время друг на друга. Мишка – то в лицо водителю, то вокруг, оглядывая кабину. Кавказец же очень внимательно изучал Мишку, оглядывая с ног до головы. Наконец, он спросил со своим приятным и немного смешным акцентом:
- Когда приходишь в гости. Что говоришь?
Мишка задумался, потом сообразил:
- Здрасте.
- Здравствуй, - ответил шофер.
- А че я, - спросил Мишка, - в гостях, что ли?
- Конечно. Моя машина – это мой второй дом. Здесь я и работаю, и кушаю, и отдыхаю. Могу пригласить кого-нибудь в гости, кто понравится. А кто нет, того выгонять буду.
«Ну и влип я с этим грузином, - подумал Мишка. – Еще с места не тронулись, а уже выгонять собрался. Чем я ему не понравился?» А вслух, неожиданно для себя, спросил:
- Дядь, а ты грузин?
- Дядя, - почему-то грустно вздохнул, выключил свет в кабине, переключил скорость, нажал на газ и они, наконец, тронулись. После уже, как разогнались, он неожиданно продолжил свой ответ:
- А потом грузин...
- Как это, потом? – удивился Мишка.
- Это я тебе после объясню. А вот ты сначала расскажи о себе. Кто, куда ты, и почему решил один ехать?
- Ну, я русский, - начал Мишка.
- Неправильно, - прервал грузин.
- Почему?
- Что русский, надо потом говорить... Ну, ладно. Я тебе позже объясню. Дальше пока рассказывай.
- Зовут меня Миша.
- А меня зовут дядя Шóта.
- Что-то?
- Да не что-то, а Шó-та! Шота Руставели слышал?
- Слышал, - соврал почему-то Мишка.
- Ну вот... Дальше рассказывай.
- Дальше... Короче, я весной сбежал из дома, а теперь возвращаюсь домой – в Москву.
Это и был Мишкин гениальный план. Мол, не из дома он бежит, а наоборот, домой. Грузин посмотрел на него, вздохнул и спросил:
- Зачем сбежал?
- Россию посмотреть.
- Посмотрел?
- Посмотрел. Да холодно уже. И учиться надо. Месяц пропустил. Надо догонять.
- Ай-ай, Миша. Какой ты молодец. Какой сознательный, - он строго посмотрел на Мишку. – Так и хочется тебя чем-нибудь погладить за это...
Мишке стало неуютно. А грузин, помолчав, добавил:
- Врешь ты, Миша, все. А мне обидно, зачем врешь? Лучше молчи, чем врать... Вот скажи, ты есть сейчас хочешь?
- Нет.
- Все правильно. Ты недавно из дома. Из дома ты и бежишь. И бежишь ты от мамы. И живешь не в Москве, и даже не в Тольятти. А где-то недалеко. Бежишь к отцу. А отец твой, скорее всего, где-то на Севере.
Мишка ни разу в жизни так широко не раскрывал свой рот. «Вот это «потом грузин»!» – восхищенно подумал Мишка. Он понял, что врать ему бесполезно. А вслух спросил:
- Дядя Шота, а как ты узнал?
- Дедукция.
- А что это?
- А ты слыхал про Шерлока Холмса?
- Слыхал.
- Ну, так он все запутанные дела распутал методом дедукции. А теперь, Миша, дай слово мужчины, что расскажешь правду. А я даю слово, что раскрою тебе метод дедукции.
Мишке, конечно, и про дедукцию знать хотелось. И очень не хотелось врать этому грузину. Стыдно ему было почему-то перед этим человеком. И решил он рассказать ему всю правду, всю свою жизнь.
И он рассказал – все-все-все! И о Мурманске, и об отце, и о разводе, и об отчимах, и о побегах. О своих обидах, горестях, переживаниях и мечтах, буквально все, что накопилось в его десятилетней душе. Этот первый грузин, с которым он познакомился в своей жизни, оказался и первым человеком, которому он полностью излил свою душу…
Грузин слушал молча, внимательно, не перебивая, только качал головой, стучал по кавказской горячности по рулю и цокал понимающе языком...
После последней фразы, в кабине воцарилась на некоторое время тишина. Наконец, грузин заговорил:
- Да, Миша. Вот сейчас ты говорил правду. Ты сдержал слово. Ты был откровенен со мной, как с лучшим другом. Спасибо тебе, Миша, за откровение. Но за откровенность и я должен ответить откровением. Ты, Миша, будущий мужчина, и должен знать, чтобы стать настоящим мужчиной, надо научиться взвешивать каждое слово и каждый свой поступок. А поступок ты уже совершил. Ты совершил побег. Третий. Это уже серьезно. Он, этот поступок, Миша, может иметь такие последствия, о которых ты еще и не подозреваешь. Тебе плохо с мамой. Это и произнести-то трудно. У отца же, ты думаешь, тебе будет хорошо. Так? Но вот именно в этом и должен проявиться характер мужчины. Мужчина должен быть не там, где ему лучше, или где ему хочется. А там, где он нужнее. А где он нужнее? Совесть... Совесть, Миша, всегда, всегда подскажет. А, если нет совести? Ты можешь спросить, что тогда? Да, Миша... Примеров много, когда живут и без совести. Но знай, Миша, что без совести кончается мужчина и человек. Кончается жизнь. Это тени, кто их вспомнит? Прожить жизнь только ради себя – это не жить вообще. Вот давай, подумаем вместе. Ну, добрался ты до отца... Ну, даже взял он тебя в плаванье... Как ты думаешь, а что будет с мамой?
- А че с ней будет? – удивился Мишка. – Да им еще лучше будет, я не буду им мешать, ругать их за пьянку.
- Вот именно! – поднял палец вверх грузин. – Им никто не будет мешать – раз! Ты бросил мать, как предатель, для нее это большое горе и стыд перед людьми – два! Вам с отцом, двум мужчинам, и без того сильным людям, будет вместе легче – три! А ей, слабой женщине, еще тяжелее – четыре! Как после этого ты будешь спокойно путешествовать по морям? – пять! Знаешь, когда человек может быть счастливым? Только тогда, когда совесть чиста! Когда-то, Миша, я подарил свою заветную мечту своим братьям, а себе оставил чистую совесть. Слушай, Миша, теперь мою жизнь. Мне, Миша, в отличие от тебя, очень повезло. Мои родители не расходились. У нас это не принято было, тем более – в селе. Мой отец был – великий человек! Он был шофер. Да, Миша, и шофер может быть великий человек. Только недавно до меня дошел смысл его слов. Он говорил мне: «Шота, сынок, запомни на всю жизнь, сначала ты должен быть человек, потом мужчина, сын, брат, отец, и только потом – грузин». Вот почему я сказал тебе, Миша, что я «потом грузин»... В Грузии война! Грузин бьет себе в грудь, что он грузин, и стреляет в абхазца. Абхазец бьет себе в грудь, что он абхазец, и стреляет в грузина. А если б думали, как отец. И били бы себе в грудь и говорили: я – человек, я сын, я отец, я брат. Стреляли бы они друг в друга? Зачем тогда стрелять? Вот и ты начал говорить – я русский. А надо всем начать с того, что у нас всех общее. Что объединяет нас, а не с того, в чем мы разные... Мудрый был человек, великий человек – мой отец! Царство ему небесное! Ты, Миша, мечтаешь быть капитаном, а я мечтал быть летчиком. Когда я в первый раз сказал о своей мечте отцу, он долго молчал, а потом сказал: «Красивая у тебя мечта, сынок. Иди к ней настойчиво и упорно! Когда станешь летчиком, я, глядя в небо на каждый самолет, буду думать: «Вот мой Шота, мой сынок летит. Буду провожать самолет взглядом и желать счастливого полета. Хорошо, сынок, молодец! Красивую мечту ты себе выбрал».
Их КамАЗ так ладно, монотонно урчал, и мчался вперед легко, не напрягаясь. Мимо проносились с рокотом автомобили, они неслись в ночь, разрезая яркими лучами черное пространство. А впереди уже зажглась и голубела, и становилась все шире полоска завтрашнего утра. Спать не хотелось. Мишке был приятен спокойный баритон дяди Шоты, его интересный и такой откровенный рассказ о своей жизни. Они, собственно, только познакомились, а Мишке казалось, что знает он его уже очень давно, и грузин этот – даже родной ему человек, ну как «очень старший брат», например.
- Но, - продолжал рассказ дядя Шота, - не пришлось отцу увидеть меня в небе. Он погиб. Трагически на дороге. Какой-то пьяница неожиданно выехал на встречную полосу, прямо перед машиной отца. Отец погиб на работе, за рулем КамАЗа. У мамы уже много лет болели глаза, а от горя она совсем ослепла. Я же в это время учился на 2 курсе высшего летного военного училища. Дома с мамой оставались два брата-старшеклассника – Тэнгиз и Вахтанг. За матерью нужен был уход, а за братьями – присмотр. Чтоб не сбились с пути, не опозорили имени отца. Я написал рапорт, забрал документы и приехал домой. Дома серьезно поговорил с братьями по-мужски, как старший. Поставил перед ними одну только задачу: стать летчиками вместо меня. Отцу бы это понравилось. Все остальное, забота о хлебе насущном, уход за мамой – все взял на себя. Тянул всех, пока они учились. И вот они, Миша, - летчики. Оба летают. Когда я маму выводил в сад и она вдруг слышала самолет, она говорила: «Это мой сынок Вахтанг летит, или Тэнгиз...»
При этих словах у него вдруг зачесались глаза. Он протер их и продолжал дальше:
- Сам же я стал шофером, сел за баранку именно КамАЗа – в память об отце. Я продлил мамины годы до 80 лет, царство ей небесное... Подарил мечту братьям. Сохранил добрую память об отце. Вот поэтому я очень счастливый человек, Миша. У меня любимая жена Вера. Она из детдома. Прекрасная женщина. Она любила мою маму, а мама – ее. Теперь мы живем в Тольятти. Вера родила мне двоих дочерей. И обеих мы назвали Нина. В честь моей матери. Представляешь, крикнешь: «Нина» – обе бегут. Крикнешь опять – ни одна не идет. Весело! А когда Вера родит сына, я назову его в честь отца – Виссарион! Вот так, Миша. Теперь и я тебе о своей жизни рассказал...
Они помолчали опять некоторое время.
- А вот сейчас, Миша, открой бардачок и включи там лампочку.
Мишка открыл.
- Что видишь там?
- Колбаса, хлеб, виноград.
- Вот, бери и кушай. Теперь уж ты точно есть, наверное, хочешь. Сзади, за сиденьем, термос с крепким, горячим, но несладким чаем. А почему несладким, знаешь?
- Почему?
- Потому что чай вкуснее всего пить вприкуску с виноградом. Пробовал?
- Нет.
- Вот ешь пока, а мне налей чайку, только не полную крышку. А поешь, ты будешь пить чай, а я буду курить.
- А ты разве куришь, дядя Шота?
- Курю, когда самое трудное время наступает, перед рассветом. Никотин внимание обостряет. Потому все водилы, Миша, - куряки.
Полоска неба сместилась вправо, стала шире и светлее. А фары машин поблекли. Мишка налил чаю дяде Шоте, а сам с аппетитом набросился на вкусную копченую колбасу. Он вспомнил про свои бутерброды с ливерной колбасой.
- Дядя Шота, а ты че, есть не будешь? А то у меня есть бутерброды.
- Эх, Миша! Если б ты знал, как я люблю угощать людей. Как радуется моя душа, когда кушают мой хлеб. Я знаю, ты тоже хочешь меня угостить, но... Но ты ведь собрался в дальний путь. Бутерброды тебе самому пригодятся. А я не ем специально. Берегу место в желудке. Часов в 11-12 дня я буду проезжать мимо кафе моего земляка. Он угостит меня своим фирменным чахохбили. Такого не поешь даже в Грузии. Ты ел когда-нибудь чахохбили?
У Мишки был полный рот, и поэтому он смог только отрицательно покачать головой.
- Это, Миша, райская пища в глиняных горшочках! – И, хитро посмотрев на Мишку, добавил. – И мой метод дедукции подсказывает мне, что, возможно, ты скоро попробуешь чахохбили.
Мишка вспомнил о договоре.
- Дядя Шота, расскажи, как ты все узнал обо мне. Что я из дома бегу, и что живу рядом с Тольятти?
- Во-первых, - начал дядя Шота, - домой не бегут, а возвращаются очень легко. Ты бы просто подошел к первому милиционеру, и он отвел бы тебя в отделение. Там созвонились, и за тобой либо приехали бы, либо отправили с кем-нибудь. На поезде, без риска, сыто, тепло, с комфортом. По ночам бегут – из дома. Потом ты чистый. Лицо, волосы, руки, одежда. Вид у тебя сытый, не похоже, чтобы ты все лето бродяжничал. Ты ухожен. Рубашка выглажена, ты аккуратно подстрижен, даже ногти в порядке. Это говорит о том, что живешь ты с мамой. В таком возрасте от мамы бежать можно только к папе. Едешь в северном направлении. В Москве ты вряд ли бы жил, из Москвы мама бы и не уехала. Значит, едешь через Москву, дальше – на Север. Не из Тольятти, потому, что ты уехал бы свободно днем, на автобусе продвинулся в сторону Москвы довольно далеко. А раз ты рядом с Тольятти и еще сыт, значит, ты бежишь из какого-то пункта рядом с Тольятти. Я догадался сам, что это Самара, из которой ты добрался на электричке. Потому что подобрал я тебя рядом с вокзалом. Ну как, Миша, метод? Хороша дедукция?
Но Мишка уже не слышал вопроса – он спал.
Проснулся Мишка от громкого длинного автомобильного сигнала. Открыл глаза и увидел, что за стеклами кабины светлым-светло. Машина их стояла на обочине и дядя Шота, видно, тоже дремал, и тоже проснулся одновременно с ним. Посмотрел на часы и проговорил слегка охрипшим голосом:
- Половина девятого. Вот тут, Миша, наши пути расходятся. На Москву прямо, а мне – направо. Михаил, - сказал уже строго дядя Шота. – Я мог бы отвезти тебя в милицию и сдать. Но это было бы не по-мужски. Во-первых, ты возненавидел бы меня, посчитав предателем, во-вторых, ты из-за меня, возможно, невзлюбил бы и вообще всех грузин. Такое бывает, к сожалению. В-третьих, ты бы вычеркнул все, что я тебе говорил, из твоей памяти, и уж точно сбежал бы и в четвертый раз! Ничего этого я не хочу. Я хочу, чтобы ты сам, самостоятельно все обдумав, принял решение. Я уверен, ты придешь именно к правильному решению. А поэтому я тебе сообщаю, что завтра я буду возвращаться этой же дорогой в Тольятти. Буду ждать тебя на этой же развилке до полудня. Мне бы очень хотелось возвращаться домой вместе с тобой. Денег я тебе не даю потому, что они могут тебя спровоцировать на неправильное решение. И учти, давая тебе сейчас свободу, я рискую. Если я тебя больше не увижу, я буду переживать всю жизнь. Ну, прощаться не будем? Все, что не доел, бери с собой.
Мишка вспомнил про сигареты, достал их и подал дяде Шоте:
- А это тебе, дядя Шота, на память.
- Вот спасибо, дорогой. Вот это я у тебя с удовольствием заберу.
Они пожали друг другу руки. Мишка спрыгнул на обочину.
- Миша, - крикнул дядя Шота, - спать лучше всего в стогу сена. – Два раза посигналил на прощанье.
Мишка помахал ему, и КамАЗ скрылся вдали. И остался Мишка снова один на дороге. Был легкий туманец, прохладно. Небо прояснялось все больше, обещал быть ясный прохладный с морозцем день. Сознание Мишки раздвоилось, как разбегались две дороги перед ним.
Куда ехать-то? Мальчишеский азарт и мечта звали на Север, к отцу. Но тяжесть, лежащая на сердце, которая заставляла понурить голову и часто вздыхать, - совесть, которую разбудил дядя Шота, звали в обратном направлении. Но в этом возрасте и сложные вопросы решаются просто.
Он решил положиться на судьбу. Достал монету и загадал: решка – домой, орел – на Север. Подбросил ее высоко-высоко, она стукнулась об асфальт и покатилась на середину дороги. Мишка бросился за ней и чуть не угодил под машину.
Красный «Опель», яростно сигналя и визжа тормозами, замер прямо перед растерявшимся, не успевшим даже испугаться, Мишкой. Хорошо, на трассе в этот момент больше машин не было. Из «Опеля», мягко хлопнув дверцей, выскочил упитанный лысоватый парень лет 27. Подбежал к Мишке, яростно ругаясь матом, и замахнулся даже, будто хотел ударить. Но бить не стал. Оглянулся по сторонам, потом посмотрел на Мишку, на монету, и уже примирительно спросил:
- Ты что, богатый такой, что деньгами бросаешься? – оглянулся еще раз и, уже улыбаясь, продолжал расспрашивать. – Ты один, что ли, путешествуешь? – Поднял Мишкино лицо за подбородок вверх и близко заглянул в глаза. – Какой симпатяга... – Голос был у него высокий, а лицо гладкое, бледное и неприятное.
- Садись в машину. Прокачу.
Мишка никогда не ездил на иномарке. И с удовольствием принял предложение. «Видно, судьба», - подумал он, потому что «Опель» ехал в направлении Москвы. Автомобиль был прекрасен, он вызывал у Мишки восхищение, как снаружи, так и изнутри. Правда, хозяин «Опеля» почему-то сразу ему очень не понравился.
- Ну, и куда мы держим путь? – ласково улыбаясь, спросил парень.
- В Москву.
- Ух ты?! Круто! До Москвы у тебя денег не хватит.
- Хватит, - и Мишка показал ему 10 тысяч старыми одной купюрой.
- У-у-у! – протянул «лысый», как окрестил его Мишка про себя. – Круто! Действительно, богатый! – хихикнул он.
«Такая машина, - думал Мишка, глядя на длиннющий ноготь, отращенный парнем на мизинце, - и такому дураку досталась». Он все больше проникался неприязнью к хозяину «Опеля». Еще эта фотография! На бардачке была приклеена «порнуха». Групповая сцена между голыми женщинами и мужчинами. И как Мишка не вертел головой, взгляд его упирался в нее. «Лысый» включил магнитофон и заиграла где-то сзади бодрая, громкая музыка со стереоэффектами. Машина неслась почти бесшумно и легко, хорошая погода, за окном – красивый вид, ритмичная музыка. Но эта фотография! Она действовала Мишке на нервы. «Лысый» же понимал Мишкино настроение по-своему.
- Да не стесняйся – смотри, я понимаю, сам такой был.
- На че смотреть-то? – Мишка презрительно хмыкнул и снова стал «косить» в окно. Такого рода фотографии его еще не интересовали. Время для него еще не пришло.
- Ну, может, вот эти понравятся? – не унимался «лысый». Он достал из кармана куртки колоду карт и подал Мишке. Мишка глянул брезгливо на 2-3 и резко, почти швырнув, вернул назад парню. На картах были одни «мужики» в грязных животных сценах между собой.
- Я не голубой! – процедил он сквозь зубы с презреньем, и отвернулся снова к окну.
«Лысый» слегка обиделся на Мишку:
- Смотрите, какие мы гордые, не голубой, видите ли, а кто голубой-то? – Как-то неубедительно проворчал он. Некоторое время ехали молча. Но его, видно, «разбирало».
- Слушай, - опять начал он приставать к Мишке, - скучно ведь так ехать. Я игру придумал: бросай свою монету. Если орел – ты меня поцелуешь, а если решка – я тебя.
Мишка, конечно, еще многого не знал. Так, кое-каких теоретических верхушек нахватался от старших пацанов. Но интуитивно чувствовал, куда клонит этот «лысый». Он повернулся к нему и с презрением проговорил:
- Слушай, «лысый», я ж сказал уже тебе, я не педик.
Парень пропустил мимо ушей «лысого», и проворчал даже без всякой обиды:
- Ну что ты все заладил: голубой, да педик. Между прочим, они такие же люди. Просто более раскрепощенные и не закомплексованные. И еще вопрос, кем ты станешь, когда поймешь вкус... Вот когда приедем ко мне на дачу, я тебе много расскажу об этом. В нашей отсталой стране много предрассудков. А на даче у меня «видик», фильмов полно на эту тему. Посмотришь, как ребята умеют балдеть. Такие же, как ты, ну, может, чуть постарше, уже все умеют делать и кайфуют, как хотят. Секс – это целая наука, которую у нас еще только начинают осваивать. Еще многого не понимают и боятся. Мы с то...
- Какая дача?! Ты, чудо! – оборвал его на полуслове Мишка. – Мне в Москву надо! На ..., - выругался матом Мишка, - мне твой видик.
Мишка ни грамма его не боялся, но уже всем своим существом ненавидел этого рыхлого, лысого парня.
- Тормози давай, козел! – задыхаясь от злости, уже орал Мишка.
Парень аккуратно остановил «Опель» у самой обочины. Повернулся к Мишке и с угрозой в голосе процедил:
- Рассчитайся!
Мишка сунул ему со злостью свою «десятку». Парень вышел и открыл Мишкину дверь. Когда Мишка вышел, он быстро посмотрел по сторонам и неожиданно ударил со всей силы Мишку в лицо. Мишка покатился кубарем вниз, в кусты. За ним покатились по мокрой земле и виноград, и бутерброды.
- Это тебе за козла! – услышал он голос лысого. Когда Мишка встал на ноги, ни «лысого», ни «Опеля» уже не было. В ушах у него стоял звон, а из носа пошла кровь. Он лег снова на землю, чтобы кровь успокоилась. Сломанная когда-то рука тоже ныла, видно, и ее ушиб.
Через некоторое время кровь перестала бежать. Мишка встал, отряхнулся, подобрал сумку. Грязные куски собирать не стал. Поднялся на дорогу и пошел в обратном Москве направлении. Почему-то сразу захотелось домой. Да и куда еще можно ехать без копейки, грязному и избитому. Теперь и в машину-то никто не посадит. Когда он ехал с «лысым», то видел по правую сторону какой-то населенный пункт. Туда он теперь держал свой путь. Там можно будет умыться, почиститься, а, может быть, и поесть. Пункт оказался таким далеким, что пока Мишка добрался, ноги уже «отваливались».
Для начала надо было найти колонку. К кому мальчишке легче обратиться? Конечно к такому, как и сам. Он увидел пацана, копающегося с великом (а к великам Мишка был неравнодушен, хотя своего у него никогда не было), и направился к нему.
- Слушай, где в этой деревне найти колонку?
Пацан обернулся, осмотрел Мишку с ног до головы и удивленно присвистнул:
- Кто это тебя так отделал?
- Колонка где, спрашиваю, «велосипедист»? – с ехидной усмешкой переспросил Мишка.
Пацан встал, показал на огромный кирпичный терем, возвышающийся над остальными неказистыми домиками.
- Напротив того домины.
- А как эта деревня называется?
- Сам ты – деревня! Это – поселок городского типа. Вон видишь, две пятиэтажки, и еще строят. А называется – Брагино.
- У вас что, из колонки брага течет? Брагино! Ха-ха! – засмеялся Мишка, - Придумали названьице.
- Тебе че, мало харю начистили? – уже с угрозой спросил пацан.
Мишке не хотелось разборок, он не стал напрашиваться на добавочные тумаки, а поплелся к колонке. Рядом с колонкой стояла машина, он глянул в зеркало, и уже сам присвистнул. Умылся и оттерся, насколько смог, ледяной водой. Замерз и страшно захотел есть. Ну есть-то каждый день хочется, а вот побывать в этом поселке еще вряд ли придется. А потому, надо его осмотреть. Поселок оказался большим, даже с центром, где были расположены магазины и универмаг. Там же была и конечная остановка автобусов, откуда они отходили в разных направлениях. В магазинах все то же, что и в городе. Всего полно, но все дорого. А у Мишки осталась одна мелочь. Хватило опять только на жевачку.
«Полезная все-таки вещь – жевачка, - обманывал он сам себя. – Так здорово она перебивает аппетит». На самом деле аппетит становился все больше, и куда его деть, Мишка не знал. После полудня стало еще холодней и голодней. От нечего делать Мишка ходил кругами вокруг «центра». У пивнушки играла музыка и жарили шашлыки. Мишку потянуло туда – на запах. Кусочки мяса на шампурах лоснились от таявшего жира и слегка шипели соком, стекающим на угли. Они и раньше будоражили Мишкино воображение. Он пока ни разу их еще не пробовал в своей жизни. Теперь в свои мечты о том, «если бы он был богач», он включил в шашлыки. Потому что, присмотревшись, установил, что ели их одни крутые. Да он, может, тоже ел их в Мурманске, просто забыл. Был-то ведь еще маленький. Постояв в сторонке и насмотревшись, как едят другие, он пошел раздражать себя дальше, волоча за собой пустую сумку. Рядом жарили, как будто для того, чтобы больше дразнить голодных, «сосиски-гриль» на специальных электроплитках. Сосиски медленно переваливались с бока на бок, показывая румяные бока, почему-то набухали от жарки и тоже шипели слегка, и наполняли воздух аппетитным, сочным запахом. Около них Мишке тоже было не скучно стоять. Он стал прикидывать, сколько бы он мог съесть их за раз. Ловкие продавщицы быстро, аккуратно смазывали их соусом, горчичкой, и нежно клали в разрезанную булочку.
«Эх, - думал Мишка, - хотя бы булку съесть». Он глянул на ценник – 1.200 рублей за штуку. Этот «лысый» обожрется теперь на его «десятку». «Может, еще встретимся, уж тогда я колеса тебе точно проколю», - утешал он себя.
Вдруг подошел автобус, один парень поставил на асфальт только начатую бутылку пива и побежал втискиваться в него, народу-то много было. Мишка в общей суматохе «зацепил» эту бутылку. Нашел крышку, крепко закупорил и поставил в сумку. Пиво неплохо, но им ведь сыт не будешь. Он уже стал подумывать о ночлеге, посматривая по сторонам, где бы, что и как... Как вдруг услышал сзади:
- Эх! Ну, ничего, дайте другую...
Это толстый мужик, который брал целую кучу булок с сосисками, уронил одну из них. Мишка подошел, и быстро и решительно поднял с асфальта и булку, и сосиску.
- Ты что, мальчик, есть это будешь? – испуганно спросила продавщица.
- Че я, дурак, что ли, или из блокады? – глотая слюну, возмутился Мишка. – Это я собаке своей, у меня дог, ему знаете, сколько надо? Попробуй, прокорми в наше время! – Он небрежно бросил сосиску с булкой в сумку и пошел прочь от остановки, уже в приподнятом настроении.
«Ужин есть – уже не умрем». Он вышел на ту улицу, где была колонка. Хотел сполоснуть сосиску. Но тут вдруг почувствовал, что кто-то сзади тычется ему в ноги. Оглянулся – это щенок семенит за ним – кругленький, пушистый шарик буроватого цвета, с черными лапками и черной мордочкой, симпатичный, как и все дети. Мишка присел и стал гладить щенка, а тот – лизать его руки. Иметь собаку – было тоже заветной Мишкиной мечтой. Но мать была против... Во-первых, Мишка мечтал всегда только о крупной собаке: овчарка, дог – не меньше. И даже поднаторел в породах. А, во-вторых, и прокормить, действительно, трудно большую собаку, да и все-таки самое главное – квартира-то коммунальная. А коммунальная квартира имеет свойство перечеркивать многие мечты.
- Бляха-муха! – выругался в восторге Мишка. – Да ведь это ж «кавказец» – самая свирепая и крупная из овчарок. Потерялся никак? Пол-лимона, не меньше, наверное, потеряли, дураки! – обрадовался Мишка. – Вот это мне «привалило», и ведь выбрал-то он именно меня!
Но Мишка наивно заблуждался. Если б он заглянул под штабель досок, то увидел, что там еще с полдюжины таких же «кавказцев» местного, «Брагинского разлива», мирно дремлют, не подозревая о тех качествах, которыми наделил их Мишка. Из соседней калитки выскочила девочка и завертела по сторонам головой.
«Не ее ли?» – испугался Мишка, но быстро нашелся и запихал щенка в сумку. Действовать надо было нестандартно. И он смело зашагал ей навстречу.
С каменным выражением лица и что-то насвистывая, Мишка прошел мимо девочки, то и дело ожидая, что она вцепится в его сумку и завизжит на всю улицу. Но – пронесло, она, видно, ничего не заметила – дура.
Девочка же еще долго провожала Мишку удивленным взглядом, переводя его то на Мишку, то на его швыряющуюся, брыкающуюся и поскуливающую сумку.
«Драть надо быстрее из этой «пьяной деревни», - подумал Мишка, вышел на дорогу и пошагал в сторону трассы той же дорогой, что и пришел.
Отойдя на приличное расстояние, он решил получше рассмотреть щенка. Поставив сумку на землю между ног, достал его, поднял за передние лапы на уровень своих глаз и – обомлел! Морда у щенка была вся в крошках, он весело смотрел на Мишку и облизывался. Видно было, что в сумке ему понравилось. Мишка опустил щенка, вытащил бутылку с пивом и вытряхнул содержимое. На землю упали два маленьких огрызка от булки, а сосиской, конечно, и не пахло. Он посмотрел грозно на щенка, но тот, видно, был не из робкого десятка, два раза тявкнул на свои огрызки и стал их доедать. Мишка с горя принялся за пиво.
Закончили они почти одновременно и продолжили свой путь. Щенок весело семенил сзади, то и дело натыкаясь на ноги хозяина. А Мишка угрюмо плелся, чувствуя с пива еще больший голод. Зато, может быть, именно пиво напомнило ему о его бутербродах, брошенных в лесу. Опять его путь лежал в сторону Москвы. Дошел он до заветного места, когда уже стемнело. Кроме обрывков газет, ничего не было. Зато сытые вороны расселись тут же по деревьям на ночлег и, может быть, думали, что Мишка им принес еще что-нибудь.
«Твари!» – выругался на них Мишка. Ночевать в лесу вместе с ними ему не хотелось.
Он вспомнил слова дяди Шоты о том, что ночевать лучше в стоге сена. Стога он видел, но это далеко от трассы, в стороне, километрах в двух. Он зябко поежился, глянул на щенка – тот дрожал, но терпел молча.
«Толк будет!» – подумал Мишка, засунул щенка в сумку и решительно зашагал к стогам. Изо рта при ходьбе шел пар, небо было полное звезд, диск луны был таким ярким, что были видны и стога, и тропинка. Наконец Мишка дошел до цели, щенку проще – он беззаботно дремал в сумке, зная, наверное, что думать теперь есть кому за него. «Точно – «кавказец», - думал о нем Мишка, - такой тяжелый, все руки оттянул, кость, наверное, широкая».
Он стал разгребать плотное сено внизу стога, делая «нору». Щенок вылез из сумки и тоже помогал хозяину, яростно, но бесполезно работая передними лапками. Сделав, наконец, «нору», они забрались как можно поглубже, зарылись в сено, прижались покрепче друг к другу и провалились в свои детские цветные сны. Впервые, наверное, такой голодный мальчик, и такой сытый щенок...
Утром Мишка выскочил по нужде наружу. Солнце огромным алым шаром повисло низко над горизонтом. Было очень холодно, стоял густой туман, трава под ногами, верх стога, и особенно «нора» – были покрыты инеем. Щенок путался под ногами. Мишка, еще не желая просыпаться, ничего не стал вспоминать из вчерашнего дня, бросился назад в «нору», закопался, и они оба снова прижались и забылись в самом сладком – утреннем сне...
Проснулся Мишка от щекотки. Это щенок лизал его прямо в лицо. Мишка, отойдя потихоньку ото сна, почувствовал, что наконец выспался. Он вспомнил все вообще, и вчерашний день, в частности, и набросал быстренько план на сегодня.
План вытекал из того, что дядя Шота, конечно, прав: мать бросать нельзя. А потом – и денег нет, и собака теперь у него появилась. Короче, надо возвращаться домой, и как можно побыстрее. Лучше всего, конечно, ехать опять с дядей Шотой, он будет ждать его до обеда, но ведь нужно еще добраться до той развилки. Интересно, а сколько сейчас времени? Мишка раскопал сено – светло, солнце было так высоко, что он даже испугался.
«Вот, черт! – выругался Мишка. – Проспали все на свете. Теперь, наверное, опоздаем!» Он схватил сумку и бросился к трассе, щенок засеменил за ним.
Сегодня ему не остановилась ни одна машина. «Может, из-за щенка? – думал Мишка. А сам, то шел, то бежал вдоль трассы. Когда дошли до развилки трассы с дорогой на Брагино, на их счастье вывернула телега, запряженная лошадью, и повернула в нужном Мишке направлении. На порожней телеге сидел древний дедушка, пуская позади себя клубы дыма, никак не меньше, чем выхлопная труба. Мишка догнал телегу и очень вежливо, учитывая возраст деда, попросил:
- Дедуля, подвези нас, пожалуйста, а то опаздываем.
- Да садись, жалко, что ли, не я везу, а лошадь. Только так больше не кричи, тут шуму и так хватает. А я тишину люблю и покой.
- Деда, - спросил Мишка уже тихонько, - а сколько сейчас времени?
- И шептать тоже не надо, меня это раздражает. А время – за полдень, - и отвернулся от Мишки, нервно заерзав, показывая, что болтать больше не намерен.
«Ну и дед, - подумал Мишка. – Не дед, а псих какой-то». Посмотрел с грустью на щенка, играющего в телеге с соломой, и не на шутку опечалился: «На встречу с дядей Шотой, конечно, опоздали...» Но долго печалиться было не в его характере. Рядом с лошадью бежала уродливая, головастая, на коротких ногах собака. Мишка посмотрел на нее, потом на своего щенка и подумал: «Надо же, окрас абсолютно одинаковый, только мой – «кавказец», а это – убожество какое-то».
Час езды показался Мишке вечностью. О КамАЗе он уже и не думал. Но когда из-за поворота показалась развилка, он увидел его. Боясь спугнуть удачу, он уговаривал себя, что это не дядя Шота. Телега стала поворачивать, и Мишка спрыгнул и побежал к КамАЗу. Он боялся: «А вдруг тронется и умчится прямо из-под носа».
Но вышло все наоборот. Дверца открылась и на землю спрыгнул и пошел к нему навстречу легкой походкой дядя Шота! Они обнялись, как будто очень давно не видевшие друг друга два родных человека. Щенок тоже скакал рядом возбужденно, и тонко, радостно лаял.
- Молодец, Миша, я очень рад, что ты правильно решил. И с моего сердца снял большой камень. А это кто с тобой? – улыбаясь, кивнул он на щенка.
- Это моя собака, овчаренок-кавказец. Он потерялся и сам выбрал меня в хозяева. Я его домой заберу, может, мама разрешит?
- Ну, раз кавказец, значит – земляк. А мой метод дедукции подсказывает, что разрешит. Хватай его и в машину быстрее. Я тут, Миша, два часа лишних простоял. Надо будет нагонять.
В кабине дядя Шота снова похвалил Мишу:
- Все ошибаются, только не все, Миша, сознаются в этом и хотят исправлять свои ошибки. А я верил в тебя, и моя дедукция не подвела меня. Ну-ка, открой бардачок и скажи, что ты видишь?
Мишка открыл и... голова чуть не закружилась от вкусного, сытного, ароматного запаха. В бардачке стояли два глиняных горшочка с чахохбили.
Мишка восхищенно посмотрел на дядю Шоту. Его удивленью не было предела:
- Дядя Шота, а как же ты догадался, что нас будет двое? – он имел в виду, конечно, щенка.
Дядя Шота, поняв это, даже поперхнулся. Но, солидно откашлявшись, невозмутимо произнес:
- Дедукция... Только жаль, что холодное.
Щенок ел из своего горшочка медленно, смакуя, видно понимая, что больше никогда в жизни ему не дадут есть такое блюдо. Мальчик же, наоборот, с огромной скоростью работал ложкой. Порой казалось, что у него в руках маленький пропеллер.
Дядя Шота даже забывал иногда про дорогу, так ему нравилось смотреть, с каким удовольствием гости кушают его угощение. Наевшись и напившись горячего чая, Мишка рассказывал о своих приключениях. Дядя Шота опять бил по рулю, возмущенно качая головой, и понимающе цокал языком.
Потом Мишка спал, прижав к себе щенка, а дядя Шота так гнал, что Мишка даже успел на последнюю электричку. Дядя Шота подвез его к вокзалу, купил Мишке билет, они обменялись адресами и тепло простились, пообещав друг другу заехать в гости.
На этот раз билеты не проверяли. Приехали поздно, и идти пришлось пешком.
- Хорошо еще, недалеко от вокзала живем, - объяснял Мишка щенку.
Чем ближе к дому, тем тяжелее становилось у Мишки на сердце. Тяготило какое-то предчувствие. Может, бить будут? А может, щенка не разрешат оставить? Если не разрешат, тогда уж точно убегу!.. «Все уже спят, наверное», - думал Мишка, поднимаясь по грязной лестнице родного дома. И вдруг, на лестничной площадке, встретился неожиданно с отчимом.
- Эх, Мишуня, Мишуня! – начал укоризненно отчим. – Что же ты с нами делаешь? Ты мать в гроб чуть не загнал! Она уксус из-за тебя выпила!
От этих слов щенок выпал из Мишкиных рук, шлепнулся об пол и заскулил.
- Не умерла? – прошептал Мишка побелевшими губами.
- Да нет пока, - успокоил отчим. – Хорошо, уксус разбавдленным оказался, да еще давнишний, видно – выдохнулся. Но отравилась крепко. «Скорая» приезжала, желудок промывали, хорошо, сказали, что он у нее закаленный. Другая бы могла и помереть. Теперь лежит и ни с кем не разговаривает... Даже со мной. Не обижайся, Мишунь, но ты, действительно, предатель. Ведь она старается. Она копит на велик тебе. Уже два раза «отложила». Прячет в какую-то книгу. А я и не ищу, я понимаю, что пацану велик необходим.
Мишка больше не мог терпеть. Он бросился в свою комнату, к матери. Щенок за ним. Он вбежал и кинулся к ней, лежащей неподвижно лицом к стене. Он целовал ее в голову и лицо, лил слезы и просил, захлебываясь, прощения:
- Мама, я больше не буду! Я больше не убегу! Прости, прости меня, мамочка! Я буду жить с вами, я понял...
Мать долго молчала. Потом, наконец, тяжело вздохнула:
- Мишка, я не успела тебе рассказать... Папа твой женился на женщине с ребенком. Недавно эта женщина родила ему еще девочку, у него две дочки теперь. Не знаю, конечно, может, тебе и лучше там будет? Может, они и взяли бы тебя к себе? Не знаю... Я все передумала. Из-за нее-то он бросил плавать, теперь работает в Управлении на берегу... – Она снова тяжело вздохнула. – Я понимаю, я плохая мама...
- Нет! Нет! Ты хорошая! – Мишка опять заплакал.
- Подожди, не перебивай... Я понимаю, ты хочешь жить лучше. С нами тебе плохо и неинтересно. Мы пьем. Я пью... Но как ты не можешь понять, Миша. Я... Я ведь тоже человек. И я тоже чего-то в жизни хочу. Что я видела в ней? В жизни этой? Я даже этих несчастных пряников в детстве не видела. А в Мурманске? Это тебя почему-то туда тянет. Это ребенку там хорошо показалось. Тебе дадут игрушку, ты и играешь. Ребенку все равно, где играть. А мне? Ведь я женщина. И еще молодая. А жизнь проходит. И мне порой кажется, что уже прошла. А выпьешь, кажется, что человек рядом с тобой – нужный тебе человек. И про коммуналку забываешь. И про грязную работу. И комната шире кажется, и что завтра повезет, привалит откуда-то счастье... Я пробовала не пить. Ты даже не заметил. Когда я выгнала соседа, я месяц не пила, ну и что? Скука... Все противно... И орала на тебя только больше. Да и не такие уж мы горькие пьяницы...
- Да, я все понял, понял, мам. Теперь уж я точно больше не убегу. Ты только не пей больше уксус. Пей лучше свое вино, но не пей уксус. Дай слово, мам!
- Эх, Мишка, Мишка! – вздохнула мать, поглаживая его по голове. – Ну, а это кто с тобой?
- Это мой друг, щенок «кавказской овчарки». Он меня сам выбрал в хозяева. Он, кобель, мам, - сообщил все о друге Мишка. – Мам, можно я его оставлю? Ну, мам, ну, мамуль, можно, а?
Мишкина мама, действительно любила, когда ее упрашивали.
- Да ну, пусть оставит, и нам веселей будет, - заступился отчим. И щенок даже тявкнул просительно. Выдержав некоторую паузу, она согласилась. Наконец-то все заулыбались, комната наполнилась всеобщей радостью. Под хорошее настроение и отчим, уже со своей просьбой:
- Машунь, я сбегаю, а? Мишка вернулся, надо отметить.
- Время позднее...
- Да я найду, Машунь.
- Да пусть сбегает, мам, - заступился уже Мишка за отчима.
- Беда с вами, мужиками, - вздохнула она, давая этим понять, что согласна. – Беги, чего уж там, отметим знакомство с новым членом семьи. А как назовешь-то его, Миш?
- Раз кавказец, назови Эльбрус, - посоветовал отчим.
- Нет. Я уже придумал ему имя.
- Какое?
- Шота.
- Что-то?
- Не что-то, а Шо-та! Шота Руставели, слышали?
- Слышали, - почему-то соврали оба. – В честь Руставели?
- Да нет. В честь моего друга, дяди Шоты.
Сказал, и посмотрел в ночное небо. Взгляд его стал задумчивым. Мысли унесли его в ночь, далеко, далеко от дома. На трассу. Мимо несутся с ревом автомобили с ярким светом, пронзающим пространство. Вокруг ночь и холод. В кабине тепло и уютно. КамАЗ. Именно КамАЗ несет его вдаль к голубеющей полоске неба, мимо населенных пунктов, полей, лесов, под звездным небом...
Это рождалась мечта. Новая, красивая, и далеко не последняя мечта Мишки-беглеца.
Мужская, сильная, волосатая рука безвольно опустила телефонную трубку на аппарат...
Вот
это да! Его новый шеф позвонил ему прямо на дом. И сообщил такое!..
Подполковник взглянул на часы – 22.30. В это время он любил перед сном
что-нибудь съесть. И надо же, так не вовремя, – звонок. А у него полный рот
колбасы. Пришлось отвечать междометиями: «Да, угу» и т. п. Хорошо, что в
основном «сам» говорил, и недолго. Но от того, что он сообщил, в голове все пошло
кругом.
В
кухню вошла жена, страшно любопытная, как и все жены начальников.
-
Кто звонил, Миша?
-
Ремизов... Сам!..
-
Боже! – Она прикусила палец. – Неужели все, Миша?! В отставку?! Я чувствовала,
Миша. Я сразу поняла. Звонок был такой громкий и зловещий, я даже вздрогнула.
-
Да нет. Нет. Тут другое... Достань-ка из холодильника. – Тяжело переводя
дыхание, проговорил грузный подполковник.
Жена
поняла все без лишних слов, мигом поставила на стол начатую холодную бутылку
водки. Тут же появилась на столе тарелочка с нарезанным колечками соленым
огурцом и рюмка. Хотя подполковник уже плотно поел, не выпить было нельзя. Он
налил одну, выпил и, не закусывая, налил вторую рюмку. Затем вскочил,
возбужденный, прошелся по кухне, и вдруг хлопнул в ладони так, что жена
вздрогнула.
-
Вот ведь, как бывает, а?! Есть на свете Бог, Зина?! Не зря служил честно и
праведно. Заметили. Оценили. Не дали пинка под зад, как некоторым! – Он даже
рассмеялся на радостях.
-
Вот тебе и «новая метла»! Конечно, он здорово потрепал кадры нашей милиции,
много повыметал мусора из Управления. А вот кто действительно служил – сумел
разглядеть. Ох и «башка» этот новый, несмотря, что молодой, и что из Москвы к
нам «спущенный». Да, жаль вот только Хлопова... Дурак, мать его! Всю жизнь
порол горячку, всю жизнь я его выручал, держал, как на вожжах, а тут он
все-таки выскользнул и спорол глупость! Все ныл в последнее время: «Не буду
дожидаться пинка, сам подам рапорт. Сам подам...» А я говорю: «Остынь, Вася.
Может отсидимся? Не такое бывало. Еще постарше нас деды сидят. На стариках-то
все и держится. Если не дурак – не тронет». А он, гордец, выкинул-таки номер.
Подал шефу рапорт, он сейчас сообщил.
-
Ба?! И что Ремизов? Неужели подписал?
-
Ха! А что он, уговаривать его будет? Кому он нужен сегодня? Он – древнее дерьма
мамонта... Хотя, конечно, мы с ним ровесники. Но я сижу – «тише воды». Терпят
меня, и я терплю, сам не высовываюсь. А он?! Сын тракториста, а гонору, как у
графа. Глядишь, так и сидел бы со мной через стеночку. Как хохлы говорят –
«тихэсенько». Тащил бы в замах службу за шефа, не надорвался же до сих пор.
-
Миша, а может заступиться за него, мол, погорячился?
-
Да ты что?! Когда идет такая крупная игра – каждый сам за себя! Я себе не враг!
Да и тебе, я думаю, зарплата моя не в тягость? А терем?! (Так они называли
огромный особняк, строительство которого начали этим летом в деревне). Как я
его дострою, став пенсионером? Это Хлопову все по одному месту. А я о внуках
беспокоюсь, память хочу о себе оставить... Но... Теперь... – Он снова радостно
хлопнул в ладоши и засмеялся. – Если бы ты знала?! Если бы только знала?! Какие
планы в этой башке! – Он с силой постучал себя костяшками кулака по лбу, так,
что лоб покраснел.
-
Ну, говори, Миша, не томи. Какие планы?
-
Ха... Эх, бабы-бабы... Где вы очень шустрые, а где... – Он махнул рукой на жену
и отвернулся. Потом повернулся и загадочно произнес. – Вакансия.
-
Какая вакансия, Миша?
-
Место Хлопова пусто. Это и есть, дорогая, - вакансия. Место зама начальника
милиции вакантно. А сколько дармоедов хотели бы на это место попасть? А?
-
Много, Миш?
-
Еще как много! Но будет на этом месте только тот, кого захочу я. Представляешь?
Я!.. Шеф подарил эту вакансию мне.
Жена
открыла рот, и было видно, что она не совсем понимает.
-
Шеф мне так и сказал сейчас: «Михаил Степанович, Хлопов неожиданно для меня
подал рапорт об отставке. Не в моих правилах уговаривать людей. Рапорт
подписан, Но подходящей кандидатуры в Управлении на эту вакансию я не вижу. А
посему, я решил довериться здесь вашему опыту. Эту вакансию я отдаю в ваше
распоряжение. Ведь вам работать с этим человеком «в смычке». Подберите
кандидата и доложите о нем мне завтра, не позднее 12 часов дня. С утра я буду в
мэрии. Выбор ваш, но три условия ставлю я: Во-первых, никаких родственников. В
Управлении я не потерплю династий. Во-вторых, звание должно соответствовать
должности, - не ниже майора. Высшее образование обязательно. Я не люблю, когда
подают на подпись документы с ошибками. В-третьих, он должен быть трезвым, и
лучше всегда. Меня раздражает, когда от человека прет после выходных. Вопросы
есть? Хорошо. Жду завтра с докладом».
-
Эх, Миша, жаль, Васечку нельзя к тебе, хотя он и майор.
-
Да, с сыном в одной упряжке. Об этом любой отец, наверное, мечтает... Но...
«Но» – есть «но». Да и в ГАИ ему неплохо. Пожалуй, и сам бы не пошел.
-
А кого ж думаешь, Миша?
-
Есть один майоришка на примете. Я его в глаза никогда не видел, но возьму без
всяких колебаний... Потому, что был мне недавно еще один звонок. На который я,
поначалу, и внимания-то особого не обратил. Но... Но теперь эти два звонка
сплелись в целое неразъемное звено. Позвонил мне лично, а не Хлопову или
Ремизову, знаешь кто? Кореш нашего бывшего шефа – Сомов – директор кирпичного
завода. Шеф-то наш бывший, оказывается, ох, и хитрой рыбиной был! Сомов же –
родственник мэра. Ты ведь знаешь, какое эта троица грандиозное строительство
затеяла, - целый поселок на берегу реки. Такие замки отгрохали! Конечно, с
такой крышей! Мы-то все думали, для себя, да для родственников. Ан нет,
оказывается. Тут другое. Тут дела покруче! Они их москвичам продавали. Да
дарили. И им, и Москве, видно, хватило. Раз нашего туда забрали. Теперь-то я в
этом разобрался. Особенно после звонка Сомова. Бывший-то, видно, на меня
показал ему. Ведь Сомову с родственниками необходим свой человек в милиции.
Куда они без нас? Ни в одном крупном деле без нас не обойтись. С новым Сомов
дела делать не собирается, потому что понимает, что он – птица залетная. Выбор
пал на меня. Я ему нужен. Жаль только, понял я все это уже после разговора.
Потому что (повторяюсь) звонок был не вовремя. Новый, как раз, «на ковер» всех
дергал и провожал на пенсию. Я, как и все, трясся словно осиновый лист. А тут
Сомов, да еще с таким предлогом...
«Мне,
- говорит, - Михаил Степанович, к вам обратиться Сергей Дмитриевич, перед
отъездом в Москву, посоветовал. Сказал, вы человек опытный во всех отношениях,
наделенный большими полномочиями в Управлении, и что вы можете помочь в моем
деле. А дело, пока, вот в чем... Зятек мой в речной милиции служит у вас.
Дослужился до майора. Но на реке это – «потолок». А у него за плечами «ЮР.ФАК.»
Ему расти надо. А с речки - просто бегом бежать. Он там совсем избаловался. На
уме только рыбалка, вино, да, извините, - бабы... М-да... А разводиться дочке
уже не резон. Он ведь у нее – третий. Не везет ей... Вот, и хотелось бы его
поближе к вам, под ваше руководство. Да и должность посолидней, она ведь тоже
дисциплинирует. Может, подберете у себя в Управлении для него местечко? А там,
глядишь, и я вам пригожусь…»
-
Ну, а что ты, Миша?
-
Что, Миша, Миша?! Что я мог в тот момент ответить? Я ему говорю: «Что вы, что
вы?! Какие там местечки?! Шеф новый, молодой, и уж больно крут! Разгоняет
старые кадры, везде своих ставит. Сам не знаю, может, завтра для себя местечко
искать придется. Все только через него, и лично к нему…» Не понял я тогда, что
он хочет сблизиться со мной. Зять его – это просто предлог. Он хотел дать мне
возможность сделать для него что-нибудь, чтобы быть мне, как бы, слегка
обязанным. А потом отблагодарить, и втянуть в свои делишки постепенно... «Долю»
бы потом определили... С мэром бы, глядишь, сблизился. Разве плохо – дружить с
такими людьми? Во-первых, я бы что-то с ними и заработал. А, самое главное, как
только новый умотал бы опять в Москву, меня, глядишь, - и на его место. А кого
же еще-то!.. А?! Ну, как перспектива?.. А я ведь уже и не надеялся в кресле
шефа посидеть. А теперь, смотри, - это кресло само ко мне навстречу едет.
-
Как это, Миша? Я не поняла.
-
Ёкорный бабай! Что ж тут не понять?! Я беру зятя Сомова к себе, то есть к
новому в замы. Завтра же докладываю о его кандидатуре Ремизову, разрисую его
как надо, и Ремизов возьмет его не глядя. Потом сообщаю Сомову, что его просьбу
выполнил, хотя было и очень трудно. Со «дна речки», да боссу в замы! Неплохо,
да?
-
Так ведь, он же пьет!
-
А кто не пьет? Да и потом, это дело техники и времени. Месяца три попрячу его
от шефа. А дальше, насчет него, пусть с Сомовым или с мэром разбирается. Там
ему уже нас с майором не скушать!.. Все, Зинуля!.. Все!.. Больше на сегодня
никаких вопросов, никаких разговоров. Завтра у меня очень тяжелый, очень
ответственный, судьбоносный день! Я должен отдохнуть, выспаться, быть в
форме...
Но
спалось подполковнику плохо. Встал он на следующий день раньше обычного, и
одним из первых прибыл в Управление. Расхаживая по кабинету взад и вперед, он
почему-то вспомнил сегодня всю свою службу в милиции, с самого начала. В
трудовой книжке всего одна запись: «Органы М.В.Д.» Что только не пришлось
пережить за долгую службу. Ведь начинать пришлось карьеру с рядового
мотоциклиста. Именно этот отрезок своей службы он вспоминал почему-то с
наибольшим удовольствием. Почему? Да может, просто потому, что был молод? Но,
плох тот солдат, который не хочет стать генералом... И он захотел. И пусть не
генералом, но, по крайней мере, начальником, и обязательно с кабинетом. Чтобы
трепетали, когда входили бы к нему низшие чины, как всегда трепетал он перед
начальством... Через целых 10 лет, но он все-таки влез в кабинет, хотя и
пришлось делить его, поначалу, на троих. Но он упорно шел к цели. И еще через
пять лет сидел в кабинете уже один. Прошло еще с десяток лет, и он засел уже в
Управлении. И засел, как оказалось, - накрепко! Хотя и зашаталось, еще совсем
недавно, его кресло, однако ж устояло. Мало того, замаячило и поманило новое –
более высокое! Стоящее в самом шикарном кабинете. Дающее самую большую власть в
Управлении, и открывающее фантастические возможности! Подполковник мысленно
представил себя в заветном кресле. Боже, как, оказывается, он подходил для
него. Он – такой большой, грузный и солидный, с хмурым строгим лицом, с властно
поставленным голосом, буквально создан был для этого места. А может быть?.. А
может быть и для более высокого?.. Ну, да мы не гордые, мы не с неба пока
звезды хватаем... Одно плохо, года полтора-два, пожалуй, придется поползать на
брюхе перед «москвичом». Жаль время. Ведь его осталось так немного, как и
здоровья. А фортуна повернулась к нему так поздно, но лучше все-таки поздно...
Он взглянул на часы – без четветри 12. В который уже раз он подошел к окну...
Наконец-то! Шикарный, «навороченный» милицейский «Мерседес» – единственный в
Управлении, подкатил шефа к самому входу. Заму было видно, как ловко вылез из
машины и легко взлетел по ступенькам молодой, подтянутый, невысокий полковник.
«Ну, и времена, - подумал он. – При такой должности, а никакой солидности,
степенности, важности. Явно ты, парень, занимаешь чужое место...»
Ровно
в полдень зам вошел в кабинет начальника. Они поздоровались за руку.
-
Ну как, Михаил Степанович, нашли замену Хлопову?
-
Так точно. Есть одна кандидатура.
-
Да? Ну что ж, нарисуйте его портрет, послушаем, что за птица, - как-то вяло и
недовольно проговорил шеф. Это насторожило подполковника: «Неужели передумал, и
сам хочет кого-то назначить? Но тогда рухнут все мои планы и мечты. Нет. Буду
драться за зятя Сомова до конца. Иного выхода у меня нет!..»
-
Во-первых, он майор, - начал свой рассказ подполковник.
-
Так.
-
Образование – высшее. За плечами у него юридический.
-
Хорошо.
-
Родней ни мне, ни жене, не приходится.
-
Дальше.
-
Отличный семьянин.
-
Вы его знаете? Работали вместе?
-
Да-да, и работали, и по быту его очень хорошо знаю. Мы дружим семьями.
-
Не пьет?
-
Нет.
-
Вообще?
Отступать
было некуда, и после некоторой паузы, видя, что шеф что-то затевает, решительно
выдохнул:
-
Абсолютно! Абсолютно холоден к алкоголю. На Новый год, и то ни-ни.
-
Да?! Что-то не верится. Уж больно портрет у вас какой-то розовый получается.
Ну, и где это «сокровище» сейчас служит?
-
До сего дня он – начальник водной милиции.
-
Да ну?!
-
Да. Но там он достиг «потолка». А с его способностями и отношением к службе ему
можно, и нужно, еще расти и расти. И Управление только выиграет, если он будет
работать у нас. – Тут он заметил, что полковник вдруг заулыбался.
-
Уж не зятя ли Сомова Юрия Васильевича вы ко мне в замы сватаете?
У
подполковника округлились глаза и он потерял дар речи.
-
Представляете, - продолжил полковник, - сам мэр сегодня подвел меня к Сомову и
познакомил нас. А Сомов-то, крупная, оказывается, фигура в вашем городе.
Директор и, фактически, хозяин «Акционерного общества Спецстроймонтаж». Очень
нужный человек. Тем более, если учесть, что он еще и родня мэру. И такой
простой в общении... «Подберите, - говорит, - пожалуйста, для моего зятька
местечко посолидней, да понадежней, а то вода – это слишком зыбко». М-да,
Михаил Степанович, сами понимаете, таким людям не отказывают. Я пообещал
помочь, но голову сломал, куда его определить. Вроде к себе бы взять? Да
«блатных» на службе, честно говоря, терпеть не могу, толку от них мало, а
гонору много. Да и вакансию в ваше распоряжение отдал. Но, честное слово, хотел
уж отобрать, хотя и не в моих это правилах. И вот, надо же?! Вы как будто в
воду глядели. Представляете мне именно этого человека. Вот это совпадение! Вот
это удача! И парень-то, оказывается, - класс! Раз вы за него так ручаетесь, -
вопрос решен. Беру к себе на место Хлопова. Молодец, Михаил Степанович,
выручил. Огромный камень с моих плеч ты сбросил. Все, сегодня вы больше не
понадобитесь, вы свободны. Только передайте, пожалуйста, в кадры, пусть
оформляют его перевод. А я обрадую Сомова, что беру его зятька непосредственно
к себе в замы. А хорошо себя зарекомендует, заберу и в Москву.
-
Разрешите идти?
-
Да-да, конечно.
«Вот
это влип!! Вот это – ёкорный бабай!! – думалось старому подполковнику, когда он
шел неверной походкой к себе в кабинет. – И ведь надо же было Сомову именно
сегодня к Ремизову обратиться! Вот это конфуз! Что ж теперь будет? Каков
расклад? А вот каков: первое – Ремизов уже хвалится Сомову, что берет к себе
его зятя. Берет именно он, а не я. Обо мне и речи нет, я ведь, на днях,
отказал, и сам, собственно, к Ремизову его отправил. Значит, я Сомову теперь не
нужен... Теперь они Ремизова возьмут в «долю». Второе – Мне же придется пахать
не только за шефа, но и за эту «блатную» пьянь, то, что он не будет работать,
это и ежу понятно. Шеф, естественно, за все спрашивать будет только с меня.
Третье – Когда же разберется, кого я ему подсунул, он просто меня не поймет.
Но, самое страшное то, что может буквально сегодня уже узнать, что майоришка
этот и слыхом не слыхивал обо мне. Что я на это отвечу?! Нет, пока вконец не
опозорился, пока не получил пинка, надо срочным порядком подавать рапорт об
отставке... Ох, и башка все-таки, Хлопов! – похвалил в мыслях друга
подполковник. – Как быстро и верно оценил обстановку. Он вырвался на волю из
этих душных кабинетов сам. Сидит и спокойно на поплавочки пялится сейчас,
где-нибудь на речке. А я-то, старый дурак с инфарктом за спиной, полез в
авантюру! Еще один зарабатывать?!» – И он, очень сильно и долго, стучал
костяшками кулака себя по лбу...
Через
полчаса, нервный, возбужденный, трясущейся рукой он положил на стол перед
начальником свой рапорт об уходе на пенсию... Полковник быстро пробежал его
глазами и растерянно посмотрел на подчиненного. Его настолько поразило
прочитанное, что он явно растерялся. Рот его безмолвно раскрылся, а глаза
округлились и, казалось, превратились в два голубых вопросительных знака. Он
показался сейчас подполковнику таким смешным, что он ехидно подумал: «Ну, что?
Ловко я тебя поддел? Съел, пацан?! Чихал я теперь на вас на всех, вместе с
вашими кирпичами и стульями!» И, не в силах больше сдерживать свои эмоции, он
вдруг громко хлопнул в ладоши и истерично расхохотался.
Полковник
же, усилием воли взяв себя в руки и посмотрев внимательно еще раз на
вздрагивающее и трясущееся от смеха сытое лицо зама, а также, разглядев
огромный синяк на его лбу, быстро, без единого вопроса, подписал рапорт...
И
это означало всего лишь то, что в его штате снова появилась – ВАКАНСИЯ!!!
Его звали только так, и не иначе – «конь Пржевальского». Потому что его извозчиком всегда был пан Пржевальский – поляк по происхождению. Все село звало поляка только по фамилии, но – обязательно с приставкой «пан». А у «коня Пржевальского» не было даже собственного имени. Странно, но об этом он подумал только сейчас, стоя под бесшумно падающим снегом у сельской столовой.
По натуре «конь Пржевальского» был философом. А философами становятся, как известно, не от хорошей жизни. Нет, он не считал лошадиную жизнь заведомо плохой. В ней он тоже находил порой свои прелести, да и служить людям ему нравилось – он даже ощущал некую внутреннюю потребность этого. Но его страшно угнетало «нечто»...
Вот вышла из столовой, неся пустую флягу из-под молока молодая бабенка. «Сейчас опять начнется», - подумал, нервно жуя удила, «конь Пржевальского».
- Бедненькая лошадка, - протянула певуче женщина. – Замерзла? Устала? Намучилась, несчастная?.. На-ка, пожуй, - достала из кармана морковку и опасливо протянула к его морде.
«Конь Пржевальского» затряс неистово головой, гремя сбруей и устрашающе фыркая, затопал копытами. Женщина бросила морковку ему под ноги и убежала.
«Ну, что взять с бабы? – проворчал про себя «конь». – Стою абсолютно голый, видит меня каждый день, а разглядеть, что я – совсем не лошадь, никак не может».
Обижало, и очень, когда называли его иногда жеребцом. Тогда ему казалось, что это – нарочно, с издевкой. А ведь они, люди, сами превратили его в это жалкое бесполое существо – в мерина. Ему уже 15 лет. Пора бы забыть эти обиды и привыкнуть к своему положению. Ан, нет. Ничего не бывает хуже, чем постоянно помнить о своей неполноценности.
«Пюбая кобыла счастливее меня, - опять думал сейчас «конь Пржевальского». – Я же, родившийся здоровым жеребенком, вдруг стал... ни то, ни се... А как, наверное, прекрасно ощущать себя нормальным жеребцом и испытывать все радости жизни, дарованные природой! У меня же все это отобрали люди... Силой! Вероломно! В один миг!.. И ни на миг, вероятно, не раскаявшись в содеянном...».
В их маленькой конюшне, кроме него, было еще шесть лошадей с жеребятами и жеребец Рыжик – его брат-близнец. Рыжик отличался огненно-рыжей мастью – в отца, он же родился вороным – в мать.
Их родители нашли друг друга в табуне племсовхоза, разводящего лошадей, в тридцати километрах на север от села, где жили потом «конь Пржевальского» и Рыжик. Там, на их Родине, росли сосновые боры, среди которых текла спокойная, чистая река с сочными лугами по берегам. Их мать, умная красивая кобыла, имела привычку жеребиться в лесу - при приближении срока тихонько отбивалась от табуна и забиралась подальше в чащу. Ее не искали, зная, что вернется сама и приплод приведет. Из детства «конь Пржевальского» лучше всего запомнил почему-то запахи: сосны, земляники и маминого молока. С матерью и отцом прожил он вольной жизнью в табуне около года. А затем их вместе с Рыжиком продали в этот колхоз. Здесь простирались сплошные степи и не росло ни одной сосенки, ничто не напоминало Родину, повидать которую с каждым днем хотелось все сильнее и сильнее. За все годы «конь Пржевальского» ни разу не был в тех местах, где провел детство. О нем напоминали лишь сосновые доски да бревна, которые ему приходилось иногда перевозить. Он все не мог надышаться их запахом.
По приезде на новое место жительства пьяный ветеринар, мельком глянув на них, указал пальцем на Рыжика и сказал: «Этого, что помельче!». Рыжик почему-то и ухом не повел, а он перепугался не на шутку. Сразу смекнул, что сейчас произойдет что-то страшное. Пьяные же мужики, помогавшие ветеринару, бросились ловить Рыжика. А поймали... его. Ветеринар махнул рукой и пробурчал: «А, не все ли равно? Давай!». «Конь Пржевальского» и сейчас до мельчайших подробностей помнил, как его связали, повалили и без всякого обезболивания, неумело и жестоко, под смешки и шуточки, - выложили... Страшная, болезненная, позорная и циничная операция... Пан Пржевальский, тогда еще 40-летний, вышел из конюшни. Он и потом не мог выносить этих жестоких зрелищ. «Конь Пржевальского» это тоже запомнил и проникся к нему с того дня уважением и преданностью. А пан Пржевальский, скорее всего из жалости, взялся работать именно с ним. Рыжику, как и всем рыжим, повезло – его оставили жеребцом-производителем, а это значило, что ему придется только поедать овес да покрывать кобылок. Тогда он был и поменьше и послабее своего вороного брата. Но со временем обогнал того и в росте, и в силе. Голова у жеребца всегда была высоко и горделиво поднята, глаза сверкали дерзостно, ноздри нервно дрожали, а ноги не стояли на месте. «Конь» же вытянулся туловищем, голова у него была вечно опущена, уши висели, а в глазах навсегда поселились грусть и уныние. Даже в молодости он выглядел уставшим стариком. С того дня он перестал интересоваться жизнью, ушел полностью в себя, в свои мрачные неповоротливые мысли о несправедливости судьбы, о вседозволенности и жестокости человека...
«Конь Пржевальского» таскал тяжелые грузы, месил кизяк, перевозил людей. Но все это – как бы по инерции, ожидая вечера, когда пан Пржевальский распрягал его, поил, кормил, ласкал и разговаривал с ним, как с другом. Он всегда чувствовал в своем хозяине не просто хозяина, а очень близкое себе существо, которое было ему гораздо роднее, чем брат Рыжик. Ему даже казалось, что понимают они друг друга куда лучше самых родных братьев... Благодаря пану Пржевальскому «конь», кроме лошадиного и русского языков, знал еще и пьяно-польский, на котором пан Пржевальский разговаривал только по вечерам и только сам с собой или со своим «конем». Как и всякий поляк, он был набожным католиком – каждая третья фраза у него прерывалась восклицаниями: «Матка Боска», «Езус Мария!». Но так, как он слыл пьяницей, это было совсем незаметно для окружающих.
Трудно поверить в это, но лет тридцать назад пана Пржевальского, как очень способного парня, направили учиться в сельхозакадемию в СССР. И он успешно окончил ее... Но его угораздило влюбиться в русскую однокурсницу. Он женился на ней, принял ради нее советское подданство и уехал с ней, по ее распределению, в российскую «глубинку». Молодая жена, однако, вскоре бросила его в этой «глубинке» и укатила с московским корреспондентом в столицу. А пан Пржевальский, каждый год собираясь уехать на Родину, запил. Продолжая пить, дошел в своей «карьере» до формальной должности старшего конюха, что в действительности означало просто извозчика. Но работой своей он дорожил, поскольку очень любил лошадей, старался выполнять свои обязанности настолько хорошо, насколько это возможно для крепко пьющего человека. Из высокого стройного блондина время и постоянные выпивки сделали сутулого, сухого, замкнутого, седого мужичонку с высоким голосом. Больше он не женился и в дружбе с женщинами замечен не был. С некоторыми из них он мог теперь только выпить и поскандалить.
На селе к пану Пржевальскому относились неплохо: он был работящ, отзывчив, не жаден. Никогда не брал за работу деньгами – только выпивкой и то не много. Хмелел быстро, потому что по польской своей привычке не закусывал, а сразу же закуривал. Пьяный никогда не буянил, а старался уединиться, болтал сам с собой что-то непонятное да иногда плакал, тоскуя, наверное, по Родине... Благодаря именно ему телеги в селе были на резиновом ходу, раскатывали на старых автомобильных колесах – «як в Польсце». По польской же привычке он, единственный из колхозников, с весны до зимы не расставался со шляпой...
Раза три пана Пржевальского разлучали с его «конем» – в целях наказания и воспитания переводили в сторожа. Знало начальство, что без своего любимца поляку было очень плохо. Такого урока хватало надолго. Не только начальство, но и все в селе замечали: есть между «Пржевальскими» нечто такое, что неуловимо, но накрепко связывало их. Да, было в них что-то общее, но что именно – никто не понимал.
Дни их разлуки и для «коня» были мукой. Очень тяжело работалось ему с чужими людьми: не понимал он их и боялся, не понимали и не пытались понять его и они. За время «ссылок» пана Пржевальского в извозчиках у его «коня» побывала целая интернациональная бригада. Первым был татарин. Он хорошо знал лошадей, удобно запрягал, вовремя кормил и поил. Но часто без всякой видимой причины начинал вдруг хлестать «коня» кнутом. Дома ли с женой поскандалит, начальство ли его отругает, а зло срывал на нем и все «шайтаном» обзывал.
Вторым был русский. Этот не бил, но пил еще похлеще пана Пржевальского, а потому забывал порой и напоить, и накормить. А это для лошади – самое обидное: ведь и работаешь и живешь ради этого. И удовольствие-то в жизни, собственно, только одно – охапка сена. А этот лишал всего. Уж лучше бы бил...
Но особенно запомнился «коню Пржевальского» третий – молодой, здоровый, настырный рыжий хохол. Уж он-то не пил вовсе, себе на уме – очень хитрющий. Все соломинку жевал да на чужих баб глаза пялил. Хоп! Какую-нибудь, не шибко уверенную в себе, в охапку и на телегу! Да в шалашик, что был у него, такой укромный, уютненький, приспособлен для этих дел в леске. Знали об этом шалашике только он, «конь Пржевальского», да те из баб, что побывали в нем. Долго этот хохол на одну женщину охотился. Но она – ни в какую: и постарше его, да и на виду все-таки – жена заведующего отделением. Но и ее он сумел-таки усадить в телегу. Улучил, шельмец, момент. Какой-то праздник женщины отмечали на природе. Ну, и не выдержала, видно, захмелевшая бабенка его напора. И погнал хохол «коня Пржевальского» во весь опор к своему шалашу. Стегал кнутом по спине его неистово – боялся, видно, как бы жена чужая не передумала. Вот тут-то «конь» и оплошал – влетел колесом в глубокую выбоину. Оба седока чуть из телеги не вылетели. Подлетела женщина высоко да так бухнулась на свой зад, что весь его, видно, отшибла. Схватила хохла за грудки, глаза выпучила, покраснела, ртом воздух хватает, а сказать ничего не может – дыхание перехватило, задыхаться стала. Ухажер в испуге по полю забегал, воду стал искать. А какая в поле вода? Сама по себе отошла понемногу бабенка. Заплакала и велела домой ее везти. На обратном пути все переваливалась с боку на бок, охая и потирая место ушибленное. В общем, сорвалось с ней у хохла... Ох и бил же он в тот вечер «коня» на конюшне! Лопатой плашмя! Два черенка сломал о его бока, но зло свое так и не выместил. Затаил его против «коня» на всю жизнь. Даже и сейчас, если не видит никто, подойдет, оглянется по сторонам да со всей силы кулачищем по морде! Потому, видно, что бабенка та на его уговоры больше не поддалась. А как бы ему с ней хотелось! Ведь муж ее стал теперь председателем колхоза. А значит, переспал бы он с самой председательшей.
Очень хорошо помнит «конь Пржевальского» и еще один случай, связанный с рыжим хохлом. Как и положено настоящему украинцу, тот очень любил сало. И надо же было случиться, что сдохла на ферме огромная свиноматка. И везти ее на скотомогильник пришлось им. Хохол привязал свинью за ноги к телеге, и они волоком потащили ее. Всю дорогу рыжий оглядывался и сокрушенно качал головой, плевался и приговаривал:
- Хиба ж так можно? А? Стильки сала и в зимлю! Люды, ратуйте мэнэ! Ай-я-я-я-я... Стильки сала. Стильки ковбасы, смальцу. А? Стильки всего можно було наробыты да зъисты! А? Ай-я-я-я-я. Люды-люды, шо ж таке робыться? А?..
«Конь» косился на него и в свою очередь думал: «У этого детины одно на уме – жратва да бабы. Все рыжие, видно, одинаковые...». Хохол, будто поняв ироничный взгляд коня, стегал его с оттяжкой, чтоб побольней, и грозил:
- Иды-иды собы! Курва! Косыт на мэнэ. С тэбэ уж точно ковбасу поим, своый смэртью не помрэшь!
У «коня» душа от этих слов уходила в копыта. Смерти-то он не боялся – это явление обычное и неизбежное, но вот попасть в виде колбасы в зубы этой рыжей бестии очень не хотелось. Перспектива эта пугала больше всего на свете...
Приходилось «коню Пржевальского» терпеть обиды и побои не только от людей. Рыжик, став взрослым жеребцом, почти никогда не запрягался. Его работа производителем была не только приятной, но и очень престижной. Он возгордился и, забыв, что является «коню» родным братом, при каждом удобном случае пытался лягнуть его или укусить. Обычно же в табунах жеребцы, готовые порой убить друг друга, меринов не трогают, просто не замечают их. Все молодое лошадиное поколение в колхозе было теперь рыжей масти – в своего единственного предка. И среди этого рыжего табуна чернел грязным пятном одинокий старый «конь Пржевальского». Помимо основной работы, у «коня» была и еще одна, очень позорная должность – пробника. Перед каждой случкой Рыжика с кобылой, чтобы обезопасить жеребца, к ней подводили сначала «коня». Если кобыла била его и кусала, то, значит, и жеребца не подпустит. А если начинала ласкаться, то «коня» сразу уводили, а все ласки и удовольствия доставались Рыжику... И вот к этому унижению «конь» так и не смог привыкнуть...
Старел и спивался пан Пржевальский, а вместе с ним старел и дряхлел его «конь». За прошедшие годы и хохол поостыл к женщинам. Он женился, заимел детей, и, заочно окончив сельскохозяйственный техникум, был назначен недавно заведующим отделением. Зло и хитрость – основные черты его характера – не исчезли, но новая должность обязывала скрывать их. Пана Пржевальского он презирал и как «шляха», и как всех, кто был его самого слабее физически и ниже по должности, «коня» же продолжал ненавидеть. Зная их привязанность друг к другу, как-то отпустил в их сторону не то шутку, не то предупреждение:
- Ну че, панове? Последние деньки, наверное, вы вместе. Пока мерин не сдох, надо его на мыло или на колбасу продать. А то в нашей кассе грошей нема. А люди зарплату ждут.
- Да ты что? – вышел из себя пан Пржевальский. – Это ж самый лучший конь в колхозе. Вон, лучше рыжего бездельника продай – от него все равно уже никакого толка. Да и много ль дадут за старика? А он еще поработал бы... А люди подождут, они уж привыкли без денег жить... Ты ж знаешь, он мне как родной. Давай, и меня вместе с ним режь на колбасу!.. А, нет? Так я тогда... все село спалю! Вы ж меня знаете! Мне терять нечего!..
Для хохла это был комариный писк. Но ему нравилось, как кошке, сначала помучить мышку. И вслух он успокоил извозчика:
- Да остынь. Пошутил я. Да и что – я? Как наверху. Пусть портит воздух и дальше. Но кончится-то все равно этим...
-
Эх! – только и сумел с досадой ответить поляк.
Тряхнул
вожжами и затряслись они прочь от неприятного разговора с неприятным человеком.
«И
так-то в жизни ничего хорошего нет, а тут еще любимую животину хотят извести»,
- размышлял пан Пржевальский.
«Опять на колбасу грозится отдать, бугаина рыжий, - думал «конь». – Этот что задумает – сделает! Ой, страшно! Ой, чую, недоброе уже совсем близко...».
В
тот день они с паном Пржевальским закончили работу позднее обычного. Извозчик
купил себе две бутылки вина, а перед «конем» поставил полное ведро отборного
овса. Была уже поздняя осень, но ночь выдалась тихой и теплой. Звезд высыпало –
как никогда много, и были они чрезвычайно яркими. Друзья, устроившись у стога
сена поудобней, стали ужинать и, как всегда, повели дружескую беседу. Человек –
вслух, а «конь» – про себя. После очередного глотка вина пан Пржевальский
поцеловал «коня» в морду и проговорил со вздохом:
-
Устали мы оба с тобой, коне. И от работы, и от жизни. И от нашей с тобой
несчастной доли. Вот кто есть у тебя? Правильно – я. А у меня? Правильно – ты.
А кто еще?.. Матка Боска!.. Никого... А кого же оставим после себя, коне? Вот
то-то и оно. Никого... А разве ты не хотел бы посмотреть на свое дитя? А я?
Эхе-хе-хе, Матка Боска... Езус Мария... – он погладил «коня». – Я знаю, ты все понимаешь,
скотинка. Не то, что люди. Ты ближе мне всех. Только тебе я могу сказать, что я
всю жизнь прожил без тепла и ласки. Каждое живое существо рождается, чтобы
обменять свою любовь на любовь близкого тебе. А у меня этого почти не было.
Разве что в детстве, в Польсце. Матка Боска, Матка Боска!.. А как мне хотелось
всю жизнь любиться. И сейчас, старому дураку, хочется. Но не дал нам Бог с
тобой этого. Как бросила меня жена, так что-то и сломалось у меня внутри. Как
будто увезла она с собой силу мою мужскую. Вот вроде и мужик я с виду, а в то
же время и не мужик. Совсем, как выложенный конь... Я – это будто ты... А этот
рыжий хохол – он как вроде брат твой – Рыжик. Им – все. А нам – только работа.
Эхе-хе, Матка Боска, Матка Боска... Но я не ропщу на Бога. Ему виднее. И
все-таки больно на душе, всегда больно. Устала она от этой боли... – он
постучал себя по груди и заплакал.
От
этих его откровенных слов и слез «коню» было уже не до овса. Хозяин и друг
впервые говорил с ним «об этом». У него у самого комок подступил к горлу.
Глубоко вздохнув, он подумал: «Как странно, оказывается, и человек может быть
несчастен по той же самой причине, что и я. И не хватает-то нам всего-навсего
вроде бы какой-то физической мелочи, а боль от этого – и у него, и у меня –
душевная, нестерпимая, непроходящая. И прожить с ней пришлось всю нашу жизнь».
«Конь» прижался мордой к лицу человека и, жалея и его, и себя, тоже заронял
огромные слезины. Под звездным осенним небом плакали два странных, таких
разных, но одинаково несчастных существа. С общим именем – «Пржевальские».
После
той ночи пан Пржевальский перестал стегать своего коня кнутом даже слегка.
Может быть, предчувствуя, что их все-таки ждет скорая разлука. И предчувствия
эти не обманули его...
С
первым снегом в село заехали скупщики мяса. Скупали все, лишь бы подешевле.
Ребята молодые, шустрые, но неопытные. Вот им-то заведующий отделением и
предложил купить, почти задаром, «коня Пржевальского». Цена бросовая, условие
только одно: чтобы увезли живым и побыстрее. Ребята согласились. Отсчитали
деньги заведующему, но на конюшню он их отправил одних – не хотелось ему с
паном Пржевальским при людях препираться. Записку он ему написал.
-
А если не отдадут без вас? – засомневались ребята.
Хохол,
приторно улыбаясь, ответил:
-
Хлопци, да вы що? Таким бугаям – и не вотдадуть?
Ребята
переглянулись и согласились.
На
конюшне пан Пржевальский в записке прочитал:
«Старшему конюху
от заведующего
северным отделением.
Отдай хлопцам коня. Они за него рассчитались. Деньги уже выдаются колхозникам в виде зарплаты. Так что давай без фокусов. Помоги загрузиться. А завтра с утра получишь помимо прочего еще и премию.
Бугаенко
М.Ж.»
- Хе, - хмыкнул с видимым равнодушием пан Пржевальский. – Я что? Как начальство велит, так и исполню. Тем более – за премию! – вроде бы с радостью потер он руки.
Благодаря опытному конюху ребята загрузились быстро и, довольные, уехали...
Нужно было видеть лицо заведующего, когда на следующее утро он увидал с крыльца конторы, как мимо проехали, будто ни в чем не бывало, оба «Пржевальские», и вроде бы даже оба – с ехидными улыбками. Хохол аж задохнулся от ярости! Все было ясно: вместо своего «коня» пан Пржевальский сплавил скупщикам... Рыжика. Обнажать свою ярость сейчас было глупо, а потому завотделением лишь скупо улыбнулся, хотя на душе кошки скребли, и на приветствие пана Пржевальского, передразнивая его, тоже приподнял над головой свою шапку...
С тех пор прошел месяц. До нового года оставалось совсем немного. «А ведь будущим летом мне исполнится 16... – рассуждал сейчас «конь», продолжая стоять у столовой. – Для меня это уже – ого-го! Если перевести мои годы на человеческий век, то, пожалуй, я буду постарше своего хозяина... Что-то долго он в столовой задерживается. Может, кушать усадили?.. Но все равно – долго. Вон и снег уже давно идти перестал...».
Тут его мысли прервала тревожно хлопнувшая дверь столовой. Визжа и причитая, пронеслась мимо знакомая бабенка, ринулась через дорогу прямиком в медпункт. Сердце у «коня» учащенно забилось...
Вскоре, также нараспашку, вместе с ней выскочила фельдшер – грузная, пожилая женщина – и, спеша изо всех сил, засеменила за все еще причитающей поварихой.
- Покушал и говорит: «Полежу немного на лавочке. Пусть кашка улягится, а я отдохну чуток – погода какая-то нехорошая...». Я и забыла про него. Минут через сорок подошла, а он – уже холодный!..
Последующие полчаса показались «коню» вечностью. Он все-таки надеялся, что хозяин выйдет к нему – как всегда... Наконец, дверь скрипнула, на этот раз как-то очень печально, и к нему подошла в одном белом рабочем халате все та же знакомая повариха. Она еще не успела замерзнуть, но ее всю трясло:
- Все! Все, бедненькая лошадка. Не стало твоего пана Пржевальского. Отмучился, несчастненький. Не дожил до пенсии. Никто и не думал – ведь и не болел вроде. Никогда не жаловался... И поплакать-то на его могилке некому. – Она приложила зажатый в руке платок к глазам, и тело ее затряслось еще больше. – Мне и тебя очень жалко, лошадка. Как же ты теперь будешь – без хозяина-то своего?..
Заглянула сочувственно в темные, влажные и очень глубокие глаза «коня». В них, огромных и печальных, с седыми ресницами по краям, она разглядела свой белый халат. И вдруг этот халат стал сползать вниз, выскользнул из глаза, прополз по темной, в жилах, щеке и повис на седом подбородке «коня».
- Боже! Так ты все понимаешь?! – испуганно воскликнула женщина. И вдруг громко закричала: - Люди! Лошадка плачет! Лошадка плачет!..
Односельчане решили, что покойного в последний путь должен везти его «конь». Украсили телегу, установили гроб, и «конь Пржевальского» осторожно и бережно повез пана Пржевальского на кладбище. «Конь» больше не плакал – за три дня, проведенные им в конюшне, все было уже выплакано. Он внимательно наблюдал за всем процессом похорон – вплоть до установления на могиле православного креста.
Когда все пошли в столовую, чтобы помянуть поляка, а «коня» оставили на привычном месте возле нее, к нему подкрался хохол и шепнул ему в ухо:
- Теперь уж точно – колбаса!..
«Колбаса... Колбаса... – застучало в голове «коня». Теперь он завидовал даже той сдохшей свинье. – Конечно, колбаса... Потому, что скотина не может быть себе хозяином. Она всегда во власти человека. И горе ей, если человек этот – злой...». Все тело «коня» дрожало. Он еще не привык к смерти пана Пржевальского – своего хозяина, друга и защитника, не представлял себе жизни без него. Он боялся будущего... Неужели его и правда ожидает бойня?! Его вдруг неодолимо потянуло в свое детство, на Родину, к самым первым и любимым запахам...
Совершенно непроизвольно он сделал шаг, потом другой, третий!.. Он сам удивился тому, что делает. Шаги его становились все чаще. Колеса телеги стали набирать обороты. Сначала он еще не понимал, куда понесли его ноги и как это решился он отправитья в путь – один, впервые по своей собственной воле. Когда же шаги его перешли в ровный, но нетерпеливый бег, он осознал наконец: оказывается, он – восстал! Впервые проявил свое гордое, мужское начало! Это оно бросило его в борьбу – наперекор чужим желаниям и воле! Он бежал прочь от этого села, бросая вызов своему врагу и всей своей судьбе. Он бежал на Родину, которую помнил всегда и куда его всегда влекло.
«Конь Пржевальского» набирал все большую и большую скорость, совсем забыв о своем возрасте и о своих уже ограниченных силах. От боков «коня» валил пар, из ноздрей он бил струями, доставая чуть ли не до копыт. Хвост и грива развевались на ветру. Одни машины обгоняли его, другие неслись ему навстречу. Удивленные шоферы сигналили «коню» с улыбками и восхищением. Казалось, что он с каждым километром все прибавляет и прибавляет в скорости, будто у него открылось второе, а может быть, и третье дыхание. Поднимаясь на каждый очередной холм, «конь» надеялся, что уж с него-то он точно увидит сосновые рощи, но они все не появлялись. Однако он не терял надежды и, напрягая волю, продолжал бежать из последних сил...
Но вот бег его стал медленнее. Он почувствовал, что это – его последний подъем, другой он уже не осилит. Сердце готово было взорваться... Вдруг дорога под ним стала плясать и изгибаться, словно брошенный на землю шланг с напором воды в нем. Но «конь» вспомнил последние слова врага: «Теперь-то уж ты точно – колбаса!». Странно, но не страх вызывали теперь они, а ярость. «Такие, как ты, - думал «конь», - увели жену у моего друга! Такие, как ты,
надругались надо мной!.. Но сейчас у тебя ничего не выйдет! Теперь будет так, как хочу я! Победа!..».
... «Конь Пржевальского» стоял на вершине холма. Его раскачивало во все стороны. Перед глазами плыли темные пятна. Но он все-таки узнал ее – свою Родину. Совсем близко он увидел кудрявые сосновые боры, родную речку, местами уже блестевшую льдом. Ветер пригнал снизу памятный с детства запах сосны – он вдохнул его полной грудью, пошатнулся и... рухнул! По губам его потекла кровь...
«Конь Пржевальского» умирал. Но в последнюю минуту его морда оскалилась счастливой улыбкой – он все-таки увидел Родину, и из него теперь никто не сделает колбасу!..
«Погибшей
сестренке,
Этой весной в апреле Максиму исполнилось 7 лет. А его сестренке Оленьке в мае всего годик. Раньше на Руси ребенка до 7 лет называли дитя. А после 7 – уже отрок. Определяя этим, что с 7 лет начинается некоторое повзросление.
Детский садик для Максима закончился этой же весной. Мама сказала ему:
- Осенью тебе в школу, привыкай к тому, что ты уже не маленький.
А привыкать к этому, решила мама, лучше всего, когда ты нянчишь свою сестру. Уходя каждое утро с мужем на работу, она закрывала их снаружи на ключ, оставляя одних в двухкомнатной квартире и в целом бараке. Так было изо дня в день на протяжении почти всего лета...
Максим появился от первого – неудачного маминого брака. А его сестренка Оленька – от второго. И, как уже стала считать мама в последнее время, тоже неудачного. Потому что второй муж, оказалось, цинично лгал ей с самого начала, что был женат только раз. Но когда Оленьке исполнилось полгодика, ее отца чуть не посадили как злостного неплательщика алиментов. Оказывается, он был женат до этого трижды и имел от этих браков троих детей. Поэтому-то и забрался так далеко на север, с «подчищенным» паспортом, пытаясь скрыться от своих «долгов». Но и тут его разыскали. И вот теперь он рассчитывался с бывшими женами и своими детьми, почти не вылезая из шахты. И его теперешней, ни в чем не повинной жене, тоже приходилось работать и по совместительству, помогая ему выкручиваться. Экономить приходилось на всем, в том числе и на детских садиках.
Максим очень любил свою маму. Весь запас своей любви он тратил только на нее. Ведь они были с мамой долго только вдвоем. Когда мама разошлась с его отцом, он был, как Оленька сейчас, и потому его не помнил. Когда же два года назад мама вышла второй раз замуж, Максиму она объяснила, что это его настоящий папа, с которым она долго была в ссоре. И он верил этому, как верил матери всегда и во всем.
Дедушек у Максима не было, а бабушки жили далеко на юге. Собственно, знал он только одну, по материнской линии, но и с ней виделся очень редко, потому что мама с ней не ладила. За свои семь с небольшим лет жизни Максим ни разу даже на миг не подумал, что его мама хоть в чем-то неправа. Даже когда она его наказывала. Хотя, порою это было и без причин. Просто от женской слабости, от своего бессилия против жизненных обстоятельств. Она «срывалась» иногда, вдруг хватая ремень, и из-за пустяка сильно и долго била его. Он плакал от боли и кричал. А потом плакала она. Они лили слезы вместе, прижавшись и обнимая друг друга. Она – от жалости к своей и его несчастной доле, а он – пока только из жалости к маме. Многое ему еще было неизвестно, недоступно и непонятно. Он называл, например, отчима папой, будучи уверен, что это папа и есть. Но не задавал пока вопроса себе, почему с отцом у них разные фамилии. (Мама была с ним не расписана). И почему он с папой в таких прохладных отношениях.
Этот папа никогда не наказывал его, не ругал, но и абсолютно не занимался с ним. Впрочем, он относился к нему, как и к своим собственным детям. А если же, в свою очередь, мама просила поцеловать отца за что-нибудь, чтобы сблизить их как-то, для Максима это было сущей пыткой. Видно, кровь не обманешь...
Не ощущая отцовской ласки, редко видя уставшую уже от жизни мать, Максим рос замкнутым, медлительным и молчаливым мальчиком, склонным к рассуждению и переживанию всего в самом себе. И хотя теперь появился еще один родной человек – его сестренка, но она, казалось, еще более усилила его одиночество. Ибо маме теперь приходилось больше уделять внимания ей. Раздражительность и нервозность матери, естественно, передавались ему. Но если у матери эти эмоции находили выход (она еще и часто в последнее время скандалила с отцом), то в нем эти чувства копились где-то в душе до поры до времени, не находя пока выхода. Снаружи же он казался спокойным и не по годам рассудительным. Хотя и маленький, он тоже был единственной опорой в этой жизни для своей матери. Подруг она не заводила. Ведь именно подруга отбила первого мужа. Мужчинам же теперь она не верила и вовсе.
А ведь и первому мужу она была хорошей, заботливой женой. И для второго сначала тоже очень старалась. Хотела, чтобы всем было хорошо, чтобы и сыну был отец. И поспешила родить второго ребенка, чтобы закрепить брак, и чтобы Максим рос не один. Чтоб было веселее в семье.
Но... Но после такого обмана, такой лжи! Земля у нее заходила под ногами. В ней все перевернулось. Ни о каких чувствах к мужу уже не могло быть и речи. Вернее, чувство было, но это чувство с каждым днем приближалось к чувству ненависти. Да, она ошиблась! Жестоко ошиблась, связав свою жизнь с этим пустым человеком, с этим просто бабником. Теперь-то она это узнала и поняла. Но в этой ошибке была еще одна, самая страшная, трагичная и роковая. Это – Оленька. К которой в последнее время она стала терять материнскую любовь. «Эх, Оля, Оля! Если бы тебя не было! Все было бы проще. Ты же связала нас с Максимом по рукам и ногам. Из-за тебя мы теперь несвободные! – крутились в ее голове одни и те же мысли. - Ведь они даже не расписаны. Собрали бы чемоданы и – вперед! Куда? Да все равно! Они же свободны! Но сейчас! Забирать Оленьку и растить одной двух детей от разных отцов?! Или продолжать влачить жизнь с ненавистным ей теперь человеком?!» Все варианты, приходившие ей в голову, были нереальны и неприемлемы для нее...
«Ах, Оля, Оля, ну зачем ты родилась?» - С этой мыслью она вставала, с этой и ложилась. Она попала в тупик и не знала, как из него выбраться. Жила просто по инерции, как будто в ожидании чего-то... А чего? Она и сама не понимала.
Максим же не знал всех переживаний матери, и тем более не догадывался, кто является причиной ее душевных терзаний. Он-то любил свою сестру, как и положено брату, как может любить ребенок ребенка. Но и у него в последнее время она вызывала чувство досады и даже раздражения. Ведь именно благодаря ей он тоже считал себя совершенно несвободным. Потому что он нянчил ее, как ему казалось, уже всю свою жизнь, бессменно, без отдыха. И, что придется, наверное, это делать до самой смерти.
В то время, как его сверстники-друзья носились беззаботно по улице, радуясь короткому северному лету, он сидел с сестрой взаперти, и не просто сидел, ведь она требовала постоянного внимания. Ее надо было кормить, менять ползунки, поймать момент для горшка, иначе приходилось еще и мыть. А в бараке ведь никаких удобств. Греть кашу, воду, чай, приходилось на электроплитке. Чтоб ему было удобно, плитка стояла на полу, на большом асбестовом листе. Постоянно нужно было следить, чтобы сестренка не упала, чего-нибудь не затащила в рот. До вечера она выматывала у него все силы. Когда же днем засыпала, то этот маленький перерыв он отнимал у себя сам, придумав очень неблагодарное занятие.
Он постоянно гнал время, ожидая вечера и прихода родителей. Пока Оля спала, он ставил перед собой будильник и пытался заметить движение стрелок. Когда это не удавалось с часовой, он старался уловить движение минутной. И ее движение тоже ускользало от человеческого глаза. Он злился на часы и на время вообще. Оно так медленно идет!.. Он не понимал, что этим занятием он еще более замедлял его бег... Когда сестра просыпалась, он был еще более усталым и подавленным. И она еще больше раздражала его.
А вот на мать он не злился, хотя еще ни разу она не пришла в тот час, в какой обещала. Ведь самое главное, что она все-таки приходила! Каждый раз, когда он слышал долгожданный поворот ключа в замке, он забывал все обиды и его счастью не было предела!
Наконец! Наконец-то свобода! Наконец, он не нянька, а просто обыкновенный мальчишка, как все! И наконец-то мог погулять на улице. Но так как мама приходила поздно, все его сверстники были уже загнаны домой. Он заходил на всякий случай то за одним товарищем, то за другим, но никого уже не выпускали. И приходилось ему гулять одному. Уже было темно, а воображение у него было развито сильно. В детстве оно часто порождает страх, поэтому он гулял всегда рядом со своим бараком.
В каждом окне загорался свет, загорались уличные фонари на деревянных столбах. Он ходил медленно от фонаря к фонарю, глядя то вверх на рой комаров и мотыльков в луче лампы, то вниз, на причудливые тени и пятна света. Часто и жадно вдыхал уличный воздух, как будто пытался надышаться им и на завтра. Ведь завтра опять придется дышать спертым, заполненным детскими запахами воздухом запертой квартиры.
Сейчас он бы гулял и гулял, ведь его никогда не спешили звать домой, но одному ему было страшно на улице. Каждый непонятный звук и шорох, неудачная тень, порождали в нем страшные образы. Особенно было страшно, когда он возвращался домой, начиная с шага и уже очень скоро переходя на бег. Он никогда не оглядывался, ему казалось, что он слышит за собой шаги и чье-то дыхание. Коридор казался всегда необычайно длинным. И редкий раз на его счастье там кто-нибудь курил из соседей. Особенно жутко было пробегать мимо барачного туалета, двери которого, казалось, вот-вот должны распахнуться, и какие-то неведомые, страшные, мохнатые лапы должны были схватить его и утащить из этой жизни и света, куда-то вниз в темноту.
В коридоре он набирал такую скорость, что буквально вламывался в квартиру, учащенно дыша и с перепуганным лицом. Когда же мать спрашивала его, что с ним, он никогда не говорил правду... Темноты он боялся вообще, даже темноты смежной комнаты. Часто, дождавшись, наконец, родителей, он иногда с ужасом узнавал, что они снова уходят. Например в гости. Нетрудно представить себе его состояние: «Опять с Ольгой!..» Да еще когда за окнами и в соседней комнате так темно!.. А зайти в нее и включить свет было тоже страшно. Бывали случаи, что и отключался свет вообще! Родители же снова бросали их одних, не очень-то задумываясь об их душевном состоянии. Они сами еще были довольно молоды и на все смотрели довольно упрощенно. А Максиму тут же, когда еще не успели смолкнуть шаги за дверью, уже не хотелось покидать большой кровати, на которую он сразу взбирался. Именно ее почему-то он считал спасительным островком, на котором в случае чего они могли с Ольгой спастись. Ни в сторону окон, ни в сторону темной комнаты он старался не смотреть.
Оленька была, видно, посмелее брата, она несколько раз подползала к порогу зловещей комнаты, но не решалась проникнуть за ее порог. Через некоторое время каким-то образом состояние брата передавалось и ей. Она быстро-быстро семенила коленками к «острову», Максим прижимал ее к себе. Они были вооружены до зубов игрушечными ружьями и пистолетами, и опять же - будильником (без него, видно, было никак нельзя). Прижимались друг к другу и затихали, боясь шевельнуться лишний раз, ожидая своего спасения и вызволения, которое могло прийти только от родителей.
И время тогда тянулось еще медленнее, чем днем. Оленька щекотала его лицо своей маленькой, беспокойной, стриженой головкой. Часто икала, слегка дергаясь маленьким тельцем, трогательно жаловалась: «Мама-мама». Она смотрела таким печальным, доверчивым взглядом ему прямо в глаза, что ему самому, уставшему, испуганному и измученному, становилось бесконечно жаль свою маленькую сестренку. Он нежно целовал ее в пахнущую молоком головку, поглаживал ее, укачивая, приговаривал: «Скоро... Скоро придет наша мама... Потерпи... Потерпи немножко». А сам, глядя на будильник, вздыхал, понимая, что будет это совсем не скоро.
Он всегда просыпался от щелчка дверного замка, потому что даже во сне был начеку. Оленьку же осторожно переносили спящую в ее кроватку, а когда мама уходила на работу, она все еще спала. Проснувшись, уже не видела мать (существования отца она, кажется, вообще не предполагала). И первыми ее словами, которыми она встречала новый день своей жизни, опять были: «Мама-мама». С ними она засыпала, с ними и просыпалась.
Увидеть и почувствовать маму она могла практически только в выходной день. Тогда он был единственный – это воскресенье, но и он проходил в хлопотах и заботах. Как правило, это была стирка. А стирка в бараке – дело очень трудоемкое: одной воды сколько нужно было натаскать из колонки. Работы хватало всем. И если глава семейства ходил за водой с ведрами, Максиму вручали бидончик...
В отличие от будней выходной пролетал очень быстро. Так же, как раньше, для Максима пролетало каждое лето. А это - неимоверно долго тянулось. Первое лето в его жизни, о котором он мечтал, чтобы оно быстрее закончилось. Ведь с его окончанием Максим пойдет в школу, и значит он не будет больше няней. Он снова будет как все... Но пока... Пока остался еще месяц, целый месяц этой невыносимой жизни, на которую, казалось, уже не было у него никаких сил...
Опять. Уже в который раз с привычным шумом лязгнул равнодушно дверной замок. Дверь дернулась туда-сюда, и послышались торопливые, покидающие шаги матери... Они снова остались одни... Одни в квартире, но на этот раз в бараке с ними был еще один человек – это соседка, одинокая женщина, тетя Маша. Она работала проводницей в поезде и могла не появляться дома очень подолгу. Но наконец-то она приехала из рейса. Родители оставляли ей один из ключей от их квартиры, и она, в зависимости от настроения, заглядывала к детям. Настроение же было у нее непредсказуемым, как вообще у пьющих женщин: то она была добра и ласкова, приносила им кучу гостинцев и подолгу нянчилась с Оленькой, и тогда Максим мог даже и погулять, в плохом же, могла и ни разу к ним не заглянуть... Но одно то, что в бараке есть еще хоть одна живая душа, очень подбадривало Максима...
Хотя оба окна их квартиры выходили в одну сторону, и причем на сараи, но и из них было видно, что сегодняшний день был просто чудесным в отношении погоды. Косые солнечные лучи весело повисли через всю комнату, и в их свете тоже кружились какие-то маленькие частички, напоминавшие рой насекомых. Никогда не крашеные сараи обычно чернели своими гнилыми досками. Сегодня же они были окрашены солнышком в красные и оранжевые тона. Еще было рано, и не слышно пока детских голосов на улице, но Максим уже выучил расписание и повадки ребят, знал, что скоро они появятся, сначала побегают и пошумят вокруг барака, а когда уже выйдут все, убегут всей ватагой играть в тундру, благо она начиналась за соседним бараком, ведь жили они на краю шахтерского поселка. Максим подсел к окну в надежде увидеть кого-нибудь из пацанов, окликнуть и хотя бы немного поболтать. Иногда это ему удавалось. Окна в бараках двойные, и из-за всепроникающего снега зимой заделывались насмерть, открывалась только маленькая форточка.
Максим встал на подоконник, услышав чьи-то голоса, еле просунул в форточку свою крупную голову, но не успел никого заметить. В соседней комнате раздался громкий плач сестры. Она проснулась и, никого не увидев, сильно испугалась. Он спрыгнул с подоконника и к ней. Увидев брата, девочка немного успокоилась, а потом, глядя на него с надеждой, стала повторять как всегда одно: «Мама-мама». Ползунки уже были мокрые. Только он принялся менять их, как услышал, что под окнами с криком и смехом пронеслась стайка ребят. «Эх, проворонил... Все из-за тебя», - проворчал он и, не сдержавшись, отхлопал сестренку по мокрой попке. От этого Оленька снова расплакалась, а он обозлился на нее еще больше. « когда ты только вырастешь?! И когда только ссаться перестанешь?!» Он нисколько не жалел, что побил ее. Он знал, она все равно бы еще ныла не меньше часа: - «Мама, мама». Пока не устала бы. Так будет и сегодня...
Вдруг Максим услышал стук в окно и с радостью и великой прытью бросился в соседнюю комнату. А это, оказывается, Павлик – сосед, бесцеремонный мальчишка, как говорила мама Максима: «Без царя в голове». Он стучал в окно какой-то палкой. Максим выглянул в форточку.
- Ну что, Макс, сидишь? – спросил Павлик.
- Да... Вон опять с Ольгой заперли.
- А мы в тундру с пацанами собираемся – на охоту. И вчера ходили. Смотри, какой у меня лук, - он показал лук со стрелами. У Максима загорелись от мальчишеской зависти глаза.
- Это мне папка сделал. Бьет на сто метров. Я вчера вот такого кулика подбил, - и он развел руки, показывая по размерам не то индюка, не то гуся.
Максим от переполнивших чувств даже губу закусил...
- Мать суп варила из кулика, эх и вкуснятина получилась, - не моргнув глазом, продолжил охотничий рассказ Павлик.
- Слушай, - вдруг, как всегда неожиданно, перескочил он с одной темы на другую. – А у тебя конфеты есть?
- Есть, - с готовностью кивнул Максим и притащил Павлику целую горсть карамели. Тот забрался по дровам на высокий карниз окна и стал набивать карманы конфетами. Одну тут же хотел развернуть и съесть, но чуть не свалился вниз, держаться-то нечем стало. Чудом удержавшись все-таки, он осмотрел по деловому окно и форточку и задал Максиму неожиданный вопрос:
- А че ты на улицу не вылезешь?
Такая дерзкая мысль самому Максиму ни за что не пришла бы в голову. А если и пришла бы, он тотчас бы ее прогнал, ибо был нерешителен, осторожен и послушен. Но вслух пробормотал невнятно:
- Да ну... Зачем?..
- Матери боишься? – ехидно улыбнулся Павлик.
- Да нет!.. Да потом и форточка-то маленькая...
- А ну держи, - Павлик подал в форточку Максиму свой лук и стрелы. Попробовал начать с головы. Его голова пролезла очень легко, зато подтянуть и просунуть ногу он не смог. Первая неудачная попытка, которой Максим даже обрадовался, не остановила Павлика, для него чем труднее и запретней, тем было интересней и желанней. Теперь он просунул сначала ногу, потом голову, а затем уже втянул в комнату и все остальное. А это означало, что свершилось маленькое чудо. У них с Оленькой впервые за лето появились гости, пусть хотя бы и всего лишь в лице Павлика, с которым в обычное время Максим и не дружил вовсе, но все равно – событие!
Оленька, оказывается, уже давно за всем наблюдала и была, видно, так удивлена зрелищем, что так и осталась сидеть на пороге комнаты, наблюдая за всем и уже не плача. Павлик, отряхиваясь, заметил, что разодрал штаны, но не удивился и не смутился этим, ибо не было в его жизни дня, чтобы что-нибудь не рвалось на нем. Он улыбался и был рад тому, что у него опять все получилось.
Он подошел к Ольге, потряс ее за руку, потом внимательно посмотрел на нее, на брата и, наконец, серьезно сообщил:
- На тебя, Макс, похожа.
Затем стал рассказывать поселковские ребячьи новости. У Гришки велосипед угнали от магазина. Сережка ногу сломал. В тундре морошка покраснела, уже можно есть. А сам лазил между делом то в сервант, то в стол, то в холодильник. В нем он нашел яблоки, взял одно – откусил, сморщился, сообщил что кислятина и положил на место. Максим же все расспрашивал об охоте, это была его любимая тема. А Павлику было все равно про что врать: про охоту, так про охоту. Он рассказывал доверчивому Максиму, как они с ребятами стреляли вчера залпом в летящую стаю гусей, и только его стрела достала до одного, но, видно, только перо зацепила, а то бы и гуся вчера приволок. Затем стал пугать Максима, что вокруг поселка по тундре бродит одинокий полярный волк, величиной с оленя. Его уже видели несколько человек. И по одному в тундру теперь не ходят. Рассказывал также, как вчера пекли картошку на костре и курили сигареты «Лайка», и что он, например, уже свободно курит «в себя». Вспомнив о куреве, он тут же с надеждой в голосе спросил:
- Макс, давай покурим, у тебя ж должны быть папиросы.
- Откуда?! – испугался Максим. – Папа не курит.
- Так давай деньги, я сбегаю в магазин.
- Какие деньги?! – еще больше испугался Максим. – У нас сейчас нет денег. И хотя он знал, где лежат деньги, для него это было слишком серьезно, чтобы решиться на такую аферу.
- Тогда давай пустые бутылки, я сдам и будут деньги, - не унимался Павлик.
Павлик бы, может, еще долго мучил Максима своими планами, но вдруг сморщился и отошел подальше от Ольги, которая подползла к нему. Тут и Максим почувствовал такой знакомый и такой неприятный запах и ужасно покраснел. Ему было очень стыдно за сестру.
- Ну ладно, - заспешил вдруг Павлик. Не ищи, Макс, бутылки, мне все равно некогда. Мы ж на охоту с пацанами договаривались. Сегодня на Богатиловскую гору пойдем – на куропаток.
На улицу он вылез гораздо быстрее...
- Павлик, - умолял его Максим. – Ну приходи, пожалуйста. Расскажешь, как поохотились. Придешь, Павлик? Ну дай слово!
- Да, приду-приду, - успокоил его друг. Схватил лук, стрелы и был таков.
Как Максим сейчас завидовал Павлику!.. Его свободе... Как все-таки повезло ему, этому Павлику, что... что у него нет сестры. Вдруг сделал он неожиданный для себя вывод. Посмотрел в окно и подумал: «Кто-то сейчас на охоту пойдет, - потом посмотрел на Ольгу. – А кто-то вытряхивать ползунки и мыть попку сестре. А чтобы мыть, надо греть воду. Ну нет, дорогая, за это я тебя сполосну холодной, может, научишься хотя бы проситься. Позорница!» – обозвал он сестру, прежде чем приступить к самой неприятной своей обязанности.
Ему всегда было очень стыдно за сестру, когда с ней это случалось при посторонних. Примерно так же стыдно, когда пела его мать на какой-нибудь гулянке, хотя пели вроде бы все. Только ему почему-то казалось, что поет она громче всех и хуже всех, и как будто все смеются над ней, а она не видит, не замечает этого. Тогда он подходил к матери и умолял ее:
- Мама, не пой... Ну не пой... Пожалуйста.
Мама не слушала, другие взрослые сердились и прогоняли его. А ему было стыдно и обидно за мать... Наконец он отмыл руки после этой грязной процедуры. Вроде отмыл? Но все равно, кажется, что они все еще пахнут. Ведь был он очень брезглив и, в отличие от многих ребят, никогда после кого-то не мог ничего даже откусить, насколько бы это не было вкусным. Пока Максим отмывал руки, пропала Ольга. Она вдруг исчезла, бесшумно и бесследно. Где же она? Обычно она беспрерывно что-то гундит, и ее легко всегда было отыскать. А сейчас тишина. Полнейшая тишина. Он попробовал позвать:
- Оля, Оля!
В ответ гробовое молчание. Он стал лихорадочно, не на шутку уже испугавшись, искать ее. Облазил все и вся: заглядывал даже в шифоньер и холодильник – нигде нет! Наконец даже посмотрел на форточку:
- Ну нет, это уже слишком...
Тогда он просто затаился, обратившись весь в слух. И вдруг совсем рядом, за тумбочкой с телевизором, услышал мягкий звук, с каким она приземлялась с ног на заднее место. Он заглянул туда и страшно удивился. Как она могла туда пролезть? Ведь щель между тумбочкой и стеной такая узкая. Звук, который он слышал, был звук опрокинутого мешочка с мелом, который был спрятан так далеко именно от Ольги. Там же стояли и банки с разной краской после ремонта. Мел она, оказывается, поедала с большим аппетитом, а теперь опрокинула его, просыпав на пол и на себя. Ярости Максима не было предела, он бесцеремонно и грубо вытащил ее из-за тумбочки и стал с остервенением отряхивать, хотя это больше походило на побои. Она опять плакала, вырывалась, а он еще больше злился. Наконец, выпустив ее, он занялся собой, но до конца так и не смог отряхнуть ни ее, ни себя...
Тяжело вздохнув, он уселся на пол, уткнулся лбом в колени и надолго о чем-то задумался. Оленька, наплакавшись вдоволь, подползла к брату, потрогала его за голову и, когда он посмотрел на нее, трогательно и жалобно произнесла: «Мама... мама..., ам-ам…»
«Да она есть хочет, а я и забыл совсем ее покормить» (сам-то он завтракал всегда с мамой).
- Сейчас, сейчас, бедненькая, - ему снова было жалко сестренку.
Он посадил ее в детскую кроватку, а сам стал греть на электроплитке сваренную мамой кашу. Манная каша на этот раз у мамы получилась жидкой, и поэтому греть ее было – одно удовольствие. А вот когда каша была густой, то она подгорала, а внутри оставалась холодной. В кашах Максим уже знал толк. Закончив греть, Максим посадил сестренку в ее специальный стульчик с перегородкой, чтоб не упала. Поставил перед ней тарелочку с кашей, подвязал ей нагрудник и стал кормить. Ложка за ложкой, ложка за ложкой – за папу, за маму и, конечно, за себя, за Максима. Ела она сегодня с большим аппетитом. И Максим знал почему, потому что она уже сегодня много поплакала. А после этого она лучше ест и крепче спит. Два чувства постоянно боролись в Максиме в отношении сестры – жалость и любовь – вполне понятные, здоровые чувства с одной стороны, и раздражение, усталость и злость – с другой. Эти отрицательные чувства в последнее время выходили все чаще победителями. После кратковременных добрых, вспыхивали эти злые, которые задерживались в его сердце на гораздо большее время... Ольга все съела, и он положил ей добавки. В это время в дверь постучали. Максим подошел к двери и услышал ласковый, тихий голос тети Маши.
- Как вы там, детки?
- Нормально, - ответил Максим.
- Оленька не спит?
- Да нет уже...
- Ну ладно, играйте, а я схожу в магазин и зайду к вам.
Чувствовалось – она была сегодня в хорошем расположении духа, что и Максиму приподняло настроение, но... не надолго... Он услышал грохот за спиной. Это Оленька, не дожидаясь брата, решила есть сама. Дотянулась до каши, запустила в нее руки, успела испачкать все лицо и нагрудник в каше, а в довершение бросила тарелочку на пол, испачкав и его. Сама же теперь болтала ногами и смотрела невинно то на брата, то на кашу на полу... У Максима повисли безжизненно руки. Он не находил слов... Нужно было, как бы того не хотелось, вытирать и пол, и Ольгу, да еще и чайник закипел, напоминая, что надо еще и чай делать сестре, да не просто чай, а с яблоками. Так велела мама.
Он решил начать с чая, ведь ему нужно было еще и остывать. Все валилось из рук, кипяток проливался, сахар просыпался... Да еще и Ольга начала ныть, она уже, видите ли, устала сидеть и стала сползать вниз со стульчика.
- Как ты мне надоела, как ты мне надоела!.. – бормотал он сквозь зубы. В эту минуту он ее просто ненавидел...
Испачкав все тряпки, вытирая пол от каши, он так дочиста его и не оттер. Затем взялся за Ольгу, грубо вытирая ей рот и нос, он повторял со злостью: «Дура, свинья, когда же ты вырастешь?!» Он вынул ее из стульчика, с трудом донес до детской кроватки. Еле перевалил ее через бортик:
- Ну и налопалась – неприподъемная!
Ольгу же не устраивало сидеть и в кроватке, и она опять стала плакать. А Максим сделал радио погромче и занялся, назло обстоятельствам, своими делами. Ему пришла в голову мысль – сделать пусть не лук, так хотя бы стрелы, пусть в домашних условиях, пусть из палочек веника, пусть это будет не совсем то, но ведь так хочется заняться наконец тем, чем хочется... Он вытащил несколько палочек поровней из домашнего веника, а скрепляющие веник проволочки затянул, чтобы не было заметно. Сделал ножом с одного конца каждой палочки прорези для тетивы, а к другому примотал нитками гвоздики. Получились неплохие стрелы. А палку для лука -–дугу, ему Павлик срежет. Глядя на свои стрелы, на деяние своих рук, его охватила мальчишеская гордость. «Пусть Павлику отец сделал, а я сам, и нисколько не хуже...» Он хотел даже похвастаться стрелами перед Ольгой, перед кем еще-то? Глянул на нее, и ему снова стало жаль ее. Она сложила ручки на перегородке своей детской кроватки, как складывают их за партой, уткнулась лобиком в них, покачивала сокрушенно головкой и тихонечко всхлипывала, переминаясь с ножки на ножку. Он вытащил ее из кроватки на свободу. А тут снова стук в окно. Когда Максим вбежал во вторую комнату, Павлик уже забросил свой почему-то сломанный лук в форточку и стал бесцеремонно влезать и сам.
С каждым разом это выходило у него все лучше и лучше. Штаны у него были порваны еще больше, вся одежда и лицо в какой-то саже. Скатерть на столе, на которую он снова наступил, стала еще грязней. Но Максим ругал только себя, ведь хотел же газету постелить и забыл... Павлик снова подошел к Оленьке, снова потряс ее за руку и, достав что-то черное из кармана, вложил ей в ручку:
- Пусть пожует, зубы здорово очищает.
Дал такой же кусочек и Максиму. Максим только сейчас заметил, что у Павлика полный рот, и что он усиленно работает челюстями. Максим разглядел, что дал ему Павлик и тут же отобрал у сестренки угощение. Это была черная, да еще и в пыли, смола. Павлику же он сказал дипломатично, чтоб не обиделся: «Аппетит может перебить. А она еще не ела».
- Дурак, это наоборот для аппетита. Я, знаешь, как есть захотел! У тебя есть что-нибудь пожрать?
И он улыбнулся во весь рот своей добродушной, обезоруживающей улыбкой, правда, на этот раз почерневшими от смолы зубами.
- Щи только.
- Давай щи, в щах я особенно мясо люблю.
- Но их греть надо.
- Ну так грей, я не спешу.
Максим еле-еле втащил на плитку огромную кастрюлю щей. Мама, чтобы готовить реже, варила сразу огромными кастрюлями. Муж ее работал физически, ел помногу и в пище был неприхотлив.
Максиму было приятно, что у Павлика лук уже сломан, и он с, плохо скрываемой улыбкой, спросил, как бы сочувствуя ему:
- Эх, такой лук сломался, может, можно еще починить?
- Дал одному солдату стрельнуть, а он сдуру так натянул со всей силы, дуга и треснула. Из-за него на охоту не пошел. Но зато смотри, что он мне сделал, - и Павлик вложил в руку Максима еще теплый, тяжелый свинцовый пистолет.
- Это он мне за лук, сейчас прямо в земле вылил из свинца.
«Везет же этому Павлику», - подумал Максим. Ему снова стало завидно. «Везде успевает. А тут, сидя дома, чего высидишь?»
Между тем Павлик опять все облазил. Наткнулся на Оленькин уже остывший чай и тут же залпом выпил его.
- Уф, вкуснятина! Как я давно пить хотел! У костра так жарко!
- У какого костра? – машинально спросил Максим, удивляясь и не удивляясь одновременно нахальству Павлика.
- Да я ж говорю тебе, солдаты смолу варят на костре. Крышу покрывают, а я помогал им.
Максим вспомнил про свои стрелы и показал Павлику. Тот долго рассматривал их, потом зачем-то сломал одну и заявил:
- Дерьмо!.. Непрочные, легкие и короткие.
Увидев, что у Максима чуть слезы не потекли от жалости к сломанной стреле, он поспешил пообещать:
- Да я сделаю тебе штук десять! На первое время тебе хватит.
- И на лук, Павлик, вырежи палку подходящую... Пожалуйста, Павлик...
- Вырежу, конечно, мне теперь и самому надо...
Вдруг они услышали шаги в коридоре.
- Это тетя Маша, она к нам идет... – прошептал испуганно Максим. – Если тебя увидит, мне конец! Мать убьет! Давай на улицу скорее!
Они бросились к форточке. Максим помогал Павлику быстрее вылазить и так сильно пихал его, что у того даже что-то хрустнуло. На прощание Максим напомнил:
- Не забудь про лук и стрелы...
- А ты не ешь пока без меня...
На этом и расстались... Шаги же оказались не тети Маши. Кто-то постучался к соседям, постоял немного и ни с чем ушел.
Максим ходил от плитки к окну. Павлик все не появлялся. Подойдя в очередной раз к окошку, Максим разглядел на стекле под форточкой тоненькую, как волосок, линию, как бы отрезающую уголок стекла. Приглядевшись, он понял, что это трещина в стекле. «Вот теперь мне точно конец!» – подумал сокрушенно Максим. «Значит стекло хрустнуло, а вовсе не у Павлика. Лучше бы у него что-нибудь треснуло». Он глянул на грязную скатерть: «Теперь мать догадается обо всем… Надо что-то делать...»
Он побежал, схватил полотенце, намочил его и бросился оттирать скатерть. Пятно расползлось и стало еще больше. Вдобавок стало грязным и чистое полотенце. От бессилия и злобы хотелось разреветься. Вдруг он услышал грохот. Вспомнил о плитке и Оленьке и бросился в ужасе в другую комнату. Первым делом глянул на плитку – все в порядке. А вот Оленьки? Оленьки опять не было... Но на этот раз он уже знал, где ее искать... «Опять, наверное, мел уронила», - предположил он, заглядывая за телевизор. Но... Но оказалось еще хуже! На этот раз она опрокинула банку с белой краской. Она разлилась широким густым пятном, похожим на сметану. В этой «сметане» сидела Ольга. Запустила в нее пальцы, посмотрела на них поближе и уже хотела попробовать. Максим еле успел схватить ее за шиворот. Чуть не душа, вне себя от злости выволок ее из-за телевизора, а она за это мгновение успела испачкать в краске и телевизор, и стенку, и волосы на его голове.
Когда он это все заметил, то, все отрицательное, что накопилось в нем за это лето, а может и за всю жизнь – вся усталость, все обиды и боли, неудачи и горести, все это вдруг нахлынуло на его душу и разум и выплеснулось из него громким, истерическим криком:
- Чтоб ты сдохла!!!
Он тряс ее за грудки и продолжал кричать не своим голосом, и не одним, а, казалось, сразу несколькими, страшными, истошными голосами: «Чтоб ты сдохла!!!»
Его лицо было сейчас совсем не его и вовсе не детским. Оно было сморщенным, злым и очень страшным. «Чтоб ты сдохла!!!» – в третий раз повторил он свое ужасное не то заклинание, не то проклятие.
Напуганная Оленька еще не понимала страшного значения его слов, но видела, что перед ней вдруг оказался не ее родной брат, а кто-то свирепый, чужой и очень злой. Когда он, наконец, отпустил ее, она, быстро-быстро работая ручками и коленками, бросилась от него, плача и прячась под большую кровать - их «спасительный остров».
Снова некогда было отдыхать. На полу остались следы от рук Ольги. Понуря голову и горько рыдая, он начал все оттирать от краски... Оттереть дочиста опять не получилось, ни Ольгу, ни пол, ни собственную голову... О щах он вспомнил когда они закипели, стали убегать из кастрюли и плитка неистово зашипела. Он вздохнул, не спеша выключил плитку из розетки и поискал глазами сестру. Оленька уже лежала на коврике у своей детской кроватки и мирно спала прямо на полу. Максим достал маленькую подушечку и аккуратно подложил ей под головку. Достал и большую для себя. Положил ее рядом и прилег сам, ему хотелось и спать и есть, но он пообещал Павлику без него не кушать. А слово он всегда держал... «Да и щи еще слишком горячие... Пока остынут, я высплюсь. А если Павлик придет, он постучит и разбудит. Постучит... А может быть и влезет в окошко... Эх, забыл опять постелить газету на скатерть», - это была его последняя мысль. Он тоже крепко-крепко уснул. Может потому, что тоже был еще ребенок, и тоже уже много сегодня поплакал...
Ему снился сон про охоту. Он гнался со своим, неизвестно откуда взявшимся прекрасным луком. Гнался за очень хитрым зайчонком по тундре. Зайчонок был серый, не убегал далеко, а пользуясь своей окраской, искусно прятался от Максима. Максим никак не мог заметить его первым. Видел его уже тогда, когда тот уносил от него ноги и когда стрелять уже было поздно. Скрывшись за бугорком или в ложбинке, зайчонок снова прятался. Так продолжалось очень долго... Во сне было жарко, хотелось пить... Терпение было у Максима уже на пределе... Но выручила его смекалка. Он решил идти не по следу зайца, откуда тот его всегда ожидал, а обойти его с обратной стороны. Так и сделал... Очень долго крался, наконец выглянул осторожно из-за кустика и сразу увидел хитреца. Заяц сидел сейчас к Максиму спиной и очень близко. Он был настолько уверен в своей безнаказанности, что, ожидая Максима, ел преспокойно ягоды. Максим натянул лук, прицелился и уже хотел отпустить стрелу, как вдруг зайчик обернулся... И... О, ужас!.. У зайчонка было лицо Оленьки!.. Она смотрела так грустно и обреченно на брата, у нее так трогательно был испачкан весь ротик в чернике, что у Максима опять сжало сердце от жалости и любви к сестре. Конечно, он и не думал стрелять в сестру, хотя она вроде бы была и зайчонком, но стрела вдруг стала такой скользкой, что поползла навстречу цели из пальцев Максима. Он испугался, вцепился в стрелу до боли, но не сумел все-таки ее удержать. Стрела, вдруг, с металлическим грохотом вырвалась из пальцев. Он закрыл во сне глаза и услышал душераздирающий крик Ольги...
Максим проснулся, крик стоял у него в ушах. Он не приснился, а был на самом деле!.. Ольги не было рядом! Он оглянулся и увидел страшную картину: плитка на боку! Кастрюля опрокинута! Оленька «закатилась» от невыносимой боли уже в бесшумном плаче, беспрерывно дергаясь всем телом, ручками и ножками, скользя в луже горячих щей! Все это он разглядел уже на бегу к ней. Поскользнулся, упал на колени и тоже обжегся, но не замечал этого. Оттащил Ольгу подальше от парящей лужи. Даже одежда ее обжигала Максиму пальцы. Каково же было сестренке? Ей не хватало воздуха, она ловила его ртом, как рыба, вся кожа и лицо сделались пунцовыми. У Максима от страха и сострадания к сестре помутился рассудок. Он не знал, что ему делать. Но делать-то что-то надо!
Подбежал к двери и стал колотить в нее руками и пинать ногами. Сколько это продолжалось – он не знал, ему показалось, что прошла вечность. Оглянуться назад он боялся, он не знал, как помочь сестре. На этот раз, неистово колотя по двери, он не слышал, как ключ торопливо поворачивался в замке. Наконец дверь распахнулась, и ввалилась полупьяная тетя Маша. Она глянула на пол, на Ольгу, на Максима и все тут же поняла. От увиденного она даже несколько протрезвела. Бросилась к Ольге, стала рвать на ней рубашечку и, не глядя на Максима, злобно процедила сквозь зубы:
- Загубил девчонку, сопляк!.. Беги к магазину, звони по 03, вызывай «скорую»! Вызовешь и жди их на улице!..
С грехом пополам, волнуясь и путаясь с адресом, Максим вызвал и встретил «скорую». Сестренку увезли в больницу, оставив телефон и адрес. Когда ее увозили, она уже еле слышно стонала, тоненько, как бы поскуливала.
Тетя Маша позвонила матери, мама отцу, и они оба, бросив работу, помчались в больницу...
Максима всего трясло, его била нервная дрожь, зубы стучали. Он был страшно напуган происшедшим, но голова его все равно никак не хотела принимать случившееся за реальность... Ему все равно казалось, что это сон... что этого не может быть на самом деле... Тетя Маша чисто все убрала, постоянно что-то ворча. Ее он не слышал вообще. Он сидел посреди комнаты на табуретке, тупо уставившись в пространство, продолжая дрожать.
Очнулся он, когда Павлик потряс его за плечо. Максим даже не понял, откуда он появился: из двери или снова через форточку?.. Павлик, естественно, уже знал о случившемся, как, наверное, и весь поселок.
- Жалко как Ольгу!.. – искренне произнес он. – Эх, и больно ей сейчас, наверное! Я вон о пистолет только палец обжег, и то как прыгал! А она – вся... И тем более такая маленькая. И что ж я раньше, дурак, не пришел?! Может, ничего и не случилось бы? А ты че, уснул, что ли? Эх ты, растяпа! Из-за тебя ей теперь кожу будут менять!
Максим посмотрел на Павлика постепенно расширяющимися и округляющимися глазами.
- Да! – продолжал Павлик. – Тетя Маша у крыльца говорила, я слышал, старую сдерут, а новую будут приклеивать...
- Нет, нет! – вдруг закричал Максим и бросился на Павлика. Схватил его за грудки и стал трясти со всей силы, продолжая истошно кричать. – Врешь! Все ты врешь! Не будут! Не будут сдирать кожу!
Потом вдруг отпустил его, упал на колени и разрыдался... Он вдруг вспомнил в этот миг свои последние слова, которые он выкрикнул сестренке... Боль! Ужасная душевная боль пронзила все его существо.. Терпеть ее было невыносимо, он забился в истерике и слезах на полу, не зная, как избавиться от этой нестерпимой боли и стыда...
Павлик понял это по-своему. Мол, переживает парень. Конечно! Родители, наверное, до смерти запорют. И, чистосердечно сочувствуя Максиму, тихонько вышел...
Была уже ночь. Максим продолжал сидеть на табуретке посреди комнаты, даже не включая свет. И уже ничего не боясь. Он сидел лицом к уже незапертой двери и ждал не родителей, а наказания в их лице. И ждал свое наказание впервые в жизни с огромным желанием. Он хотел, страстно хотел, чтоб его долго и сильно били, и чтоб случилось это как можно быстрее! Чтобы как можно быстрее страшное осталось позади! Чтобы Оленьку скорее вернули из больницы домой! Ах, как он хотел обнять и целовать ее! Как он хотел снова любить ее! Теперь, теперь он не променял бы ее ни на какую улицу! Он согласился бы нянчить ее всю свою жизнь. Пусть бы даже она всегда оставалась такой же маленькой. Лишь бы! Лишь бы с нее не сдирали кожу! Лишь бы скорее у нее кончились боли! Скорее бы! Скорее! Сейчас он гнал время, как никогда еще в жизни!
Наконец дверь открылась. Родители вошли молча. Включили свет. Отец только снял шапку и прямо в обуви прошел через всю комнату к детской, Олиной, кроватке. Он обхватил ее руками, опустил голову, и плечи его бесшумно затряслись...
Мама Максима спокойно и медленно разделась. Одела тапочки и подошла не спеша к Максиму. Мальчик смотрел вниз, избегая глаз матери... Тогда мама присела на корточки, положила руку ему на ногу и заглянула в глаза.
- Максим, - тихо произнесла она. – У нас... больше... нет... Оленьки... – снова вздохнула, глаза ее были сухими. – Мы. – продолжала она. – Мы... снова... одни... Мы... снова... свободны...
Она опустила голову и только сейчас, впервые сегодня, заплакала. Мать и сын снова плакали вместе, но уже не обнимая друг друга...
Давно Александр в своей деревне не был. Как поехал в город, в техникум учиться, так деревня и стала от него дальше и дальше отдаляться. После учебы сразу в армию призвали, да не куда- нибудь, а в Морфлот. На Дальний Восток. И так ему это море полюбилось, что он после демобилизации и жить там остался. Плавал на рыболовецких сейнерах и траулерах. Ловил рыбу, деньги хорошие зарабатывал. А когда семьей обзавелся да дети пошли, привязал себя к тем местам еще крепче. Осел, что называется, намертво. Море, дом. Дом, море. Пролетели 25 лет на этом «дальнем», ставшем ему таким близким, востоке, как 25 дней. Не заметил, как стал дедом. А сотворила это чудо с ним полтора года назад внучка. Которая смешно называет его «дедя», и в которой он, теперь, души не чает. Только уродилась она какой-то слабенькой. Все болезни – ее. Врачи сказали, лет до трех такое будет, иммунная система у нее ослаблена. Ей бы до этого времени на материке, в умеренном климате, пожить. На деревенском воздухе, парном молочке, фруктах, да овощах с грядки. Тут и вспомнилась Александру его малая родина… В деревне из родных только сестра младшая осталась. Списался с ней да и приехал с женой и внучкой, чтоб оставить их погостить да поправиться.
Николай, муж сестры, одноклассник Александра и товарищ по юным забавам, встретил их на своей машине. К дому сестренки поспели как раз к обеду. Гостинцы с моря, конечно, сразу на стол пошли. Икра, крабы, да рыбка всякая. На них хозяева налегали. А гости – на местные деликатесы: огурчики малосольные, картошечку молодую, утю жареную, да сметанку домашнюю. Выпили, поели, повспоминали, попели, да, пока женщины с посудой разбираться стали, мужики на крылец покурить вышли. Одну новость деревенскую Николай именно для этого момента и припас, потому как не к столу она была. Да не успел и рта раскрыть, как скрипнула калитка и направилась именно к гостю Катя – землячка и сверстница ихняя. Вся в черном, ибо муж ее Валентин лежал сейчас при смерти.
- Здравствуй, Саня, - с кроткой улыбкой поздоровалась женщина.
Они оба с любопытством разглядывали, некоторое время, друг друга. Катя осталась такой же худенькой, так и не расцепляет руки на животе. Ее давняя привычка, чтобы скрадывалось, что рука одна у нее сухонькая и не гнется в локте. Лицо уже в морщинках, но такое же светлое и простое, как в юности.
- Здравствуй, Катюша, - ответил, наконец, и медлительный Александр. – Давненько не виделись, лет двадцать, наверное?
- Да нет, поменьше. Последний раз когда ты, Саня, матушку прилетал хоронить. Правда, я тебя все издали наблюдала. Да и не гостил ты нисколько, сразу после похорон и улетел, - Она посмотрела ему прямо в глаза и с теплой улыбкой добавила. – А счас вот, с близи, разглядела и вижу, поседел чуток, да усы пушистые завел, а так – все такой же бравый и красивый, жених-женихом, да и только.
- Да ну, что ты?! Какой там?! – покраснел от комплимента и покосился с опаской на дверь Александр. Не слышит ли жена, которая абсолютно беспричинно ревновала его до сих пор к каждой юбке. – Я уж дед, внучку вон на витамины привез.
- Сестренка сказывала твоя. Счастливый ты, значит, Саня, - с грустью вздохнула женщина. – А мы с Валентином ни детей, ни внуков не нажили. А теперь вот он меня оставить решил. Раньше никому не нужна была, а сейчас и подавно…
- Как оставить? Поругались, что ль? Так мы вас помирим. Так, Николай?
- Да при смерти он, Сань, - пояснил свояк. – Рак какой-то кишки, что ли, признали. Резали-резали в городе, да вот домой помирать привезли, не помогли ничем врачи.
- Да ну?! – искренне удивился Александр.
- Да, Саня, - подтвердила Катя. – Как сказала, что ты здесь, сразу за тобой послал. Проститься хочет.
ВОЛЯ УМИРАЮЩЕГО – ЗАКОН!..
Дом Валентина находился на другом конце деревни. Оставшись вдвоем, они испытывали некоторую неловкость. Катя шла все время впереди, а Александр – за ней. Неловкость и стеснение были от того, что оба они и с годами остались людьми скромными, если не сказать, застенчивыми. Но главное же было еще и в том, что, когда-то в юности, Катя любила Саньку. Любила беззаветно и, конечно, ни на что не рассчитывая. Все знали в деревне об этом. А Александру, от любви ее, и тогда, и до сих пор, как-то неловко было. Правда сейчас, глядя на легкую, стройную по-девичьи фигурку Екатерины, на ее лишенное всяких красок, доброе, милое лицо, Александр думал: «Как, все-таки, все меняется в человеке. Вот сейчас бы, если выбирать, женился бы на Катюхе с радостью. И плевать, что ручонка у нее такая. Не это главное в человеке и женщине. Ну, что толку от его жены сейчас?! Ну да, была и красива, и грудаста, а что стало? Растолстела, оглупела, и одни деньги на уме. Ни души, ни теплоты…»
- Валентин часто вспоминал тебя, рассказывал о вашей дружбе, о переписке, когда оба служили, - прервала мысли Александра Катя.
«Вспоминал? – удивился молча Александр. – Да еще часто? А я его, кажется, ни разу. А почему? Да потому, наверное, - рассуждал Александр, - что никакой дружбы-то никогда у него с Валентином не было. Переписка? Так писал только Валька ему, и фотки даже слал, а он же и домой редко отвечал, страх, как не любил эти дела бумажные. Сродни этой переписке и дружба их была, в одну сторону. Валька тянулся к нему, а он, наоборот, как бы сторонился его. Саня рос крепким, смелым пацаном, пожалуй посильнее любого из сверстников. Мальчишки тянулись к нему, каждый хотел бы в друзьях его ходить. А он никому и не отказывал – «дружите на здоровье». Никого не обижал, если и подерется, так с чужими, не со своей деревни. Валька же каким-то липким был. Навязчивым. То удочку Саньке подарит, самую лучшую в деревне, хотя тот и не просил об этом. То земляники насобирает и угощает: «На, Сань, поешь, я ее только собирать люблю». Раков пойдут ловить, так он ему своих отдает. Курить захотят на речке, так и курево у Вальки для Санька всегда припасено, хотя сам он не курил. Пацаны его не любили, считали подхалимом и шестеркой, частенько и бить принимались, но Валька так пронзительно смотрел на Саню своими большущими зелеными глазищами, что тот ничего не мог поделать с собой и заступался. Зато девчонки дружили с ним охотно, но, правда, из практических интересов. О пацанах что выведать, записку передать кому из них, гулять позвать из дому, он им ни в чем не отказывал. Потом Валька, после армии, долго в деревне не появлялся, учился в городе, в институте, на агронома. Выучился когда, долго не женился, а потом вдруг раз, и неожиданно с Катей сошелся. Она с радостью пошла, ибо и не рассчитывала, что хоть кто-нибудь возьмет. А Валька, все-таки, парень симпатичный был, стройный. На год даже помладше Александра и вот, на тебе!..»
- А что? – подходя к крыльцу Валентинова дома, поинтересовался Александр. – Действительно, что ль, дела его так плохи? Может еще окле…
- Плохи, Саня, плохи, - перебила Катя. – Уж и за священником послали. Сам счас все увидишь. Он в спаленке, за дверью направо. Не разувайся, смотри.
Александр, как вошел в дом, сразу уперся в пружинистый, спертый воздух, как будто в доме уже покойник. Полна горница старух. Которые шепчутся, которые уже голос на плач пробуют… Ох, как не хотелось отворять эту дверь Александру, будто предчувствие какое грудь сдавило. Но… Человек на смертном одре. Ждет. Да еще другом своим считает… Толкнул моряк решительно дверь, проморгался со свету, пригляделся и… обмер! Вальку-то он видел последний раз молодым, а тут… Древний старец. Вернее, мумия. Сморщенный, иссохший, коричневый какой-то. Почти без волос. Глаза еще больше стали, только мутные и цвета непонятного. А запах от постели, будто гниет рядом что…
Мумия зашевелилась и даже руку протянула вошедшему. Александр подскочил поспешно и слегка пожал ее – холодную, легкую, умирающую. Но вдруг в ней откуда-то объявились силы и она, неожиданно, притянула руку гостя к губам и… Валентин поцеловал правую руку гостя!
- Ты что, ты что?! – запротестовал Александр, отдернув ее, как от тока.
Валентин же, будто получив заряд и некоторое облегчение от этого поцелуя, заговорил, хотя и тихо, но довольно внятно.
- Вот и повидал я тебя, Саня. Ладно, хоть так довелось. Перед самой кончиной.
- Да что ты?! Что ты?! – замахал руками Александр. – Ты еще того… Мы еще с тобой… Это… Порыбачим! – закончил он не к месту весело, ибо совсем растерялся в такой ситуации.
- А ты присядь, Сань. Присядь поближе, - не вдаваясь особо в сказанное гостем, попросил Валентин.
Александр послушно присел на табурет у кровати.
- Уж и за попом послали. Ну, да я не у него исповедаться хочу, а перед тобой.
Александр хотел что-то уж ответить на это, но Валентин не дал.
-
В словах его зазвучали слезы, и Александру ничего не оставалось, как пообещать.
- Прости меня, Саня… - начал с извинения Валентин. – Что в таком вот неприглядном виде предстал перед тобою. Не так я нашу встречу представлял. Мечтал о ней все… Много лет… Да вышло все не так. А ты вот… Все такой же красавец, от баб отбою, небось, нет, несмотря что дед, говорят… А у меня ни внуков, ни детей… Ни друзей. И ни жены, Саня. С Катей мы так, сожители. Живем просто под одной крышей. Сошлись, как две собаки, которых хозяева выгнали. Мы ведь с ней и близки не были. Спим врозь. Любит она тебя до сих пор. Сама мне говорила. А я ей… Что тоже, тебя… люблю. Так и прожили с ней вместе, а любили оба тебя. Смешно?
Александр сидел, раскрыв рот, силясь понять, о чем это Валентин «мелет». И уж не бредит ли он? Но пока ничего не понимал.
- А мне и больно от этой любви, и тепло всю жизнь было, - продолжал умирающий. – Грела она меня в этой холодной жизни. И любил я тебя по-своему. Не знаю, как Катька это чувствует, но, я думаю, ни одна женщина так не может любить, как я. Ведь у любой бабы надежда какая-то есть. А у меня-то? Ясное дело…
- Может не надо, Валентин? – хотел прервать становившийся неприятным разговор Александр.
- Уговор! – тихо, но с укором перебил его хозяин. – Я скоро перестану… Замолчу навеки… - опять его голос задрожал от слез, а Александр заерзал на табурете с таким чувством, будто прямо на него кого-то сейчас вот-вот стошнит. – По самому что ни на есть настоящему любил тебя, Саня. Лицо твое. Глаза, губы, голос, походку, фигуру, силу твою, смелость! Как магнитом к тебе тянуло, все готов был для тебя сделать. Купаться пойдем… Тело твое увижу – в дрожь бросает, горю весь! А ты не замечал…
- Может того, Валентин?! Сменим пластинку?!. – уже с холодком в голосе, прервал Александр.
И хотел уж было встать, но… Услышал стон и увидел, как задрожали губы умирающего, и по впалым щекам покатились слезы. Он сел бессильно, прирос еще крепче к табуретке, сжался в комок и настроился не слушать эту странную и страшную ахинею, а думать лучше о море. Таком синем, чистом, прохладном и свежем… Но… Уши, как назло, улавливали каждое слово Валентина. Он, видно, неплохо подкопил силенок для Александра, и продолжал без продыху.
- Я знал, что ты не захочешь даже выслушать. Ты тоже меня… Как и все… Никогда не любил… А каково мне так жить?! Кто-нибудь подумал?! А?! Ты, как учиться уехал, меня тут ребята… Знаешь как обижали?! Дразнили! Били! Мне так тебя не хватало… Хотя бы издали видеть… Больше ничего… Потом в армию забрали. В стройбат. А там… Сущий ад!.. Как праздник или выходной, замучают черные!.. То один в каптерку тащит, то другой! Унижали, будто шлюху какую! Издевались, как вздумается! И никто не заступился ни разу! А писал тебе, что все хорошо. А сам плакал… Как?! Как со всем этим было жить, Саня?! Я, когда Кате рассказывал, она… Она тоже плакала… А теперь вот и смерть… Так рано подкралась… И тут не повезло. Но по мне, уж лучше умереть поскорей, чем так жить… Плакать все равно некому…
Тут Валентин зарыдал сам, тело его все затряслось, всхлипы превратились в кашель, лицо вдруг почернело и исказилось. Его всего задергало, как в конвульсиях, но приступ боли так же скоро прекратился, как и начался. Тело успокоилось. Только дыхание его стало таким прерывистым, что он не мог пока говорить. Похоже силы, а с ними и жизнь, покидали его. Он протянул дрожащую руку Александру, глядя так же пронзительно в его глаза, как в юности, но тот не смог найти сил в себе, чтобы снова протянуть ему свою… Губы Валентина скривились, рука упала, а глаза быстро-быстро стали затухать. Раздался предсмертный хрип. И все! Все было кончено…
Произошло все так быстро и неожиданно, что Александр даже позвать никого не успел. Он бросился вон из комнаты с довольно раздвоенным чувством. В дверях столкнулся с огромным батюшкой, и запальчиво прокричал ему в бороду:
- Хана Валентину! В добрый путь… Пусть земля ему пухом…
Позади заслышался плач, а Александр чуть не скатился с крыльца. Он бегом бежал от этого дома всю дорогу. Поскользнувшись на навозе, даже упал один раз на левую руку. Никогда в жизни ему так не было дурно и муторно!..
Вбежав в дом сестры, он первым делом бросился к умывальнику.
- Ну, как Валька? – поинтересовался Николай.
- Помер, - коротко ответил Александр, ища глазами щетку для рук. Отыскав ее, скомандовал. – Возьми денег у моей и дуй за водкой! Не могу, душа требует!
За водкой посылать Николая дважды никогда не надо было, через минуту он уже летел в сельмаг. И женщины не против были, помянуть-то надо человека. Они подошли поближе к Александру, чтобы вместе пожалеть и погоревать о вновь преставившемся.
- Отмучился, бедненький, - вздохнула сестра со слезой в голосе.
- Царство ему небесное, - поддержала ее печально, не знавшая покойного, жена Александра.
А тот сердито громыхал умывальником и в кровь раздирал намыленной щеткой правую руку.
- Хороший был человек, - начала объяснять сестра своей снохе. – Не пил. Не курил. Всю зарплату жене нес. На сторону не гулял, это точно, в деревне ведь не скроешь. Со всеми первый завсегда здоровался. С каждой старушкой найдет о чем поговорить. Деток малых любил, своих-то не было, всегда их, смотришь, учит чему-то, объясняет. А специалист какой? А грамотей? А культурный? Ни слова мата никогда, не то, что наши. Не чета нам, деревенским, - конченый интелегент, как будто и не мужицкая в нем кровь течет, а какая-то… Эта… Ну, как ее? – замялась, подбирая нужное слово, сестра.
- Голубая! – желая помочь ей, подсказала золовка с умным видом.
- Ага! – вдруг зло отозвался от умывальника Александр. – Именно голубая и есть! Куда нам до него?! Мать его так и разэтак!! – выругался трехэтажным матом, сдержанный обычно, мужчина. Чем удивил и озадачил обеих женщин. – Ну, че вылупились, курицы?! Интелегентов вам подавай конченых?! Сказал бы я вам! – покраснев от злобы процедил, еще больше не похожий на себя, Александр, и, кинув с силой щетку об пол, бросился вон. На свежий воздух! Покурить, да встретить Николая с водкой!..
Когда
дверь за судебным исполнителем закрылась, взбешенная Марта бросилась к мужу,
готовая растерзать его на части.
Он
же лежал невозмутимо, скрестив руки на груди, как будто ничего не произошло.
Это еще больше раззадорило жену.
-
Вы посмотрите на него! Закрыл глазки, заткнул ушки, ничего не видит и ничего не
слышит, будто спит и зрит только ангелов небесных! А то, что жена в настоящем
аду по его милости! Больная и нищая должна идти теперь пó миру, ему
наплевать!
Слыша
в ответ лишь потрескивание дров в камине, она расходилась все больше.
-
Будь проклят тот день, когда вышла зумуж за шведа! Меня предупреждали, что вы
молчуны, но я не предполагала, что мой швед будет вообще глухонемым!.. Я
прожила с тобой 25 лет и никогда не знала, что творится в твоей голове! О душе
вообще не упоминаю, у тебя ее, видно, никогда и не было!.. Но почему?! Почему я
все должна узнавать последней?! И то, что ты надумал, ни с того, ни с сего,
вдруг оставить меня навсегда! И то, что то единственное, что, я надеялась,
будет принадлежать мне, - этот дом! И тот, оказывается, заложен!.. И когда ты
только все успеваешь со своей пресловутой шведской медлительностью?! Вот,
оказывается, на какие деньги ты меня водил недавно по ресторанам! А я-то, дура,
поверила, что на твою мазню, наконец-то, есть заказ, и ты действительно получил
аванс…
Марта
на мгновение прервалась, чтобы прикурить. Она ловко подцепила небольшими
щипцами уголек из камина и, жадно затянувшись, бросила взгляд на мужа. Он
продолжал лежать в той же позе, но отсюда его легкая улыбка показалась ей
наглой насмешкой. Она с грохотом бросила щипцы о предкаминную плиту и кинулась
к супругу.
-
Ты еще смеешь ухмыляться?! Мерзкий скандинавский ублюдок!
Она
замахнулась над его головой кулаком, но… ударить, все-таки, не посмела.
- Ты никогда! Слышишь?! Никогда не был художником! – зло прошипела она мужу в лицо, рассчитывая ударить побольнее. – Потому, что к рукам с кисточкой нужна еще и сообразительная голова. Почему твои друзья, те, с кем ты начинал когда-то, сейчас разъезжают на лимузинах и не желают с тобой знаться?! Потому, что они добились успеха! У них счета в банках! Салоны! Выставки! Натурщицы! Поклонницы! Чёрт побери! Толпами, причем! Да-да! А у тебя за всю жизнь не было даже одной любовницы! Потому что ее, дорогой, надо содержать! Ни одна женщина не обидится на мужа за любовницу, если он и ее – жену – содержит достойно! Да-да-да! Вот такие мы все, сучки! Но мы хоть на что-то годны, а вот такие бездари и неудачники, как ты, отравляют не только свою жизнь, но еще и жизнь жен, по глупости выскочивших за вас! Вместо того, чтобы штамповать голых баб на своих картинах, как все умные люди, ты выводил на них какие-то до одури синие заливы, лысые скалы, старые церквушки, да чужие особняки, утопающие в цветах и зелени! А попытаться улучшить наше жилище ты не удосужился?! Мало того, что ты промотал мое приданое на краски и холсты, ты, под конец, заложил и наш домик!.. Боже-боже-боже! – в отчаяньи запрокинула женщина голову вверх. – Какая я была дура! Мечтала выйти только за художника! Высокого и красивого! Грезила, стоя с ним у алтаря, о тихом семейном счастье: Знаменитый художник-муж! Уютная вилла в Европе у теплого моря. Белый «Кадиллак» с личным шофером. Наши детки: мальчик и девочка… А что получила? Проклятая холодная канадская провинция, безвыездно, на всю жизнь. Вместо «Кадиллака», подержанный «Фольксваген» – единственный подарок супруга за всю жизнь. На этом проклятом «Жуке» я и попала в аварию, изуродовав себе лицо!.. Наш мальчик утонул… Потому, что ты вовремя не научил его плавать. А девочка… Врачи сказали, что была бы девочка, но она погибла в той аварии, не успев родиться… Вместо виллы я теперь имею заложенный дом… А вместо мужа – бесчувственную мумию… И это - счастье, которое я заслужила по-твоему, Господи?!. Да будь ты проклят тогда, вместе со своими мерзкими, слепыми небесами! – закончила она с невероятной злобой, и перевела взгляд на мужа.
Теперь
его лицо показалось ей очень даже бледным. «Но ничего! – подумала женщина. –
Сейчас ты у меня еще не так побледнеешь!»
-
А знаешь ли, дорогой? – кривляясь и переходя на ложно-нежный голосок,
обратилась Марта к мужу. – Что именно по воскресеньям, когда ты, как порядочный
христианин, вымаливал у своего Бога нашу нищенскую жизнь, я изменяла тебе.
Да-да-да. И та девочка, которой не суждено было родиться, была не от тебя. А от
Хилтона! А, может, и от Блекмора, точно не помню. Ты их обоих очень, кажется,
уважал? И они меня, кстати, тоже очень уважали, как и все остальные мои
любовники! За мои горячие ласки! Которых ты никогда не видел! Да! Ты сам был в
постели холоднее гренландского льда, и я с тобой была такой же. И, как мужчина,
ты еще менее одарен, чем художник. А я, даже став уродиной из-за твоей машины,
все равно пользовалась успехом. Я переспала даже с нашим почтенным соседом
Скарлони. Ничего, что старик, зато он итальянец и с ним не скучно, и, хотя
невысок, все остальное у него – «Что надо!» Ха-ха-ха-ха!..
Но,
даже после такого самообличения, ни один мускул не дрогнул на лице у художника.
-
Сво-ло-чь! Камень! – потеряв терпенье, завопила во всю глотку взбешенная Марта.
– Ты, никто после этого! Ты, просто мертвец! Слышишь, швед?! Ты, жалкий
мертвец! Ненавижу тебя! Помнишь, я обещала тебя, как-то раз, пристрелить?!
Клянусь, я сделала бы это, но просто не оказалось рядом пистолета! А вообще, я
всегда мечтала тебя задушить, но у меня, конечно, не хватило бы сил! Зато! Зато
не знаешь еще одного… Перед самым твоим лживым заказом я хотела тебя отравить!
Уже и яд присмотрела в аптеке. Просто не успела, тебе повезло… пока. Но
сейчас!.. Сейчас! – пообещала, с дьявольским огоньком в глазах, супруга. – Я
придумала, как тебе отомстить за свою искалеченную жизнь! И, зная твое
идиотское благородство, я уверена, что ты не будешь мне мешать!
Она
подскочила к камину, решительно подхватила полный совок пылающих углей и
кинулась с ним на второй этаж в мастерскую, с ехидной улыбкой бросив мужу на
ходу:
-
Ну, что ж ты, швед? Так и будешь лежать, пока я не уничтожу все твои картинки?
Какой ты, к чёрту, мужчина?! Ты и не художник, ты просто пустое место после
этого!..
Но
муж не шевельнулся и не проронил ни слова, даже после этих реплик и угроз…
Заскочив
в мастерскую, Марта высыпала угли посреди комнаты прямо на деревянные полы, и с
остервенением стала срывать картины со стен и швырять, одну за другой, в огонь!
Картин было много: более удачные висели, другие стояли стопами вдоль стен.
Художник расставался со своей живописью неохотно. Не имея детей, он считал
таковыми свои картины. За холстами, в уже вовсю пылающий костер, полетели
мольберт, кисти, краски и лаки. А затем, почему-то, и занавески, и стулья!
Женщина явно была уже вне себя. Чем больше и ярче становилось пламя, тем
большее удовольствие и восторг она испытывала! И от которых хохот ее становился
все более громким, безудержным и диким!..
Пожар
у соседей заметил именно старик Скарлони. Он первый забил тревогу и вызвал
пожарных. Когда люди ворвались в горящий дом, второй этаж весь был охвачен
пламенем, и уже занялась крыша…
Гроб
с телом художника успели вынести, а вот спасти его жену Марту не удалось… Когда
с огнем было покончено, все согласились с мыслью Скарлони, что если бы у
бедного шведа не надорвалось сердце за два дня до пожара, наверное, он
скончался бы теперь…
Хотя Пасха в этом году выдалась ранняя, на Страстной неделе вечера стояли уже теплые и даже начали попискивать первые комары.
В старости, как известно, одно в деревне развлеченье: посидеть вечерком на завалинке да поговорить про житье-бытье. Больше в этих разговорах старожилов, конечно, жалоб. На болезни, маленькие пенсии да на жуликов, окруживших их честное поколение со всех сторон...
Собирались старушки от ближних домов всегда к дому Ивановны, пожилой, сохранившей живой ум крупной женщины. Потому что завалинка дома ее была под стать хозяйке – высокая, широкая и очень удобная. И Ивановна в общении очень даже была удобная, потому что молчунья, каких мало. Больше слушать любила, чем говорить. Но уж если что скажет, то в самую точку попадет, как приговор вынесет, будто судья. За судью она часто и выступала в спорах старух. Ивановну уважали. Хотя, конечно, и за ней народ грех знал. Считали ее очень скупой. Но скупой-то она для чужих была, а для внуков своих ничего не жалела...
Сегодня на завалинке у Ивановны собрались трое. Помимо хозяйки, сварливая да ехидная Лампила (лампочка Ильича, значит). И добрая словоохотливая Лексевна. Правда, к концу посиделок подошел к ним высокий, худощавый старик Тимофеич. Белый, как лунь, подтянутый и прямой – бывший офицер. Он много курил, но старухи не ворчали на него за это. Им нравилось, запах табака напоминал прошлую жизнь, когда были живы их мужья и когда они сами были еще молоды и в силе. Теперь же на этом конце села из стариков в живых остался, пожалуй, только Тимофеич. Остальные уже покоились на погосте за околицей села. Хошь – не хошь, а приходилось Тимофеичу теперь составлять компанию старухам. Он в их посиделках давно уж стал своим, еще же роднило его с ними и то, что частенько вместе в церкви стояли. За это они его очень уважали.
Сегодня Тимофеич подошел к ним именно тогда, когда Лампила завела разговор о соседке Ивановны по прозвищу Мученица. Прозвали ее так потому, что судьба этой женщины прошла у односельчан на глазах. И хотя счастья особого и из них никто не видел, но Мученица все-таки хлебнула горюшка побольше других. Девушкой она очень скромной была, а выбрал ее самый отъявленный озорник на селе. Бил почем зря, не щадил и беременную. Неизвестно как еще здоровых детей сумела родить. Посадили его за разбой, так в тюрьмах где-то и пропал. Сын рос хорошим мальчишкой – не в отца. Но утонул в речке. Дочь трех девочек родила, погодков, да муж ее по пьянке прибил. А когда проспался, и сам повесился. Мученица и до этого-то больная вся была, а как дочь потеряла, так и ноги отнялись. Ходила с трудом, но девочек ни в какой детдом отдавать не хотела. «Отнимут, - говорила, - жить не смогу!». И понять ее можно. Ведь что в этих детских домах творится в наше лихое время – знает каждый. Но каково растить трех детей одной на мизерную пенсию? Раньше, может, колхоз бы помог, но теперь от него одно название осталось. И что бы стало с этими горемыками, больной старухой да тремя сиротками, если не чья-то постоянная помощь... Именно эта тайная милостыня больше всего и задела завистливую и ехидную Лампилу.
- Вот я и говорю, - продолжала она свое дознание. – Одно дело – платьице там поношенное или обувку какую принесли бы, из которых своя ребятня выросла. А то ведь все прут! Мученица сама рассказывала мне. Особенно как праздник какой – так чудеса! Утром дверь откроет – на крыльце мешок картошки. И детям игрушка. В другой раз кусок мяса или грибов банка. И конфеты девчонкам, без конфет никогда не обходится. А то куль муки или сахару. Перед Рождеством так целую гуску общипанную и опаленную подкинули – бери да готовь, и детям по подарку. Так вот я и говорю: что так не мучиться? Так бы и я в мученицы подалась. А самое-то главное, что втайне все делается. Кто эти чудеса творит – неизвестно. Мученица говорит – сама бы ведать хотела, чтоб знать, за кого Богу молиться. А я отвечаю ей: «Радуйся, дуреха. Людей ведь не поймешь. А вдруг потом счет девчонкам предъявят за все? А так все съедено да сношено, никаким судом не докажут, чего было и сколько».
- Глупая ты баба, Лампила! – не выдержал единственный мужчина на завалинке. – Не для того, наверное, милостыню творят, чтоб потом за нее спрашивать.
- Милостыня? – вытаращила в изумлении глаза Лампила. – Милостыня, это когда попрошайке пятак бросают. А здесь уже, извините, с жиру бесятся! От избытков своих. Раз мешками да кулями разбрасываются. Если уж милостыня, так надо по справедливости – всем помогать, а не только одной.
- Тьфу! – плюнул в сердцах Тимофеич. – Нас у матери шестеро было. Отца в гражданскую убило. Мать одна нас поднимала. Мы были беднее всех в деревне своей. Но люди, как бы им самим тяжело ни было, нам помогали. Кто явно, кто и тайно. Встанем, бывало, утром голодные, холодные, а у забора подвода дров выгружена. А то так-же мешок картошки. И следов от саней нет, потому как благодетель наш не хотел, чтобы знали о нем, и выбирал погоду всегда вьюжную, снежную. Так и не узнали мы, кто нам помогал тайно. Но на всю жизнь я запомнил доброту человеческую. И знаю точно: что бы ни говорили о людях плохого – хороших людей больше. Иначе бы не устоял мир. А тайно помогать и Бог нас учил... Тебе же, Лампила, скажу. Твоя пенсия вся тебе одной достается. А у них она на четыре рта. Они и собаку даже не держат, потому что накладно. И потом, разве мешки да кули могут заменить отца да мать?! Эх! – махнул Тимофеич рукой и зашагал к своему дому через дорогу, рассерженно пуская клубы табачного дыма.
- Смотри-ка, распыхтелся, раздымился, как паровоз, - проворчала ему вслед Лампила. – И Бога даже припомнил. Быстро как все перестроились. Раз офицером-то был – значит, и в коммунистах ходил. А теперь, смотрите, по церквам стал ходить...
- И мы не больно-то веровали, пока молодые были. Чего греха таить? – заступилась Лексевна за старика. – Мудрость-то – она с годами приходит.
- Или глупость, - с ехидством поправила Лампила. – Я так и сейчас в Бога не верю. Меня так папа мой воспитал. И муж мой Анатолий Яковлевич наставлял, а уж грамотней его в колхозе и сейчас, наверное, не найти. И как не мучился от рака, умер коммунистом и просил на могиле звезду установить. Его все уважали. Мне за него какую пенсию платили? А? А теперь всех уравняли.
- А тебе, Лампила, не то что ту, но и эту пенсию, ежели по совести, платить бы не надо. Ты же и дня ни в поле, ни на фермах не работала. А мы с Ивановной спинушки не разгибали.
- Да ладно! – махнув рукой, сменила тему хитрая
Лампила. – Не обо мне сейчас разговор. А о Мученице. Я, кажется, теперь
догадалась. Одной рукой все делается это. Мешки-то кто может приволочить?
Только мужик. Значит, у него с этой тихоней шуры-муры какие-нибудь по молодости
были.
- Типун тебе на язык! – опять возмутилась Лексевна. – Такая неделя идет, а ты?..
- Мне все равно, какая там у вас неделя, у меня свобода совести. Я догадалась, что это Тимофеича рук дело. Грибы, например. Кто у нас по них ходит? У нас и не принято собирать-то их. Вокруг одна степь, лесов нет. А он полазит-полазит по овражкам да балочкам – глядишь, и прет корзинку груздей.
- Тимофеич у нас всего-то лет пятнадцать как появился, а Мученица уже тогда в годах была. А ты говоришь – шуры-муры, - продолжала дискутировать с Лампилой Лексевна. – Хотя бы и он. Тебе-то чего? Молчи и все, будто не знаешь. Деток ему просто жалко. Сегодня в сельмаге сердце его прижало. Я спрашиваю: «Может, валидольчику дать, Тимофеич?» А тут девчонки Мученицы прибежали на куклу заграничную смотреть. Одна-единственная такая в витрине стоит. Огромная, разнарядная, «у-а» говорить умеет и «мама», и глазами моргать. Они каждый день по нескольку раз прибегают полюбоваться на нее. А что ж с ней еще-то делать? Стоит в аккурат наша пенсия. Барана можно купить! Во как! Ну так вот. Как они Тимофеича увидали – сразу к нему. Он их по головкам гладит, конфетки раздает, а они ему новости свои лепечут. Гляжу – заулыбался, порозовел – отпустило, значит. Так вместе домой и подались.
- Ну?! А я че говорю?! – оживилась Лампила. – Он это. Это про себя он говорил, когда о добрых людях так красиво рассказывал. Легко быть добрым с офицерской-то пенсией. А вот как помер бы он или уехал? Вот и увидели бы, куда все добрые люди подевались. Кто помог бы Мученице и чем? Когда самим тяжко, кто о других думать-то будет?
Лексевна глянула на Ивановну, как всегда в таких случаях. Ожидая услышать с ее стороны приговор Лампиле в их с ней споре. Ивановна же и на этот раз смолчала, потому что уловила в словах Лампилы некую горькую правду. Ведь сама-то она, как ближайшая соседка Мученицы, много ли помогала ей? Так, по мелочам. Попользоваться чем, но чтоб вещь обратно вернули. Да советами еще... Нехорошо. Стыдно. Вздохнула она тяжело, так же тяжело поднялась с завалинки и пошла молча в избу. Смотреть на ехидную, с победоносным выражением физиономию Лампилы она больше не могла. Правильно поняв подругу, тоже не прощаясь, подалась к себе и Лексевна...
Весть о том, что в ночь на Страстную пятницу увезли в городскую больницу Тимофеича, по селу разнесла Лампила. С этим же и к Ивановне прилетела.
- Вот так вот! – радостно сообщила она. – Допостился ваш Тимофеич. Весной и так у всех нехватка витаминов. А он, сердечник да язвенник, за вами. Туда же, поститься надумал, вот его в больничку-то потому и свезли. Теперь и посмотрим: если на Пасху подарков на крыльце у Мученицы не окажется, значит, права я.
До конца дня после этой новости ходила взволнованно по горнице Ивановна, прогибая своей тяжестью старые скрипучие половицы. Много раз она останавливалась перед образами и крестилась, тяжело вздыхая. И столько же раз подходила к высокой постели своей со множеством перин да подушек. Но снова отходила, а когда глянула на будильник и поняла, что время поджимает, махнула решительно рукой и отбросила край постели в сторону. Достала заветную, потертую черную сумочку и отсчитала добрую часть денег, припасенных на собственные похороны. Перед закрытием сельмага она подошла к отделу культтоваров, за прилавком которого стояла племянница – ни дать ни взять копия тетки своей – такая же молчунья, как и она. Деньги ей отсчитала, а покупку племянница вечерком, уже затемно занесла...
Освятив яйца в церкви в канун Пасхи, Ивановна с Лексевной подались домой. Часа два провалялась Ивановна на своих перинах, но больше не утерпела...
Еще луна висела в небе, еще петухи ни разу не пропели, а ее огромная тень заскользила по крыльцу Мученицы. Заскрипели старые доски, однако ж не выдали Ивановну. Бог в хороших делах помогает. Взобравшись наверх, осмотрелась, куда бы половчее свой подарок пристроить, да тут и заметила, что не первая она здесь побывала. На косяке на гвоздике подвешена авоська с блюдцем, а на блюде огромный кулич с красивым цветком, обложенный яичками крашеными. По цветку и окраске яиц Ивановна сразу поняла: это от Лексевны. Вот и Пасха настоящая теперь у сиротинок будет. Даже слезы радостные навернулись. «Ай да молодец соседушка! Может, уж и не раз тут вот так, крадучись, бывала. Не то что я...»
Сделав доброе дело, Ивановна уснула уже умиротворенная. Разбудил ее стук в окно и веселые крики подруг:
- Ивановна! Хватит спать! Пасху проспишь!
Через несколько минут хозяйка завалинки, разнаряженная, как и подруги, показалась с подносом в руках. Конечно, тоже с куличами и яичками, да еще и с графинчиком. Все знали славу ее домашней наливки. Похристосовались, порадовались на играющее веселое солнышко и уселись праздник справлять прямо на улице. Чтобы все видели, как им хорошо в самый Великий и Светлый День. Такой уж у них издавна обычай повелся – Пасху отмечать на улице. И праздновать начали все в той же компании: Лексевна, Ивановна да Лампила. Выпив и покушав маленько, все увидели идущую к ним потихонечку Мученицу. А потом и внучки ее показались из-за дома. Старшая тоже блюдо с куличом и яичками несла, а младшие вдвоем колясочку детскую толкали, а на ней какой-то цветной да яркий куль лежал.
- Смотри-ка, Ивановна, - кивнула в их сторону Лексевна, - на Пасху-то полегчало Мученице, эво как вышагивает.
- Слава Богу, - отвечала подруга. – А вот Тимофеича надо тоже как-то в больничке с праздником поздравить.
- Обязательно навестим. И проздравим. Я уж думала. Гришку-сына заставлю. Никуды не денется, отвезет и привезет на своей машине.
Как подошли, только и успели скороговоркой девчонки выпалить «Христос воскресе!» – и, не дожидаясь «Воистину воскресе!», - бросились наперегонки и взахлеб самым драгоценным подарком своим хвалиться.
- Смотрите, смотрите, бабушки, какую куклу нам Боженька на праздник подарил! Мы и не просили даже! Дорогая больно, а Он взял и подарил! Ну точь-в-точь, как в нашем магазине!
- Ба?! – удивилась Лексевна. – Это уж точно не с нашими пенсиями такое чудо сотворить можно! Вот чудо так чудо!
- И куличик вот этот, и яицьки! – продолжила список подарков младшенькая.
- И курник-пирог, и мед! – добавила старшая сестренка.
- Ничего не понимаю... – только и сумела вымолвить изумленная Лампила. – Выходит, Тимофеич ни при чем?..
- Спасибо вам, добрые люди! – проговорила дрожащим голосом Мученица и согнулась в земном поклоне перед соседями. А когда разогнулась, посмотрела в небо мокрыми глазами и негромко сказала, крестясь:
- Слава Тебе, Боже! Знаю – по воле Твоей это все, Господи, но руками добрыми и сердцами любящими человеков Твоих, творится. Спасибо вам, соседушки, от меня и сироток этих. Господь вас за доброту наградит.
- Что ты? Что ты? – подхватили соседку подруги. – Мы-то тут при чем?
Усадили подружку на завалинку, поцеловали, налили успокоительную рюмочку.
- А кукла наша и «мама» говорит, - не переставали удивлять старушек девочки, - и глазки закрывает.
- И плакать умеет, - добавила младшенькая, округлив глазенки, как будто только что сделала это открытие.
- Ну уж плакать-то... – глядя на счастливые личики сирот, проговорила сорвавшимся голосом Ивановна, - плакать немудрено... Это-то... Это-то и мы... – и она вдруг затряслась всем своим грузным телом и разрыдалась в голос так, как никогда, наверное, в жизни не рыдала.
Заплакали вместе с ней и Мученица, и Лексевна, а немного погодя даже и Лампила тоже прослезилась. А девушки гладили старушек и успокаивали:
- А чего ж вы плачете, бабушки? Не надо плакать. Праздник ведь. Праздник ведь какой!..
Отдельный
полк ВДВ,
после
продолжительной операции в горах Чечни, стоял теперь на отдыхе в летних
лагерях. Бойцы эту недолгую передышку использовали на всю катушку. Рыбачили,
гоняли в футбол, пели под гитару, писали письма и… конечно, пили. Без водки
ведь, на войне, и с ума можно сойти. Солдаты пили в одном коллективе, младшие
офицеры кучковались отдельно, замы
«бати» имели свой сплоченный кружок. А сам же командир полка – полковник
Рубахин – или батя, пил в одиночестве. Пили все, но в меру, война же и научила.
Не пил лишь один заместитель по воспитательной работе. Не пил вообще и никогда,
хотя здоровье имел отменное. Поэтому его не понимали и в полку. Он так и не
смог ни с кем сойтись. Полковник же Рубахин стал пить один после недавнего
отпуска домой. Может дома что случилось, а может, просто совпало так, что кореш
его, зампотех подполковник Зеленин дембельнулся, пока батя в части отсутствовал.
Обычно они вместе всегда «ужинали» у командира в палатке. Теперь же ему,
наверное, просто не с кем было. Остальные ведь замы – салаги перед ним. Пить с
ними означало бы нарушать субординацию вдвойне. А дисциплину матерый вояка,
прошедший все горячие точки, привык соблюдать во всем: как в бою, так и в быту.
Да и как же иначе? Ведь, чтобы командовать такими сильными мужиками, надо быть
самому очень сильным, и примером быть во всем. Его полк знал наверняка, что
сыграй тревога в любое время, их батя вмиг станет трезв! И зычный голос его
будет всегда грамотно и точно отдавать команды, без суеты и страха перед боем,
который не спрятать ни за какой бас. Десантники уважали своего насквозь боевого
командира, который, имея ранения и кучу наград, мог бы уже давно стать
пенсионером и достраивать себе дачу под Москвой, а он еле успевал отписываться
в рапортах, чтоб погодили с увольнением, потому как враг еще не добит…
Вот
и сегодняшним вечером батя приканчивал в одиночестве бутылку «осетинской» в
своей брезентовой полковой канцелярии, под старенький, видавший виды кассетник.
Записи были соответственны его возрасту: Антонов, барды, «Любэ» со своим
«Комбатом» и, конечно, самая любимая и уважаемая всеми военными «Господа
офицеры…» – Газманова. Но, в последнее время, у бати появился новый хит:
«Полковнику никто не пишет…» Именно его он ставил «на посошок» и, причем, на
полную громкость. Часовые знали, после этой песни у бати наступает отбой.
Полковник
Рубахин не знал ни названия группы, исполняющей эту вещь, ни имен ребят, что
так надрывно и нервно возмущали до мурашек по коже его закаленную в боях душу,
своей напряженной музыкой и такими рвущими и царапающими словами о «разрушенных
городах», о том, что «не сошел с ума» и, что «ты ничего не знала…» И самое
главное, конечно, что «полковника никто не ждет…» Налив последнюю порцию водки
в граненый стакан, он уж было потянулся рукой к магнитофону, чтобы прибавить
громкость, как вдруг услышал скрип гравия у своей палатки и предупредительное
покашливание. «И кого это черт несет?! – подумал полковник, с сожалением убирая
руку от кассетника.
-
Разрешите войти, товарищ полковник? – послышалось с улицы.
-
Входи, - узнав по голосу командира разведроты, разрешил полковник.
И
он не ошибся. Откинув полог, в палатку протиснулся огромный, статный капитан
Балка. От его фигуры даже темнее сделалось и теснее в брезентовом помещении.
Полковник уважал этого сильного, смелого воина. Он всегда был доволен своей
разведкой и часто ставил в пример другим этого тридцатилетнего командира. С румяными
щеками, с пышными славянскими усами, с хитроватым прищуром глаз, немногословный
капитан в боевых действиях проявлял недюжинную смелость и был мастак на всякие
военные хитрости, что особо ценно в разведке. И капитан тоже очень уважал
своего командира и, даже, во многом подражал ему. Сейчас, правда, разведчик не
совсем походил на себя. Был он бледен, усы его нервно подрагивали, волнуясь, он
переминался с ноги на ногу и что-то неумело прятал за спиной.
-
По службе или по личному? – спросил полковник, пытаясь заглянуть в бегающие
глаза подчиненного.
-
По личному, товарищ полковник.
-
Тогда я просто Сан Саныч, а ты Василий. Сидай, Василь, за стол и рисуй, шо ты
там прячешь, ховаешь от меня.
Василий
из бледного стал тут же красным, как рак, потому что, оказывается, прятал за
спиной бутылку водки. Ее он и поставил аккуратно на стол прямо перед
полковником.
-
М-да-а… - нарочито строго протянул полковник, уставившись на водку мутными
голубыми глазами. – Дожили… Командир роты с таким натюрмортом… И не к
кому-нибудь, а к самому командиру полка?.. Значит, и впрямь, твое «личное» тебя
достало, Василь… Ну, а раз так?! Наливай! Только себе, у меня еще есть. И
полней, полней. Тебе форму обрести надо, а то на себя не похож. А мы здесь
всегда должны быть в форме, ведь так?
Кивая
головой и держа уже стакан с водкой, капитан спохватился и вытащил из кармана
газетный сверток.
-
Сало. Домашнее. Родичи из деревни прислали. Угощайтесь, товарищ полковник.
-
Сан Саныч, - поправил полковник. – Давай тяни, не грей. Это баба должна быть
горячей, а водка лучше холодная. Забываю все спросить тебя за твою фамилию. Ты
каких кровей, хлопец? Хохол или бульбаш?
-
И тех и тех, а потому везде пишусь русским. Ведь предки мои, почитай все, с
Рязанской земли.
-
И во мне всего понамешано. В России, наверное, и не может быть иначе. Давай,
выпьем за нее! За Родину! За Россию! – Несколько пафосно произнес полковник.
Звякнув
стаканами, они выпили. Полковник с удовольствием стал пробовать сало, а
капитан, забыв закусить, все поправлял безупречные усы, не зная, с чего начать
о своем «личном». Полковник видел это и не торопил. Он включил свой хит о
«полковнике» и, кивнув на магнитофон, спросил:
-
А не знаешь, Василь, кто это поет?
-
«БИ-2»
-
«БИ-2»? – удивляясь чему-то, хохотнул полковник. – Надо же?!
-
Группа такая есть, - пояснил капитан. – Не то московская, не то питерская.
-
Давай, Василь, за этих пацанов махнем. Талантливые парни у нас в России.
Только, товарищ капитан, – вдруг перешел на командный тон полковник, - если
увижу, что плохо закусываете, получите взыскание!
Они
чокнулись, выпили. Василий пожевал сало, похрустел луком и, кажется, стал
потихоньку приходить в себя. Лицо его порозовело, глаза заблестели и перестали
бегать. Видя, что парень несколько успокоился, полковник поторопил его:
-
Ну, давай, Василь. Выкладывай, что наболело. И, поверь моим сединам, ничем меня
в этой жизни ты уже не сразишь. Выслушаю и, чем смогу, помогу.
-
На днях ко мне в роту… - начал, наконец-то, свое повествование капитан, -
прибыл новый снайпер. Вольнонаемный. Прапорщик Козин. Землячок… Мать его!.. Ну,
я взял у него документы, ознакомиться чтоб… А у него в «военнике» бабские
фотки…
-
Не положено! – Вставил по инерции полковник.
-
Да-да. Я знаю, - ответил Василь. – Просто… Одна из них!.. Короче… Одна фотка –
моей жены…
При
последних этих словах капитан снова стал белее мела. Он хлестко ударил кулаком
в ладонь:
-
Проклятье! Как тесен мир! Уехать за тыщи верст, чтоб узнать, что жена твоя –
шлюха! Как тогда же не убил прапора, до сих пор не знаю?! Но убью точно этого
снайпереныша! Мать его! Убью!! Убью!!!
-
Погоди, не горячись, - попробовал успокоить подчиненного полковник. – Точно
она?
-
Да точно-точно! И надпись на фотке имеется, ее рученькой подписанная:
«Не грусти и помни.
Вика».
- И от него кое-какую информацию почерпнул! Он-то ей не прапором, а бизнесменом крутым представился! Дон Жуан хренов! Неделю с ней прокувыркался! Говорит: «Жалко телку. Она, видите ли, замужем за вечнокочующим археологом. Старым импотентом!» Вот за кого меня выставила, сука! За старого импотента!
-
Значит, он не знает, что ты ее муж?
-
Пока нет.
-
Ну, и не узнает, я его завтра же уберу из полка, - с успокаивающей улыбкой
пообещал полковник.
-
Все равно наши дорожки пересекутся здесь когда-нибудь! И за себя тогда не
ручаюсь!
-
Дурак! – Резюмировал полковник. – И предатель к тому же!
-
Почему? – Удивился Василий.
-
Потому, что тогда… - из-за какой-то шлюшки – ты в угоду врагу лишишь нашу армию
отличного снайпера и одновременно классного командира разведроты.
-
Ну, а как жить?! Как жить мне с таким позором?!
-
Во-первых, прекратите орать в моей канцелярии, товарищ капитан! – Вдруг
взорвался полковник. – Здесь только я могу это делать! Распустил себя,
понимаешь! Как жить?! Как жить?! Вспомни, кто ты?.. Десантник! Вот кто!
Защитник! И, причем, очень не хилый защитник нашей Родины! Ты – один из крепких
мускулов России!.. Позор?! Это ее позор, а не твой! Ты же не археолог! И не
импотент! Это ее ложь! Это она – ложь! А ты умелый разведчик, отмеченный
боевыми наградами Родины!..
-
Родины… - Вдруг обидчиво протянул капитан. – А где она, Родина?..Продали!.. И
продолжают ее продавать везде и всюду. И здесь, в Чечне, и даже там! Родные
тебе люди, и то…
-
Что-что-что?! – Выпучил глаза и уже побледнел, вставая, сам полковник. – Ты
что-то имеешь против Родины!!
Он
был сейчас так страшен, что и видавший виды разведчик сжался в напряженный
комок и, перед возвышающимся сейчас над ним полковником, казался карликом. Батя
же, не найдя слов и какого-то сиюминутного выхода своему возмущению, все-таки
сумел взять себя в руки и сел, выпив, один уже, все той же спасительной водки.
-
Вот что, пацан, - наконец заговорил он. – Никогда бы перед таким сопляком не
раскрыл так душу свою, но ты меня достал!.. Придется исповедаться, но только…
Только потому, что уважал и… любил тебя больше других ребят. Счас послушаешь,
может и до тебя, сынок, дойдет. Что твоя беда десять раз в моей уложится… У вас
дети, с Викой этой, есть?
-
Нет.
-
Вот-вот. Тогда послушай… Стукачи, по-моему, тоже пользу иногда приносят. –
Начал батя со странного заключения. – Если б не они, можно истину и вовек не
узнать… Соседка у меня в Москве есть… Давно когда-то, по молодости, глаз она на
меня положила. Тогда праздники было гулять принято с соседями. Ну, и висла она
на мне при каждом удобном случае. Но есть ведь золотое правило: где живут, там
ведь… не гадят. Да и не любил я никогда ходить криво. Отшил ее раз и
навсегда!.. Ну, и отомстила она мне за многолетнее мое к ней безразличие.
Недавно и сполна!.. Прям перед самым последним отпуском домой письмо от нее
получил. Не письмо, а кружка яда!
Написала она следующее:
«Жена твоя, Санечка, на «боевые» твои делает себе пластические операции, да с крутыми мужиками по ресторанам ездит. Сын твой, пока ты воюешь, конченым наркоманом заделался. А доча твоя любимая на Тверской, где проститутки московские собираются, доллары зарабатывает…»
Полковник
метнул на капитана гневный взгляд, будто сидела перед ним сейчас эта самая
соседка. Капитан, хотя и смотрел куда-то вниз, этот взгляд почувствовал, а
потому превратился в камень, чтобы ничем не обидеть и не задеть самолюбие
командира.
-
Да я и сам не дурак, - продолжил полковник, не найдя в лице капитана ничего
унизительного для себя. – Знал наперед, что специфика професии нашей
предусматривает и жёновы искушения. Слабый пол, чего с них спросишь? Но за ноги
свою не ловил. Да и не пытался. Менять шило на мыло, знаешь… Да потом и дети
быстренько народились. А дети – это ведь… Дети!.. Но, то что дети?!. Мои дети
стали такими… Уродами?! Я!.. Я решил, все-таки, сам и проверить! Взял отпуск и,
ничего не отписывая своим, бросился домой! Инкогнито, на этот раз!.. Домой… - с
горькой ухмылкой произнес полковник. – А была ли эта трехкомнатная московская
квартира моим домом? Появлялся я там редко. И был, скорее, в ней гостем. Пока
дети росли, при встречах они еще радовались мне. Потом, привыкшие видно к
полной свободе, просто терпели меня. А дальше, так сплошные замечания и
придирки пошли. Все от мамочки переняли. Это не так сделал, то не туда положил.
Храплю громко. Носки мои, видите ли, не так пахнут, как им хотелось бы! Мне в
палатке вот такой гораздо уютней было, чем дома. Но я, все-таки, любил их. И
даже считал детей своих иногда поумнее себя. И… Никак не ожидал от них
такого!..
Короче,
прилетаю вечером в Москву, хватаю такси и, первым делом, на Тверскую! В
штатском и «под шафе», конечно, чтоб глупостей не наделать. Раз проехали, еще
крутнулись вдоль нее: одни проститутки и «черные» трутся. Уже полегчало на
душе. «Наговор», думаю. А тут, глядь: она не она? Не пойму. Говорю шефу:
«Выручи, друг. Вон ту, в красненьком, кликни. Договорись при мне с ней. А потом
отшей! Так надо. Я рассчитаюсь за хлопоты». Ну, свистнул он ее. Она дверцу
заднюю открывает, а я сижу, не оборачиваюсь, ни жив ни мёртв. Сердце готово
взорваться было. «Минéт нам с папашей сделаешь?» – водила спрашивает.
«Об чем базар? – отвечает… дочура моя (я ее голос сразу узнал). – Только бабки,
- говорит, - вперед». И уже садиться в машину хотела, а шеф ей: «Погоди,
дорогая! Ты нам, пожалуй, не подходишь». «С чего вдруг?» – спрашивает. А он ей:
«Рот у тебя, как у Буратино. Слишком уж разработанный», - рассмеялся, и по
газам. «Так, - думаю, - с одной разобрались…»
-
А ты, Вася, говоришь, у тебя позор… Вот еще позор-то какой бывает…
С
сынком –гнидой тоже стало ясно, как домой приехал. В комнате его шприцы, ватки
всякие. Кололся, видно, уже внаглую, никого не стесняясь. Его я так и не
увидел. Супруга заявилась заполночь. С букетом роз, и рот, тоже, как у
Буратино. Я ее, после операций, еле узнал. Довольная, спасу нет, пока меня не
увидала. А тут и дочка – копия ее – вся в красном, следом. Я же, пока ждал их,
пузырь еще скушал, а потому долго разбираться с ними не стал. Одной по харе!
Другой! За волосы обеих и в горницу!.. Схватил приготовленную банку от
противогаза, что под ванной лет десять валялась, показываю и говорю им:
«Знаете, суки, что это?!» Они: «Знаем – бомба!» Я говорю: «Правильно! Граната
БИ-2! Б…ядский истребитель для двух персон!..» К-а-а-а-к… завайдозили они:
«Папочка! Санечка! За что?!» Я кричу: «Знаете за что! Потаскухи деревянные!
Буратины крашеные! Я воюю с ними, а вы их обслуживаете, суки!» «Прости, - орут.
– Мы жить хотим!» Ноги обнимают, брючины целуют. Я, как от змей, от них
отскочил, и банкой ка-а-к… саданул в телевизор! Такой взрыв был! Они аж
обделались, наверное. Кричу своей: «Чемодан собери! Завтра человека за ним
пришлю! Ноги моей больше у вас не будет никогда! И хрен вам теперь, а не
деньги! И не вздумайте писать мне! Хотя вы и раньше не писали, только переводы
клянчили!..» Хлопнул дверью и, в наш профилакторий…
Ох
и погудел я там! А вместе со мной и все, кто там был. Денег-то – море! Врачи, и
те песни пели. А что делать еще, на моем-то месте? Жизнь-то, кажется, насмарку
пошла! Ну, жена, хрен с ней! Но, дети ведь испорчены!.. Хотя… Жену я ведь тоже
любил… И ведь, вместе, они и были моим тылом. «Как же можно воевать с такими
тылами? – думаю. – И ради чего, собственно, теперь? И где она, в самом деле,
Родина эта? Что осталось от России-то? Мы там воюем, а здесь всем по фигу! Мы
тех там мочим, а здесь и наши бабы, и политики, и коммерсанты работают на них!
А не послать бы все к черту?!»
-
Так же вот, как ты, наверное, думал. Запутался и не знал, как выбраться мне из
этого лабиринта… Но помогли, как всегда, люди. Наши замечательные русские люди,
Василий…
Сижу,
как-то утром, на лавочке в скверике профилактория и заливаю пивом свои
раскаленные и уставшие от пьянки внутренности. Вдруг подходит ко мне седенький,
легонький, древний уже, но аккуратненький такой старичок. Я его за садовника
принял, он у клумб с цветами всегда чего-то возился. Поздоровался он вежливо со
мной и говорит: «Извините. Давно наблюдаю за вами, товарищ, и не могу
догадаться, какого вы звания?» «Полковник, батя, - гордо так ему отвечаю. –
Садись, папаша, пивка выпей со мной». «Спасибо, - говорит, - но с утра не пью…
Надо же? – говорит. – Целый полковник, а не скажешь». «Это почему же не
скажешь, дед?! – Возмутился я. – Да я боевым десантным полком в настоящее время
командую!..» «В настоящее время, - отвечает, - вы пиво пьете. А все последние
дни – водку. Да еще и медперсоналу работать, как положено, мешаете. А полк ваш,
не спорю, может и боевой. Может он даже сейчас и воюет с врагом, пока вы тут
сами с собой…» «Умный ты, - говорю, - дед! А может у меня такое?!. В личной
жизни!..» «Да это понятно и без слов, что драма у вас личная, - отвечает. – А
может, даже и трагедия. Но разве вас, - говорит, - не учили в училищах, что
Родина для военного превыше всего личного?» Понимаю, что дед прав, но обида-то
гложет. Говорю: «Да откуда тебе, дедушка, знать, что нам в военных ВУЗах
преподают?» «Да оттуда, товарищ полковник, - отвечает, - что я старше вас по
званию на целого генерала. А после войны с немцами я только и делал, что
готовил офицерские кадры. Преподавал и в Военной Академии. Послушай, сынок,
старого генерал-полковника в отставке… Зря ты, в угоду врагам России,
уничтожаешь здесь в себе командира полка. Твой полк без тебя, может, несет
сейчас неоправданные потери. пока ты тут личными переживаниями занимаешься.
Верю, сынок, что сейчас у тебя не лучшие времена. Но, посмотри вокруг. Вся
Россия страдает. Родина в опасности! Опять она Богом, на крепость испытывается.
Вокруг бардак! Накипь и дерьмо разное повсплывало, да еще и со всех сторон
враги окружают. Никто России добра не желает. Всегда у нее только два верных друга
были – Армия и Флот. Кто ж ее, бедную, еще защитит? Если даже военные руки
опустят, или только особняки себе начнут, как некоторые подлецы, громоздить.
Пир во время чумы себе устраивать! И о своем личном только переживать! Был на
фронте у меня дружок детдомовский, Ваня Находка. Ни родителей, ни семьи, ни
жены не успел завести еще. За что погиб этот пацан?! Царство ему Небесное. За
какое личное?! Он за мое личное воевал. Это у меня родители и жена, и дочь, на
то время уже имелись. И за твое личное тоже, кстати… Эта мерзость, что бал
сейчас правит и молодежь нашу развращает, все равно схлынет и растворится. А
Россия останется! Предатели и проститутки всех мастей, они всегда были. Только
кто их помнит? Их уж нет, а Россия все стоит! И помнит совсем других своих
сынов: Александра Невского, Кутузова и Суворова, Достоевского и Пушкина, врача
Пирогова, химика Менделеева, Глинку и Репина. И наших героев из шестой
десантной роты, погибших в Чечне, будет помнить всегда! И Минины с Пожарскими
придут, как приходили всегда! И Россия спасется, и других еще спасет… А
неверные жены все равно раскаиваются после, поверь мне, старику, я видел это не
раз. А если дети твои что набедокурили, так это по молодости. Кто ж безгрешен?
У них есть еще время встать на правильные рельсы. И даже если нет, они, в конце
концов, тоже наши, какие бы они не были. И их, этих слабых духом, мы – люди
сильные, должны защищать! Как и эту сосенку, что за тобой. И белочку, что на
ней. И вон ту церковку, и многие другие, с нашими мудрыми бородатыми попами.
Ведь это все сейчас в России. Значит, что? Значит она еще есть. И будет.
Всегда! Мы уйдем, а она будет. Благодаря, кстати, и твоему ратному труду…»
-
Слушал я его, с опущенной головой, и думал: «Как все просто и ясно,
оказывается! Отчего ж я здесь блуждаю в трех соснах? Надо, - думаю, - срочно в
Чечню лететь, а то, действительно, угробят моих пацанов, ни за что, ни про что,
головотяпы какие-нибудь. Хотел за наставление и мудрость руку пожать, поднял
голову, а его и нет. Прям, как в сказке!
-
И вот я здесь. И славно мы повоевали недавно с тобой, задачи свои выполнили. И
совесть наша перед Родиной чиста. Ведь так? Отдохнем, и снова в бой!.. А то,
что я тут водочку под музыку вечерами кушаю, так это я не хандрю вовсе, - не
очень убедительно пояснил Сан Саныч. – Просто расслабляюсь. Русский мужик,
когда пьет, он думает. И я, честное слово, больше не о личном, а по работе
нашей размышляю…
Полковник
разлил остатки водки. Включил на этот раз «Господа офицеры…» и, подняв стакан и
испытующе глядя на капитана, предложил:
-
Ну что, Василь? На посошок?
-
Нет, - вдруг упрямо закачал головой капитан. – Предлагаю, - заговорил он,
может, несколько пафосно, но чувствовалось, что от души, ибо голос его слегка
подрагивал и глаза блестели. – Предлагаю выпить, товарищ полковник, за Родину!
За Россию! До конца!..
Они
ударили стаканами и глянули друг другу прямо в глаза, и был этот обоюдный
взгляд подобен мужскому рукопожатию, крепкому и благодарному!..
Было утро выходного дня, около восьми часов. За окном еще было серо. Но для прапорщика Василия Запихайло время это было далеко не ранним. Двенадцать лет беспрерывной армейской службы, включая и два года срочной, выработали привычку вставать рано. Сейчас ему выходной был в тягость. На боевом дежурстве у пульта связи, глубоко под землей, было бы легче. Там была работа, которую он хорошо знал. Она требовала концентрации внимания, полной сосредоточенности и абсолютной отдачи. А это ему было сейчас позарез необходимо. Ибо сердце его стучало теперь с перебоями, мучила бессонница и лезли в голову мрачные и злые мысли. Причина этому была веской. Неделю назад от него ушла жена. И не ушла даже, а просто сбежала с зампотехом. Дембельнувшимся, пузатым, лысоватым майоришкой в полтора раза старше его.
Сейчас Василий лежал на солдатской койке (всю мебель и пожитки беглецы прихватили с собой), лежал с потухшей сигаретой в зубах и в тысячный раз прокручивал в голове все происшедшее, и силился понять психологию женщины. Но понять ее, видно, было выше его сил, и он в очередной раз, поднявшись во весь свой высоченный рост, направил огромные босые ступни к обшарпанному столу, подаренному соседями. Налил в кружку очередную порцию спирта, выпил не спеша и, причмокивая, запил из чайника; положив на хлеб кусочек холодной тушенки, направился к окну.
Вид гарнизонного поселка был скучен и уныл. Черными пятнами на сером фоне проступали деревянные жилые и административные бараки. А за ними расплывались в тумане грязно-фиолетовые сопки. Низко над землей мчались напитанные влагой тяжелые облака. Во дворе гулял только ветер, мотая бельевыми веревками и давя на стекло. А по металлическому карнизу звонко барабанили тяжелые редкие капли. И это в начале ноября, когда в здешних краях должна вовсю свирепствовать зима. А эта странная оттепель держится уже неделю. Кое-где на сопках и в поселке дождь съел почти весь снег.
«Метаморфоза какая-то, - вспомнил прапорщик полюбившееся словечко. – Как Ольга сбежала, так и зиму с собой будто увезла... Вот, стерва! – не выдержал Василий. – Но ладно бы с молодым, а то с пенсионером!.. Хотя, дело понятное. Простой расчет. Квартира у него в Свердловске. Пристроится где-нибудь завгаром, плюс пенсия офицерская. И будет она ему рога наставлять и думает, заживет счастливо и весело. А со мной, видите ли, скучно. Я ревнивый. Я жадный. Я ворчливый. Я этот... Как его? Бука! Так она обозвала меня в своей прощальной записке. И что это еще за бука? Ну, если я бука, то ты, Оленька, уж точно сука! Ведь года со мной не прожила! У меня и контракт в мае заканчивается, и не продлят уже. Офицеров, и то сокращают. Что ж я дома землякам-то скажу? Ведь какую свадьбу закатили! Какие расходы с матушкой понесли! И самое главное-то! Вторая уже сбегает! Ё-моё! Что за бабы пошли?! Все, что ль, метаморфозки такие?!»
Снова тяжело вздохнув, он решительно направился к столу. Выпив еще дозу и забыв закусить, уставился на грязную, с выцветшими обоями стену. Из ствола охотничьего ружья, висевшего на ней, выполз наглый, упитанный, рыжий таракан. Вокруг ружья, на приличном расстоянии друг от друга по периметру стены, торчали гвозди.
«Шкура! – зло процедил сквозь зубы Василий. – Какая шкура! А?! И ту увезли молодожены! Мать вашу! А мне одних тараканов оставили! Какое имели право?! А?!»
По огромному светлому пятну на стене можно было догадаться, что на ней действительно висела порядочных размеров медвежья шкура.
- Я добыл! Я выделывал! – застучал себя в грудь охотник. – А они – как свою собственность! Теперь этот обалдуй, который кроме стакана в руках ничего держать не умеет, хвастать будет перед штатскими, какой он медвежатник! Эх! Она еще хлебнет с ним горя! Она еще не знает, какой это алкаш и баламут! И какой дурак – пьяный! Узнает, да поздно будет!»
Тут его мысли прервал стук в дверь. Армейская интуиция подсказала опасность. И он, схватив бутылку со спиртом, опрометью бросился к двери, всунул ее сначала в сапог, накрыл портянкой, и только потом открыл (спирт-то ведь казенный). И, как оказалось, конспирация была не лишней. Ибо явился к нему, нежданно-негаданно, сам командир части!
- Здорово, Василий, - перешагнув порог, протянул он с улыбкой руку хозяину.
Полковник был плотным, абсолютно седым, с лиловым лицом и плутоватыми, слегка мутными, голубыми глазами.
- Отдыхаешь?
- Ага, товарищ полковник, - стараясь не дышать в сторону гостя, ответил Василий.
- Ну прости, что побеспокоил в выходной. Дело, брат, неотложное – государственной важности. – Уже с озабоченным лицом проговорил командир части. – Ты ведь знаешь? К нам скоро комиссия из Москвы прибыть должна.
- Так точно, знаю.
- А чтоб все было чики-чики? Что нужно? Ну-ка, ответь, ты ведь не зеленый боец.
- Нужно встретить, как полагается. Ну и... Проводить тоже соответственно. На уровне.
- Правильно. Молодец. Угодить – одним словом. А угодить на этот раз будет легко, - похлопал по плечу с довольной улыбкой полковник Василия. – Им шкура медвежья нужна, Вася. Только и всего. А мне разведка донесла, что ее им пока нигде в округе не предоставили. Так что нам и карты в руки. Есть повод отличиться. – И опять радостно рассмеялся.
- Так, где ж ее взять-то, товарищ полковник? – искренне удивился Запихайло.
Смех и радость будто сдернули с лица матерого вояки.
- А у тебя разве ж нет? – закрутил головой полковник, оглядывая растерянно абсолютно пустую комнату. – А мне говорили, докладывали...
- Была, да сплыла. Пока на дежурстве был... Увезли... Они...
- От баламут! А?! И здесь нагадить успел! – хлопнул со злостью кулаком в ладонь полковник. – Слушай, Василий. А давай я его посажу. Он, оказывается, с документацией намухлевал. И движков на складе не хватает. А?
- Да нет, что вы. Не надо.
- Ну, а раз не надо, дуй тогда на охоту. Ты ж у нас лучший медвежатник. Каждую зиму по десятку, наверное, их заваливаешь.
- Что вы, товарищ полковник. За всю службу всего десять взял.
- Ладно, не скромничай, Василий. Вот, держи пока аванс.
И на глазах у изумленного прапорщика достал из своего необъятного портфеля и поставил на стол трехлитровую банку спирта.
- Ну, че замер-то, прапорщик? Команды «смирно» не было. Я такой же мужик, как и ты. Все мы тут на «точке» с одного котелка едим и с одной фляжки пьем. Так-то, сынок. А ну-ка, налей по чарочке, я тебе кое-что сказать должен.
Взяв кружку и глядя в глаза Василия, полковник проникновенно произнес:
- Вот сколько тебе годков сейчас, Вася?
- Тридцать.
- А когда мне было столько же, от меня уже три жены сбежало. Вся карьера в «тар-тара-ры» из-за них. Всю службу по «точкам» да «северам» мыкаюсь. И ничего, сейчас на шестой женат. И, как видишь – живой. Знаю. Знаю, как ты переживаешь сейчас. Но не вини себя, Вася. Не от нас они бегут. А от условий нашей жизни. И их тоже винить нельзя. Ну какой с баб спрос? Мы хоть выпьем, нам и полегчало. А им каково? Так что нос не вешай. Мы - люди казенные: нанялись – продались. А вот бери-ка лучше ружье, да иди погуляй по воле. И мозги проветришь, и пользу нашей части принесешь. А пять дней, я думаю, тебе на медведя хватит. Ну, ни пуха! – поднял он кружку.
- К черту, - по инерции продолжил Василий.
- Да? Ну, тогда я пошел к своей шестой, - С этими словами он выпил свои неразбавленные сто грамм и, понюхав хлеб и аппетитно захрустев четвертинкой лука, решительно направился к выходу. А Василий в растерянности засеменил за высоким гостем.
- Товарищ полковник, товарищ полковник? А-а-а-а погода?
Повернувшись в дверях, полковник уже властно произнес:
- Добудешь шкуру, тут же летишь в отпуск – раз. В мае продлю тебе контракт – два. Присваиваю тебе старшего прапорщика и повышаю в должности – три. А погоду я обещаю. Сводки я уже смотрел. Завтра снова зима. Мороз и снег я тебе гарантирую.
Это были его последние слова, после которых он четко развернулся через левое плечо и почти строевым протопал по пустому коридору барака на выход.
Делать нечего. Просьба начальника в армии приравнивается к приказу. «А может, и действительно, на свежем воздухе полегчает?..»
Уже вечером, все подготовив к охоте и собрав рюкзак, Василий сходил к другу-старшине за лайкой Угрюмом. Этот пес оправдывал свою кличку. Сильный, злобный и независимый, он и хозяину-то не очень подчинялся. Но в охоте на зверя был очень хорош. Угрюм знал, что Василий берет его только на медведя, а потому всегда ходил с ним в тайгу с охотой.
Ночью Василий несколько раз вставал и подходил к окну. Полковник не обманул, ветер ослабел и подул с севера, морозец подсушил землю, а к утру посыпал с неба меленький снежок...
Встали они очень рано и из дома вышли в полную темноту. Как и каждый охотник, тем более медвежатник, Василий был страшно суеверен. Сейчас он очень боялся встретить на пути женщину. Ведь тогда удачи не видать. Но ни они, ни черные кошки, им не попались. А вот бачки, которые везли им навстречу на салазках бойцы, оказались доверху наполнены водой, а это уже к удаче!
Идти было легко, хотя и немного скользко. Снегоступы придется надевать только в низинах, где снегу всегда много и он рыхлый. До места охоты можно было добраться только пешим. Василий обычно доходил до него за полтора дня. Преодолеть приходилось не одну сопку. И хотя вся дорога была нелегкой, самым трудным был последний участок пути, когда нужно было продираться через буреломы и валежник, поднимаясь вверх по высохшему руслу петляющего безымянного ручья, который про себя Василий называл «Медвежьим». Этот медвежий угол Василий держал в секрете. Нашел он это место случайно, когда забрел сюда, еще плохо зная здешнюю тайгу. Тогда, блуждая в этих местах, он чуть не провалился в древний шурф, коих много потом обнаружил у истоков этого ручья. Их вырыли лет сто назад, а может и раньше, старатели, искавшие здесь самоцветы. Многие из них сохранились, и были довольно глубоки. Их-то и облюбовали ленивые медведи. Чуть подработают на свой лад, и берлога готова. Не было потом зимы, чтобы Василий не находил в этих местах одну, а то и две занятые мишками зимние квартиры.
Василий шел по привычному маршруту, не замечая красоты преображающейся с рассветом тайги. Даже вырвавшиеся из-под снегоступов, с характерным урчаньем, рябчики, не вывели его из полной погруженности в себя. Впрочем, и Угрюм на них не среагировал. Его интересовал только крупный зверь.
Сейчас Василий думал о прожитых тридцати годах и пытался подводить кое-какие итоги. Началась его жизнь, вроде бы, с хорошей приметы – родился он в рубашке. Хотя мать и рассказывала, что он чуть не задохнулся от этого. Расти ему пришлось безотцовщиной. Отец бросил их с матерью, когда Василий был еще крохой. Жить было трудно. Мать часто болела, и ему рано пришлось познать труд. Но сейчас Василий считал, что все в его судьбе сложилось как надо. Ведь теперь он многое умеет, и в армии ему было всегда легче, чем остальным. Правда, в детстве у него не было никогда велосипеда, не до него было. Каждая копейка в доме ценилась и береглась. Но зато теперь он знает цену заработанному рублю. И больше любит складывать деньги, чем тратить.
Василий машинально после спуска преодолевал подъем, а мысли все ворошили прошлое. Мечта о велосипеде с возрастом переросла в мечту об автомобиле. Любовь к технике была у него в крови. Но попробуй, купи его в деревне, если ты работаешь не в конторе. И, может быть, и эта мечта осталась бы мечтой, если б ему вдруг не повезло. Призвали его на срочную службу в армию – за границу, в Польшу. Там он узнал, что военные в «загранке» получают две зарплаты. Одну в Польше, другая шла в Союзе. Он очень старался служить. Очень. И его усердие заметили и оставили служить сверхсрочно, по контракту. Появилась возможность честно заработать на машину. Василия вскоре послали в Союз, откуда, окончив курсы прапорщиков, он снова вернулся в Польшу, но ненадолго. В его стране начались большие перемены. Войска из-за границы стали уводить. И он попал на далекую сибирскую «точку». Хорошо, хоть северный коэффициент шел. С каждой зарплаты Василий треть посылал матери, она складывала их на сберкнижку, и когда сумма была уже приличной, они все «сгорели» в одночасье, как, впрочем, и вклады всех граждан страны. Погоревал Василий, да взялся копить снова, наказав строго матери, чтоб деньги складывала уже дома. Но пришла пора женитьбы, а значит и трат. Пора-то собственно настала эта давно, но Василий держался. Держался именно из-за денег. Терпел до 25 лет. Но терпение иссякло, да и сколько можно молодому здоровому мужику без женщины, ведь на «точке» они в страшном дефиците...
Тут ход его мысли прервал злобный лай Угрюма. Они уже спускались с сопки по довольно пологому склону, а снизу, метрах в ста, поднимался к ним навстречу охотник из местных аборигенов. Об этом нетрудно было догадаться по меховой одежде из оленьих шкур. Он мог быть и хант, и манси, и якут. Но для Василия они все были «шатуны», и в душе он их недолюбливал, считая алкашами и бездельниками. Василий остановился и сплюнул в снег. Встречу с таким бродягой он считал дурной приметой. Даже на лыжню их наткнуться. Они, как будто, удачу его на свою сторону перетягивали. Да и, дело понятное, тайга – их дом родной. А дома, как говорится... В душе же, конечно, и они недолюбливали всех пришлых чужаков: геологов, нефтяников, военных, нагло и бесцеремонно хозяйничающих в их лесах.
Угрюм молча и по-деловому обнюхивал шатуна, который был в два раза меньше Василия ростом, но возраста совершенно неопределенного. Лицо его было круглым, плоским, и явно пропитым. Зато все цвело и улыбалось, покрывшись множеством веселых лучиков-морщинок. Наконец, окончив досмотр, пес удовлетворенно вильнул хвостом.
- Холос собак. Осен холос, - начал с комплимента охотник. – Лет пясь ему, однако?
- Не знаю. Мне до лампочки, сколько ему лет.
- Ну здолово, военный, - протянул руку, все так же улыбаясь, охотник.
По бушлату, шапке и ремню Василия тоже нетрудно было догадаться, кто он.
- Здорово, шатун, - нехотя протянул руку и Василий.
- Зацем сатун? Сатун миска бывает. Моя Федя зовут.
- А по мне хоть Чингачгук. Все равно вы все шатуны и одеколонщики. Спорим, что к нам в часть идешь одеколон добыть.
- Так, однако, - согласился Федя. – А посем знаес?
- Я все ваши повадки за десять лет выучил. Только и забот у вас по гарнизонам шататься, «деколон» или «спилт» добывать.
- Зацем ругайся? А твоя не пиет?
- Моя пиет, - передразнил Василий. – Но моя и служба тащит. Пока вы спирт лакаете, армия вас денно и нощно от врагов охраняет.
- От какой вараги хорони? Не знаем, - искренне пожал плечами Федор.
- От мирового империализма! Метаморфоза ты темная! А в поселок зря идешь. Одеколона и у командира части уже нет. Вы весь съели.
- Деколон нет. Мозет спилт есть. Спилт, однако, тозе холосо. Спилт доставай, к братке в гости айда. Братку угосяй – приятный делай. Братком год не видилис.
- Да ты слопаешь все по дороге, до братки своего.
- Мал-мал слопаю, однако. Мал-мал братке принеси, - ни грамма не обижаясь, отвечал Федор. – А у тебя нет, однако, спилт?
- Однако, есть. Да не про твою честь.
- Зацем строгий такой? Зацем сыбко не веселый? Селовек в тайга сыбко не веселый ходи – плохо. Селовек грустни – плохо слыши, плохо – види. Плохо – стириляй.
- Покаркай мне!
- Не надо каркай? Не надо, - согласился Федор. – Бери куниса тогда. – Он проворно достал из своего мешка шкурку хорошей куницы и протянул Василию. – Куниса бери. Спилт давай.
Василий брезгливо потрогал ее, помял и, сморщившись, небрежно отдал обратно.
- Мочей, небось, выделывал?
- Зацем масей? Квасцы выделай.
- Ага, квасцы. Ты их в глаза-то видел когда-нибудь? И вообще додумался, охотнику шкуру предлагать. Да я сам любую себе добуду. Эх ты, Федя-Чингачгук, - постучал выразительно Василий по лбу и, больше не взглянув на охотника, продолжил свой путь.
А Федор долго смотрел ему вслед и не понимал, почему можно быть таким недовольным в такой прекрасный день. Когда у тебя, тем более, есть спирт.
Василий же вновь углубился в анализ своей жизни. Его первая жена – Анжела, как впрочем и Ольга, сразу не понравилась матери. «Сынок, - говорила она, - тебе разве такую пигалицу надо? Она же как подросток. Что ты с ней делать будешь, такой здоровущий?» А Василию очень она нравилась. Была она такой миниатюрной, легкой, стройной, глазастой, как куколка. Он обнять ее боялся по-человечески, как бы не повредить чего.
Познакомился он с ней во время отпуска. В городе. Занесло его в зоопарк. Выпив пива, он ходил между клеток со зверьми, что покрупнее, и, как охотник, прикидывал к примеру, каким калибром какому из них засадить так, чтоб наверняка. У клетки с медведем ее и увидел. Она смотрела на здоровенного бурого медведя с восхищением и страхом. Тут он и скажи:
- Не такой уж он и страшный, девушка. Я их каждую зиму отстреливаю.
Она перевела свой, с восхищением и страхом, взгляд на Василия. И таковым он, кажется, оставался до последнего дня. Она действительно в свои двадцать лет оставалась абсолютным ребенком. Ребенком, к тому же, который обожает цирк. И если в зоопарке Василию еще и был какой-то интерес бывать, то в цирке – никакого. Там он скучал даже тогда, когда весь зал надрывался от хохота, глядя на клоунов. Василию же было абсолютно не смешно глазеть на явно нетрезвых крашеных мужиков, которые картавили и кривлялись на арене. (А ведь небось в армии оба отслужили?) Только буфет и выручал. Три портвейна или стакан коньяку помогали отсидеть второе отделение. Два своих отпуска он провел буквально в цирке. Дома ему приходилось чуть ли не все делать за жену. Картошина в ее руках казалась огромной и чистилась так долго, что легче было сготовить все самому. Выжать какую-нибудь из его вещей для нее было уже проблематично – не хватало сил. Белье повесить на улице – она до веревок не доставала. В магазин же зимой он сам ее не пускал, боялся, что в их лютые морозы она околеет по дороге. Зато... Зато он всегда ее хотел. Она была очень нежна. Василий буквально «улетал» от ее ласк. От ее маленьких нежных ладошек, поглаживающих его волосатую грудь, от детских пальчиков, трогающих его лицо, поцелуев пухленьких прохладных губ. Она обожала любовные игры. Но самый главный для мужчины момент, саму кульминацию, чему все ласки и предшествуют, она не переносила. Всеми правдами и неправдами она избегала его. То у нее что-то болит, то устала, то ей нельзя, а то и просто расплачется. Короче – дитя, с которым Василий промучился почти два года. Она понимала, что то, чего она давала мужу, было гораздо меньше того, что ему требовалось. И, в конце концов, как-то, уехав к маме, она не вернулась, а прислала вместо себя письмо: «Мол, прости, Вася. Но устал ты со мной. Не хочу я больше тебя мучить. Да и цирка в тайге нет. Фамилию оставлю пока твою, на добрую память о тебе…»
Вот и вся любовь. Может, снова замужем теперь? А может и в цирке работает, как мечтала? Жаль, если фамилию сменила, ведь как звучало бы – «Знаменитая Анжела Запихайло!»
Вздохнув с сожалением, Василий выплеснул остатки чая в костер. «Ну вот, я уже и чаю напился и даже не заметил этого. Значит половина пути пройдена и надо снова идти, чтобы до темноты добраться до ручья». Василий впервые за день глянул на небо. Оно стало высоким и равномерно серым. В лесу было абсолютно безветренно. Снег из мелкого перешел в крупные хлопья и красиво и плавно опускался на землю и на высоченные ели, тянувшиеся из низины вверх. Охотник вдохнул полной грудью чистый, бодрящий воздух, и впервые за многие дни произнес: «Хорошо». Но тут же сам задал себе вопрос: «А чего ж хорошего?» Ведь впереди одни проблемы. И самая ближайшая – это шкура. Ведь она пока на живом медведе. Его одиннадцатый медведь. А на тринадцатого и министр обороны не смог бы его заставить идти. Ведь ни один из десяти медведей, убитых им, не отдал шкуру добровольно. А сколько охотников сами поплатились своей жизнью, уходя на медведя. Но самым опасным и роковым считается у медвежатников – 13-й по счету. Ну, а если повезло с ним, то уж восемнадцатый обязательно задерет. Ведь помимо огромной силы медведь обладает и мощным интеллектом, не зря его аборигены лесным человеком называют. И убить себя за просто так он позволяет не всегда.
Василий сам был как-то свидетелем, когда нашли в тайге труп пропавшего охотника. Встреча с медведем была для него неожиданной потому, что в стволах его ружья была дробь. Первым выстрелом он не причинил медведю никакого вреда, а только разъярил его. Второй выстрел с близкого расстояния мог поразить зверя, но ружье дало осечку. Медведь подцепил когтистой лапой кожу на затылке человека и стянул скальп со всей головы ему на лицо. А потом ударом лапы перебил позвоночник, чем облегчил страдания охотника. И в честь одержанной победы, и в устрашение людям, выел у него внутренности... А так как медведь любит мясо с душком, он утаскивает порой свои жертвы к воде и зарывает во влажный берег. А дней через несколько устраивает свой ужасный пир. От этих мыслей и воспоминаний у Василия мурашки побежали по коже. Хоть и на одиннадцатого пошел Василий, а на душе повисло недоброе предчувствие. Да и откуда знать косолапому, что он всего лишь одиннадцатый? А не тринадцатый, к примеру?..
К ручью подошел Василий, как по расписанию. До темноты оставалось времени только к ночлегу приготовиться. Дров вокруг было море, и Василий скоро натаскал хвороста и лесин, которых с лихвой бы хватило на всю ночь. Ночевку он делал всегда в одной очень удобной ложбине, не продуваемой ветром ни с какой стороны. Он разгреб снег и на мягкую подстилку из листьев расстелил походный легкий матрасец с поролоном внутри. Перед собой развел костер и стал готовить ужин для себя и собаки. Угрюму варил кашу с салом, а себе пристроил к огню банку с тушенкой разогреваться. Пока каша густо забулькала и зачмокала в котелке, костер обступила со всех сторон тьма. Кто ночевал в лесу знает, как ночь преображает его. В розовых дрожащих отсветах огня видны лишь первые ряды деревьев, которые то подскакивают к костру, то удаляются от него. В зимнем таежном лесу стоит абсолютная тишина. Небо видно лишь небольшим куполом, сжатом со всех сторон голыми кронами деревьев. Человеку в такой обстановке кажется, что он один во всем свете. Весь цивилизованный и урбанизированный мир становится далеким и нереальным. Зато другой, невидимый и кажущийся маловероятным при дневном свете, мир мистики, духов и враждебных сил тьмы, подступает к человеку со всех сторон, пробуждая в нем неуверенность и страх. Это наверняка испытывает каждый, хотя и не каждый в том сознается. Присутствие рядом живой души разбавляет этот страх, живые души тянутся друг к другу. «Как хорошо, что рядом Угрюм», - подумал Василий. «Как хорошо, что рядом Василий», - подумал, наверное, Угрюм...
Сняв котелок, Василий разбавил густую кашу снегом, заодно охлаждая ее. И вскоре Угрюм аппетитно зачавкал, с благодарностью кося на Василия умными глазами. Как и любого мужика, спирт во фляжке, мирно лежащей в рюкзаке, очень искушал Василия. Ну как не выпить с устатку, да голодному, да у костра с бурлящей благоухающей банкой тушенки? Очень хотелось, но... Завтра ожидала встреча с опасным противником, а потому даже малая доза могла ослабить реакцию в самый ответственный момент, и тогда неизвестно, чья шкура кому достанется. Пришлось поужинать «на сухую», прихлебывая чайком. Покурив после еды, Василий подложил еще пару бревен в костер, хотя и так было жарко, и попытался уснуть. Но ему не спалось, как будто перед боем. Сердце тревожно стучало в груди, и время от времени он тяжело вздыхал. То ли побег жены продолжал мучить его, когда он вроде даже и не думал о ней. То ли это проклятый медведь, которого он может и не встретит даже, так разволновал его. Василий терялся в догадках, но знал точно, что такого с ним никогда не было. Ведь на его счету уже десяток медведей. Да и по берлоге охота не сложная. Все козыри на руках у охотника. Медведь дремлет в неведенье, когда охотник и место для стрельбы выбрал, и снег вокруг утоптал, и курки взвел. Да и натыкается косолапый, покидая берлогу, не на охотника, а на разъяренную лайку, полностью отвлекающую все его внимание на себя. Пока же он с ней разбирается, охотник может вложить в него несколько смертельных зарядов. Чаще хватает и одного. У Василия в большинстве случаев так и было. Другое дело, если медведь стреляный и не спешит выходить из берлоги, а сначала оценит обстановку из нее и, определив, от кого исходит наибольшая опасность, молниеносно выскакивает из укрытия, бросаясь именно на охотника! Вот это уже действительно опасно, промах подобен смерти!..
Когда же Василий, наконец, уснул, то сон, который он увидел, тоже был о медвежьей охоте. Нашел будто он во сне берлогу, как всегда дерево присмотрел, за которым встать, и начал снег уже утаптывать. Как вдруг раздался визг собачий! Обернулся и увидел, как огромная лапа медвежья Угрюма в берлогу загребла. Что делать?! Куда стрелять?! Вдруг лапа эта снова высовывается и к Василию уже тянется! Прицелился Василий и ждет, когда же сам медведь покажется. Лапа уж рядом, а медведя все нет. Понял во сне Василий, что медведь этот не обычный, а такой вот длиннолапый. Взял тогда, да и выстрелил в нее. А она только дернулась и быстрее к нему потянулась. Удивился Василий, что дробь почему-то в стволах у него. Со второго хотел с близи садануть, но осечка вышла. А лапа уже над головой его когти выпустила. Отскочил, от нее увертываясь, Василий, да вдруг в яму какую-то провалился. Яма просторная и вонючая. И сопение рядом чье-то. Понял Василий, что в берлогу он к длиннолапому провалился, и от этой догадки ужасной, и от того, что ружья в руках уже не оказалось, тут же и проснулся.
Наверное он кричал во сне, потому как Угрюм подбежал к нему и сделал комичную, вопросительную морду. «Фу, - тяжело выдохнул Василий, держась за бухающее сердце. – К чему этот сон? Да уж явно не к добру». – ответил тут же сам себе.
А пса успокоил:
- Ничего-ничего, Угрюм, мы еще попробуем печенку этого длиннолапого.
Угрюм согласился и улегся на прежнее место. Василий подложил дров, посмотрел на часы – треть ночи миновала. Снова улегся поудобней, повернувшись к огню замерзшей спиной, и снова уснул, но снов уже не увидел.
Утром Василий позавтракал чаем с сухарями. Угрюму тоже достался только крупный сухарь. «Заморив червячка» охотники двинулись вверх по ручью к медвежьему углу. По пути на огромной ели «квокала», искушая Василия, копылуха – самка глухаря. Эта крупная птица в другое время была бы отличным трофеем, но сейчас стрелять нельзя. Медведь спит чутко и далекое может услышать. Снег идти перестал. Небо было ясным, морозец легким.
Через пару часов они почти добрались до первого шурфа. Василий в десятый раз проверил ружье. Посидел на пеньке, отдышался, покурил и двинулся дальше. Угрюм узнавал местность и тоже волновался. На этот крайний шурф Василий не очень надеялся, ибо из него никогда еще не поднимал медведя. Был он широк и глубоковат, наверное, для них. За этой яминой начиналось целое нагромождение из поваленного леса. Даже зверю пробраться в нем было нелегко. Это место Василий обычно обходил по крутому берегу в обход. Но что это?!. Именно у этого шурфа вздыбилась шерсть у пса. Он глухо зарычал в сторону сугроба над ямой и хотел уж гавкнуть, но Василий не дал, ударив его слегка по морде рукавицей. Пес не обиделся, а понял, что нужно соблюдать тишину. Василий заволновался как никогда. Опять проверил патроны в стволах, пули ли там? Ну, конечно же пули, что же еще? Метрах в 25 от берлоги (а теперь было ясно, что это она), Василий выбрал дерево, из-за которого удобно будет стрелять. Притаптывая снег вокруг него, он старался не вставать к шурфу спиной. И на всякий случай походил даже вокруг: «А нет ли рядом еще ямы?»
После того, как он раз десять приложился к взведенному ружью, целясь в черную дыру на вершинке сугроба, он, наконец, достал взрывпакет. Поджег короткий запальный шнур и очень удачно бросил. Пакет зарылся в снег рядом с отдушиной. Угрюм в нетерпении разгребал под собой снег лапами, грозно рыча в сторону сугроба.
Раздался взрыв! В воздух взметнулись клубы снежной пыли, и из нее, как всегда неожиданно, выкатился медведь, нырнул под лесину и скрылся в буреломе. Все произошло так быстро, что Василий даже не успел поймать его на мушку. Удаляющийся лай говорил о том, что Угрюм преследует косолапого. Василий ловко нырнул под ту же лесину, что и медведь, потом еще под одну, затем пришлось перелезть через несколько огромных поваленных стволов, было скользко, он спешил. Лай собаки был все ближе. Значит Угрюм прижал медведя к тупику и не дает уходить. Наконец Василий увидел зверя. Он действительно прижался к завалу спиной и, как-то нехотя и лениво, отмахивался от разъяренного Угрюма. Медведь был молодой, некрупный, и Угрюм позволял себе довольно близко подскакивать к мишке, пытаясь укусить его. Завидев же Василия, он осмелел еще больше, и еще более напористо повел свои атаки. Произвести точный выстрел в почти неподвижную мишень с близкого расстояния было несложно. Медведь плавно повалился в сторону Угрюма, зарылся в снег мордой, гребанул несколько раз лапами и затих. Его торчащие уши говорили о том, что он мертв. Василий перезарядил ружье и подошел к зверю, соблюдая все-таки меры предосторожности. Но все в порядке. Одиннадцатый медведь взят. Пуля попала в грудь и возможно задела сердце. А сон оказался ничего не стоящей чепухой. Молодая медведица обладала далеко не лучшей шубой. Ей, видно, доставалось от сородичей. На шкуре были плеши и рубцы от шрамов. «Жидковата шкурка, - подумал Василий. – Ну, да это уже не мои проблемы. Ведь дареному коню, как говорится...»
Шкуру надо было снимать, пока зверь не остыл. Он уже взялся было за нож, как вдруг услышал визг Угрюма. Не лай, а именно визг! Только сейчас он заметил, что собаки нет рядом. Следы Угрюма вели обратно к берлоге. «Угрюм. Угрюм», - позвал Василий... Тишина. Ни звука... Снова у Василия тревожно забилось сердце. С ружьем наизготовку он бросился к берлоге. Прямо на выходе из бурелома, под первой нависшей лесиной, он и обнаружил пса. Вернее, его изуродованный труп в алом снегу. По следам Василий прочитал все происшедшее. Как только они с Угрюмом скрылись в буреломе, преследуя молодую медведицу, из берлоги вышла еще одна – матерая и очень крупная, судя по следам. Она изучила следы охотников, обошла дерево, за которым стоял Василий, и даже вставала на задние лапы, обнюхивая висевший на дереве рюкзак. Услышав выстрел, она не бросилась сразу наутек, а наоборот пошла на звук. Угрюм, заподозрив что-то, летел назад без всякой предосторожности. Медведица первой увидела его и, подкараулив на выходе, подмяла его лапой и в одно мгновение раздавила его голову своими мощными челюстями. Услышав голос человека, она бросилась прочь огромными махами вниз по ручью.
«Ну, сука! Ну, метаморфозина проклятая! – Ударил со злостью по дереву Василий. – Не уйдешь теперь! За Угрюма обязательно шкуру спущу!» Он бросился по горячим следам в погоню. Долго медведица по ручью уходить не пожелала. Раздражали, видно, следы охотников. Она сошла с них и «ударилась» в густой ельник по правому берегу. В этот ельник и с собакой соваться было бы опасно. «Надо поостыть», - подумал Василий. Да и рюкзак он впопыхах на дереве оставил. Он решил вернуться и спокойно составить сначала план действий.
Возвращаясь обратно, он ругал себя за промашку. Первым из берлоги выскочил пестун. Можно было предположить, что в берлоге осталась ее мамаша. Медведица ведь залегает иногда с молодой самкой с прошлогоднего выводка, оставляя ее нянькой для своих будущих медвежат. Но разве он знал, что выскочила самка, а не самец? Нет. Его вины в происшедшем не было. Просто вмешался, как это часто бывает на охоте – Его Величество Случай...
Поднятый с берлоги медведь уже не ложится второй раз. Он становится шатуном. И теперь, хочешь не хочешь, надо идти за этим 12-м. Долг каждого охотника уничтожить шатуна, который, не будучи приспособлен к жизни в зимнем лесу, становится опасным для всего живого.
Вернувшись к Угрюму, Василий похоронил его. То есть просто свалил его тело в берлогу. Одел рюкзак и поспешил к ельнику, чтоб обойти его и продолжать преследование не мешкая: ведь если пойдет снег, он потеряет шатуна. Подойдя к ельнику, он с изумлением обнаружил, что медведица вышла из него в том же месте, где и зашла, и даже прошла несколько метров по следам Василия, а потом перешла на левый берег ручья и ушла по распадку. «Да, - подумал Василий. – С этой будет не просто. Слишком умна и коварна...»
Василий был родом с Новгородчины. В их лесах тоже обитает медведь. И с детства он слышал немало историй, баек и поверий, связанных с этим интересным зверем. Уходя по малину, например, бабы из новгородских сел всегда старались уговорить идти с собой беременную женщину. Зачем вроде? А вот затем, что с беременной медведь не трогает. А сразу же уносит ноги из малинника. Как он определяет ее присутствие, и почему это так действует на косолапого, пока остается тайной. Или, вот, случай с медвежатами. Два села, рядом расположенные Овсянки и Лужково, стада свои пасли на одних лугах. Пастух с Овсянок нашел двух малых медвежат в лесу и притащил забавных детенышей в село. А оттуда их в город определили. Так медведица потом давай мстить Овсянкам. Стала коров их задирать. И ни разу не ошиблась, ни одной коровы из Лужково не зарезала. Как она это определила, тоже не понятно.
Василий шел по следу шатуна, зная, что крепчающий мороз играет ему на руку. Ведь лапы медведя не приспособлены к низким температурам, и резвость его должна была скоро поубавиться. Лишь бы снег не пошел. Ближе к вечеру, когда стало еще холоднее, Василий стал находить все чаще ее остановки. По следам было видно, что она дерет свои замерзающие лапы, оставляя клоки шерсти и капли крови на снегу. Она подолгу задерживалась, вглядываясь назад, но убеждаясь, что погоня не отстает, снова продолжала бег. До самой темноты Василию так и не удалось увидеть ее хотя бы издали. За день он страшно проголодался и устал. Зная свою прекрасную физическую подготовку, он подумал,что другой бы давно уже не выдержал бешеной погони и бросил бы эту затею. Но ему отступать было нельзя. С пестуна уже, при всем желании, не снять примерзшую шкуру. А с пустыми руками возвращаться никак невозможно. Как объяснить, где тогда Угрюм? Два без пользы загубленных медведя для рачительного Василия тоже было слишком много. И потом, большая шкура этого двенадцатого медведя открывала перспективы на будущее, в котором зияли пока одни вопросы.
Ночевать Василий решил посреди большой поляны. Не до комфорта. Главное, чтобы обзор был. Кто знает эту дуру, что у нее на уме? Василию пришлось немало потрудиться, чтобы свалить несколько елей. В темноте это делать было, ой-как, неудобно. Ветки колются, иголки при каждом ударе топора сыпятся сверху и забираются под одежду, да и неприятно возиться в кромешной темноте среди густых елок. Василию постоянно казалось, что он ощущает ее тяжелый, звериный взгляд... То ли дело у костра. Тепло, уютно и довольно светло. Снег отражает свет и от огня, и от вылезающей из-за горба сопки огромной полной луны. На еловом лапнике лежать довольно мягко и удобно. От тепла потянуло сразу в сон. «А что же будет, когда я поем? Вообще тогда буду дрыхнуть, как пожарная лошадь. Как плохо все-таки без собаки. Остался я без часового и разведки, если на дела военные перевести».
Опять забулькала в банке тушенка. И это «буль-буль» снова напомнило о спирте. Но если уж вчера надо было сдержаться, то сегодня – тем более. Ужин опять был под чай. И хотя он был крепким и черным как деготь, Василий провалился в сон, будто в яму. Мало того и во сне, который увидел, он тоже в яме оказался. Это снилось ему продолжение вчерашнего сна. Снова он в берлоге длиннолапого очутился. Только знал он теперь, что длиннолапый – огромная медведица. Не успел он снова испугаться и что-либо сообразить, как услышал страшный рев. И тут же из темноты к нему две лампочки зеленые приближаться стали. Это глаза зверюги так светились. Она шла к нему на задних лапах. И была такого роста, что нож охотничий, который держал в руке Василий, показался ему зубочисткой. Глазищи зеленые приближались, рев нарастал и будто прижал Василия к земле. Но самое страшное было впереди. Сквозь рев этот ужасный стало прослушиваться еще и жуткое верещание чье-то, поскуливающее подвывание, наполненное такой злобой, что мороз пробегал не только по коже, но и по всем нервным окончаниям. На уровне живота медведицы зажглись неожиданно еще две маленьких лампочки. Тут и наступил самый жуткий момент. Резанула Василия догадка, что это и есть роковой, тринадцатый медведь! Медвежонок в утробе матери, который еще не рожден, но уже полон злобы и ненависти к человеку, пришедшему убить его мать, а значит и его. Такого страха Василий перенести не мог, и он в ужасе проснулся.
Ружье с его колен сползло в снег, костер почти прогорел, его тело трясло не то от холода, не то от страха. Он хотел было подбросить быстренько еловых лапок в костер, да быстренько не получилось: отлежал правую руку. Когда костер все-таки вспыхнул с новой силой и треском, Василий услышал вдруг удаляющиеся тяжелые шаги по скрипучему снегу. Он схватил ружье и выстрелил дуплетом в темноту на этот шум. После оглушительного грома в ночном лесу снова воцарилась тишина.
До рассвета Василий больше не уснул. Он торопил время, чтобы скорее осмотреть следы, надеясь увидеть кровь. Ведь бывает – везет «по дурочке», может, зацепил ее случайно?
Но надежды не оправдались. В зверя он не попал. Зато следы подтвердили, что медведица действительно подкрадывалась к нему ночью. И только огонь остановил ее. Снова пробежал озноб по телу Василия: «Кто же на кого охотится, черт побери?!» Даже мелькнула мысль: «А не повернуть ли в часть?» Но он тут же отбросил ее. Капитулировать перед зверем? Какой же он тогда воин? «Кто-нибудь» – была его любимая поговорка, которую он повторял, когда было ему трудно: «Кто-нибудь, только не я. Кто-нибудь сдастся, испугается и повернет. Только не я. Не я. Не я!..»
И он опять ринулся в погоню. Все проблемы его личной жизни отошли на задний план. Теперь была лишь одна – уничтожить эту зверюгу! Проклятую двенадцатую с роковым тринадцатым в утробе. На то, что он существовал, указывали глубокие борозды в снегу от живота медведицы. Тяжеловато ей в таком положении выдерживать погоню, но, наверное, именно тринадцатый и придавал силы бороться за свою и его жизнь.
К полудню хитрая медведица опять забралась в густой ельник, сдавленный с трех сторон крутыми склонами сопок.
«В школе учили, что у зверей инстинкты одни да рефлексы, - проворчал Василий. – Хрен вот вам, умники ученые! Зверь все понимает, он мыслит, хитрит и прикидывается, как ему надо. И у него тоже своя стратегия есть. Он, может, еще и поумнее человека будет. Метаморфозка эта, похоже, понимает, что я ее хоть и преследую, да все-таки побаиваясь. Знает стерва, что в дебри эти не сунусь. Отлежится днем, а ночью «ноги сделает». Ведь холод не даст долго на месте топтаться. Только в движении теперь ее жизнь».
Василий отошел подальше от ельника и устроился под одним из крутых склонов сопки. Скала хорошо защищала от усиливающегося западного ветра. «Здесь и заночую. Сзади моим щитом будет скала, а спереди ночью кострище побольше разведу. Если она и выйдет, то по темноте. Тогда с рассветом продолжу погоню. Если же до завтра не даст о себе знать, значит, ушла каким-то иным путем. Кто знает? Может, и есть за ельником какой проход? Что тогда?.. А вот тогда я имею полное право возвращаться в поселок. Значит, не судьба. Вернусь тогда к пестуну, нарублю мяса и хотя бы этим докажу, что на охоте был, а не пропьянствовал все эти дни». Василий поймал себя на мысли, что последний вариант его устраивал даже больше. «А действительно, сколько можно мотаться по тайге и спать в снегу? Да и спал ли я вообще?»
Весь день, что бы ни делал Василий, он не выпускал взведенного ружья из рук. Спать хотелось страшно, но перспектива быть съеденным все-таки побеждала сон. Дров Василий натаскал, наверное, на неделю. С темнотой разжег такой костер, что, казалось, и скала за спиной разогрелась, словно сковородка. Василий чувствовал себя печеной картошкой. Зато уснуть в такой парилке было невозможно. Протерпел он жару и борьбу со сном до полуночи. Неизвестно, что было бы дальше, если бы вдруг Василий не услышал грохот над собой. Вскочил на ноги. Не успел еще ничего понять, как в метре от него пролетел огромный камень, врезался в костер, разбил его и ухнул об землю, заставив ее задрожать. В этот миг сверху из темноты раздался страшный и, казалось, досадный рев медведицы. Она была в ярости, что усилия ее пропали даром. Василий выстрелил дуплетом на рев. В ответ покатились мелкие камни, это означало, что она уходит цела и невредима. Быстро перезарядил ружье и снова дважды послал заряд в ее сторону. Послышался шум сорвавшейся глыбы, но она прокатилась уже метрах в сорока от охотника. Наконец до охотника дошло, что эта коварная зверюга пытается скрыться от него. Он снова зарядил ружье и, постаравшись прицелиться, выстрелил вслед. Но шансов попасть было мало, ибо она уже полностью слилась с окружающей темнотой. «Вот, тварь!» – выругался Василий. Подойдя к камню, попробовал стронуть его с места – не тут-то было. «Да от меня и мокрого места не осталось бы! И кто поверил бы потом, что это не случайно произошло?..» Сбрасывать камни с кручи – одна из повадок медведя. Обычно они это проделывают играя. Но то, что зверь может совершить это с умыслом, для Василия было открытием.
С рассветом он снова поплелся вслед за медведем. Именно поплелся. Ибо дневные гонки и бессонные ночи не могли не сказаться. Гонимый ветром жесткий снежок заметал потихоньку лунки от лап зверя. Пошвыряв следы ногой, Василий обнаружил вдруг крупные комки замерзшей крови. «Неужели попал? А может, она просто о камни поранилась, когда со склона сорвалась?.. Нет, Василий, - подбодрил он себя. – Встряхнись! Ощетинься! Сегодня или никогда! Вперед! Ты ранил ее, и она уже теряет кровь!..» Он продолжил преследование почти с той же скоростью, что и начал. По крови на лежках Василий все больше утверждался в том, что медведь ранен. Хотя, скорее всего, и несерьезно, судя по тому, что прыти у зверя не убавилось.
Часам к двум снег повалил сплошной стеной, а это сводило шансы охотника к нулю. Зверь скорее всего уйдет и пропадет в тайге от голода и холода. А может, еще успеет и «одеколонщика» какого-нибудь слопать. И хоть они алкаши и бездельники, а все ж таки жаль будет, ведь тоже люди. И повинен станет в этом он – Василий. Спала себе и спала зверюга. Так нет, шкура, видите ли, ее понадобилась генералу. Вот кто действительно алкаши и тунеядцы! Вот кто привык всегда жар чужими руками загребать! И на войне, наверное, тоже!..
Следы зверя исчезали буквально на глазах. Василий медленно плелся за ними, уже абсолютно не веря в успех. Мысли стали все чаще возвращаться к службе, житью-бытью. Страшно захотелось очутиться в своем черном бараке. В своей неуютной комнате. Дома тепло, сухо и... безопасно. Дома банка со спиртом. Почти ящик никогда не надоедающей тушенки. И самое главное – хлеб. Всегда свежий, с хрустящей корочкой, из их родной солдатской пекарни. Сухари надоели. Тушенка кончилась. А есть собачью похлебку из грязной крупы и прогорклого сала не очень-то хотелось. Мысли о спирте и еде соблазняли к привалу.
Тропа медведя уже давно шла по довольно крутому склону, чуть ниже хребта. Медведи любят так ходить, а для человека это очень неудобно и утомительно. Василию была видна цепочка следов метров на 50 вперед, и они вроде спускались вниз. Впереди предстояло преодолеть огромную валежину, лезть через которую очень не хотелось. Все говорило о том, что следует продолжить преследование медведя по распадку. Но перед новым этапом погони Василий решил сделать маленький привал. Присел на бревнышко, черпанул пластмассовым стаканчиком снегу и плеснул решительно в него немного спирта. Понаблюдав, как спирт быстро разделался со снегом, с удовольствием выпил горько-сладкий охотничий коктейль. Закусил его подсоленным сухарем и закурил. «А че? – задал он вслух себе вопрос и тут же сам ответил: - Имею право. Вполне. Кто бы вытерпел столько? Таскаюсь по тайге, как леший, сплю в снегу, натерпелся сколько. Иметь спирт и ни грамма не выпить? Не-е.. Это не по-нашему. И ненормально даже...»
Внутри у него потеплело, а в голове приятно закружило. Молодое, здоровое тело ожило и заставило мысли бежать по заданному направлению. «Приду в баньку, - мечтал Василий, - а из баньки к Танюхе в прачечную. Она баба добрая, никому не отказывает. И ничего, что лицом страшновата, зато фигура, как у молодой. На безрыбье, как говорится... Эх!» – хлопнул с чувством в ладони Василий, позабыв даже, что он на охоте. И тут же, будто эхо, невдалеке что-то треснуло. Но он не обратил на это внимания, а махнул еще граммов 50 вдогонку. Захрустев сухарем, неожиданно для себя расхохотался, вспомнив анекдот из собственной жизни.
Как-то после дежурства, намаявшись, спал без задних ног. Даже сквозь сон, казалось, храп свой слышал, а разбудить ничто не могло. Разве только нужда. Побежал в туалет с полузакрытыми глазами и чуть не упал в обморок. Все у него вдруг, как у мальчика, стало. Ни единого волоска там, где всегда густо и кучеряво было. Вбежал в комнату, а Ольга стоит, как ни в чем не бывало, в окно смотрит. И он к окну, к свету, глядь повнимательней, - все начисто выбрито.
«Леля! Это ты?! Зачем, Леля?!» – повернул ее к себе. А у нее слезы из глаз. «Скучно, - отвечает, - скучно, Вася. Тебя то нет, то ты спишь... А мне тоска...»
«Дура-баба, - отвечал он ей. – А если б дернулся во сне? Представляешь, какому риску ты меня подвергала?»
«Эх и озорная баба была! – со вздохом вспомнил Василий, вставая с бревнышка. – Жаль только, что расписались они тринадцатого числа. А то, может, и жили б, не тужили?»
Он крякнул и с горки, как в детстве, поехал вниз.
Пройдя метров сто, Василий опять набрел на следы медведицы, но, к его изумлению, они были навстречу ему и снова поднимались вверх, как бы прячась за кустарником и деревьями. По следам охотник добрался вскоре до покинутой зверем лежки. Сориентировавшись на месте и оглядевшись вокруг, Василий испытал вдруг такое чувство, будто в сантиметрах от него пронесся тяжелый состав. Еще шаг, и его раскромсало и разметало бы на тысячи кусочков. Потому что лежка ее была именно за той валежиной, через которую он не захотел перелезать. И была это вовсе не лежка, а засада. Она сделала петлю так, чтобы охотник мог видеть только уходящие следы. И ждала его за колодиной, превратившись в адскую пружину, сжатую яростью, ненавистью и голодом. Ведь не ела она уже трое суток. Кто бы и когда нашел здесь его жалкие останки! Перелезая через колодину, он обязательно закинул бы ружье за спину. Да и, когда закусывал, решись она на бросок, он вряд ли успел бы встретить ее выстрелом. Наверное, рана остановила зверя. Он вспомнил, как после хлопка в ладоши раздался какой-то подозрительный шум. Теперь было ясно, что нервы ее не выдержали, и она с места рванула прочь, перемахнула через хребет и скатилась вниз по обратному его склону. Все это произошло так близко от него, а он ничего не заметил.
Прошло уже несколько минут, потрясение не проходило, а нарастало, словно снежный ком. Руки и ноги у Василия все больше дрожали и слабели. Он присел на бревно и, озираясь по сторонам, приложил к губам спасительную фляжку, абсолютно не замечая жжения чистого спирта. «Да на... Да на хрена мне... все это н-н-на-до?! – спросил он возмущенно вслух. – Ради че-че-го? Р-р-ради кого?!.»
Быстро что-то решив для себя, он спрятал фляжку, завязал покрепче рюкзак и съехал по своему следу опять вниз.
«Чихал я на это дело! Вот напоролся на метаморфозину! Ну ее к бесу вместе со шкурой! Раз тринадцатый в этом деле замешан, добром не кончится. Люди не дураки, они годами все подмечали... Ноги надо уносить подобру-поздорову. Кто-нибудь, только не я! Кто подурней или, может, кому жить надоело, тот, может, и поперся бы за ней, только не я... Не я!..»
И он направился в сторону поселка. А по пути решил заскочить за мясом пестуна.
Боже, какими никчемными теперь казались все его жизненные проблемы! Забыв об усталости, он резво шагал домой, уже не склоняя голову, а бодро и весело крутя ею по сторонам. «Как красива все-таки тайга зимой! Какой чистый и бодрящий воздух! Как здорово просто жить и все! Какой я все-таки счастливый и везучий мужик!..»
Как и рассчитывал, к вечеру уже подходил к «медвежьему углу». «Конечно, лучше бы засветло, но и ночью горячий, ароматный, наивкуснейший кусок медвежатины мимо рта я никак не пронесу».
Пройти мимо «могилы» своего лохматого товарища Василий не мог. Он молча постоял рядом с ямой, уже засыпаемой снегом, и искренне пожалел пса. Ведь была у него мысль: если отправят на дембель весной, уговорить хозяина продать ему Угрюма. А теперь смертушка стала его хозяйкой. Василий вздохнул с сожалением и полез под злополучную лесину, где погибла собака. То ли он задел сучок, то ли от мороза какой треснул, но Василия этот звук насторожил. Он надолго замер, прислушиваясь к заполненной темнотой тайге. «Может, пестун очухался? Может, он и не убит вовсе, а лежит теперь полузамерзший, раненый, в засаде ожидая какого-нибудь бродягу, чтобы выместить на нем свою предсмертную злобу?.. Фу! Глупость какая!» – прогнал нелепицу Василий. И хотел уже сделать шаг вперед, как услышал глухое звериное рычание! Потом громкий, злобный рев. А затем сухой треск не то толстой ветки, не то кости. Волосы зашевелились на голове охотника и от этих звуков, и от страшной догадки. «Так ведь это ж она! Снова пути наши сошлись. Это ведь дочуру свою старшую она пожирает!..» Теперь слышал и громкое сопенье зверя, и чавканье. «Жрет, да еще с аппетитом! Скот, он и есть скот! Поедает мертвую дитятю, чтобы жил еще не родившийся детеныш. Да только напрасно, смерть обоих неизбежна. Скоро грянут настоящие морозы. А ведь вот так же она могла и меня сегодня грызть!» Мысли охотника вдруг прервал раздраженный, оглушительный рев медведицы. Мерзлое мясо, видно, не очень поддавалось даже ее мощным челюстям.
Василий потихоньку попятился прочь. Тихо и почти не дыша он добрался до дерева, за которым стоял несколько дней назад. Может, шумнул он или предательский ветерок донес до зверя его запах, но стояла теперь полнейшая тишина, как будто все ему только что пригрезилось. «Черт! Может, она теперь крадется ко мне?! Что делать?!» Он явно уже паниковал и не нашел ничего лучше, как выстрелить дуплетом в воздух. Быстро перезарядив ружье, он весь превратился в слух. Но ни треска веток, ни тяжелых шагов убегающего зверя не слышал. Зато через некоторое время на довольно значительном расстоянии раздался злобный рев доведенной до последней степени ярости зверя. Она ревела громко и долго. Ясно было, что рев этот был адресован Василию. В ее рыке он угадывал обещание о скором отмщении за все ее беды. Как будто звериный инстинкт подсказывал ей неизбежность такой развязки и придавал ее реву силу и уверенность. Уверенность в том, что она все равно напьется горячей кровушки охотника... Василий представил, как страшная зверюга таскает по тайге его изуродованное тело, обагряя снег кровью.
К глазам Василия чуть было не подкатили слезы от жалости к себе. Но уже через мгновение чувство слабости было сметено яростью. «Вот тебе! – крикнул ей в ответ Василий. – Выкуси, скотина! Это я приду сюда весной! И найду по запаху твой труп! Ты замерзнешь! Подохнешь с голоду, тварь! За мной будет верх! Потому что ты скот! А я человек! Слышишь?! Человек!..»
Через минуту Василий уже удивленно спрашивал себя: «Что это со мной? Зачем я орал сейчас угрозы зверю? Или мы уже начали понимать друг друга? Нет, скорее всего у меня просто крыша поехала. Драть отсюда надо быстрее, пока не одичал совсем в тайге».
Но по тайге ночью не ходят. По своим следам он вернулся до большой поляны и в центре ее разжег огромный костер. Спать было опять нельзя. Есть пришлось собачью жратву и, естественно, без всякого спирта...
Странно, но сразу после глубокой ночи перед Василием предстал сверкающий солнцем день. Он глянул на часы – они стояли, показывая третий час ночи в то время, как по солнышку было не меньше одиннадцати пополудни. «Уснул! Е-мое! Продрых почти всю ночь да еще полдня прихватил!» Он быстро огляделся вокруг. Слава Богу, все спокойно, ее нет. Хотел было вскочить, размяться, потереть лицо снегом, как делал всегда по утрам, но ничего не вышло. Тело ломило, бил озноб, в висках стучало. «Неужели заболел? Нет, скорее это просто переутомление».
Костер потух окончательно, пришлось разводить его заново. Есть не мог, но горячий чай он пил с удовольствием. При этом заметил, что глотать больно. «Значит, все-таки простыл, как некстати». Уходить от костра не хотелось. Не хотелось и двигаться. Клонило ко сну. Когда же усилием воли ему наконец удалось себя поднять, наобум поставленные часы показывали два часа дня.
«Надо идти... Кто-нибудь...» – подбадривал он себя. А идти решил сначала к пестуну, чтоб вырезать у него хотя бы коготь на память. Ведь вряд ли он еще попадет на медвежью охоту. Полковник не продлит контракт... И даже не из-за того, что он не добыл шкуру. А просто это уже не в его силах. Ведь по всей армии сейчас, как говорится, «процесс пошел». «Ну и плевать! Мне и самому надоели и эти медведи, и эти вечные холода!» Он продолжал мерзнуть. Озноб не проходил. А ноги дрожали еще и от слабости.
Встретив вчерашние следы медведицы, он осторожно спустился по ним к ручью. И точно вышел на место, где лежал теперь истерзанный труп пестуна. Вокруг было месиво из грязно-алого снега и шерсти. Шатун пробовал грызть мерзлую тушу со всех сторон, но самым податливым оказалось брюхо. Именно его старая медведица пожирала у молодой, когда он спугнул ее.
Василий вынул из ножен охотничий нож и принялся вырезать самые большие когти вместе с пальцами зверя. Возиться пришлось довольно долго, ибо сил в руках не было. Закончив эту операцию и отдохнув, Василий решился отрезать и кусок мяса. Ведь неизвестно, какой будет дорога назад. А потому он настырно ковырял, тыкал и кромсал замерзшую ляжку зверя, пока не добился своего и не уложил в рюкзак дрожащими руками двухкилограммовый кусок. Отдышавшись, неуверенной походкой поплелся опять по следу шатуна. Сначала медведица шла довольно резвыми махами, но недолго. Там, где она остановилась вчера и откуда посылала ему свои звериные угрозы и проклятья, была вытоптана целая поляна. Она носилась здесь, не находя места от злобы и ненависти к человеку, преследующему ее. Набегавшись вдоволь, поплелась дальше уже шагом. И к радости Василия, следы теперь показывали, что она «чертит» задней лапой, то есть просто волочит ее за собой. Значит, он все-таки попал в нее. Эта обескровленная нога стала подмерзать и первой отказала. И ведь, может, дня-то всего и не хватило Василию, чтобы загнать уже сдающего зверя. Но он сдал первым. Ко всему прочему прибавился еще и кашель. «Ну какой из меня сейчас медвежатник? – не то сожалея, не то оправдываясь, размышлял Василий. – Мало ли чего нам хочется. Значит, не судьба».
Убедившись, что зверь ушел в обратном направлении от его маршрута, он со спокойной душой повернул в сторону поселка. Так как день уже начинал угасать, Василий решил взять вправо от ручья, чтобы переночевать в широком распадке в получасе ходьбы. Дойдя до распадка, Василий убедился, что решение принято им верно. Во-первых, и этот путь его утомил. А во-вторых, с точки зрения безопасности, место было удачным. Деревья разбросаны довольно далеко друг от друга, видимость хорошая, и дров повсюду множество. И этот факт тоже радовал, ибо силы на исходе. Срочно надо было поправлять здоровье, иначе он и завтра будет не ходок.
Выбрав кедр не шире спины, он сбросил под ним рюкзак. Прежде чем натаскать дров на ночь, решил развести небольшой костерок и принять дозу народного лекарства.
Сильно разбавленный спирт крепко подсластил сахаром и довел до кипения. Получился почти ликер, только горячий. Напиток ему понравился, он жег в желудке, приятно сластил и горчил во рту и слегка кружил голову. Из всех лекарств против простуды для Василия это было самым эффективным. Прежде чем выпить вторую порцию, он решил на всякий случай пальнуть пару раз в воздух. Потому как уже стемнело. «А эту дуру кто знает? Может, она не захочет больше мороженой медвежатины, а пойдет по его следам за парной человечиной? А выстрелы выбьют эту дурь из головы зверя». Он встал и прицелился, сам того не ожидая, в Большую Медведицу в морозном небе и саданул пару раз подряд. Потом, так же, смеха ради, выстрелил и по Малой. «Надо же, - задумался над своим экспромтом, - все, как и в моей охоте. И результат... тот же…» Но вторая порция лекарства отогнала прочь грустные мысли, «ликер» развеселил и взбодрил Василия. Подбросив дров в костер, он пошел к ближайшей куче хвороста, решив заняться его заготовкой. Думал он в тот момент, наверное, о чем-то приятном, потому что насвистывал какую-то беспечную мелодию. Подергав то одну хворостину, то другую и поняв, что эту кучу ему не растащить, двинулся к следующей. Потянул за первую попавшуюся жердину... И вдруг!.. Куча дров взорвалась!.. Это было так противоестественно, но он и слышал взрыв, и видел, как взметнулись вверх и полетели во все стороны ветки, щепки и куски коры. Но не этот, такой неожиданный взрыв напугал охотника, ибо он еще даже и не успел осознать, что произошло, а выросший вдруг из этого взрыва огромный черный медведь. Он двинулся на охотника черной горой, шел на задних лапах, сильно припадая на одну. Сомнений не было: это была она – его двенадцатая, с тринадцатым в утробе. Сон сбывался! Только глаза светились у нее не зеленым светом, а малиновым. Пасть зверя была широко раскрыта. На темном фоне белел оскал бесчисленных зубов. Взгляд парализовал человека. Ее рев, наверное, был оглушительным, но Василий вдруг перестал что-либо слышать. Он потерял чувство реальности. Все происходило будто не с ним. Может, это было продолжением его снов? Ведь все так неестественно и нелогично. «Почему именно я?! Именно сейчас и так страшно должен умереть?! Нет, это слишком страшно, чтобы быть правдой!» – мелькали трассирующей очередью панические мысли. Но пока голова человека паниковала, тело боролось за жизнь. Ведь каждая его клетка не хотела умирать. Ноги пятились от зверя назад, а руки без остановки махали перед медведем выхваченной жердиной. Часть мозга тоже не дремала, она лихорадочно просчитывала ситуацию. «Ружье разряжено и висит на дереве бесполезной игрушкой. Огонь слаб, чтоб напугать зверя. Так как же спастись?! Ага! Она ведь хромает! Надо бежать! Больше вариантов нет!» Он развернулся, как в замедленных съемках, все движения казались ему ужасно медленными, он ожидал, что вот-вот его подцепит сзади длиннющая лапа и... Случилось невероятное, он перестал вдруг ощущать тяжесть своего тела, еще секунда – и вдруг все померкло в глазах. Толчок снизу! Он быстро огляделся, оценивая новую ситуацию, мозг в долю секунды выдал ответ: «Ты провалился в узкий, неглубокий шурф!» «А что дальше?!» – тут же загрузил мозг новым вопросом Василий. Но не успел получить ответ, как единственную звезду, умещавшуюся в отверстии его ямы, заслонила страшная тень. Раздался оглушительный рев, а это означало, что, к сожалению, он снова обладал слухом. Убийственный рев бросил Василия на дно ямы, а может, уже и могилы, и он впервые, наверное, пожалел о своем большом росте. «Все, конец! Она обязательно теперь выковырнет меня отсюда!» Он закрыл глаза и застонал или, может, даже заскулил. Но руки! Его храбрые, мудрые руки продолжали бороться! Почувствовав благоразумно прихваченную ими жердину, они бешено стали вращать ею по периметру отверстия, не давая сунуться зверю! Но что для медведя эта игрушка толщиной в руку? Один удар! В руках Василия полегчало, но, привстав, он бешено закрутил обломком. Опять раздался треск, потом еще.
Вдруг медведица грузно упала на яму, полностью накрыв ее своей тушей, захрипела как-то неестественно, что-то зажурчало, и жутко запахло псиной. В полной темноте Василий осторожно провел обломком в пространстве своей ямы и, к ужасу, обнаружил свесившуюся почти до него лапу зверя. Но она... Она, похоже, висела безжизненно. Он боязно ткнул ее. И вдруг!.. Медведица крикнула высоким, чуть приглушенным человеческим голосом: «Эй, военный! Твоя где?»
«Да это же Федя-Чингачгук! – резанула догадка. – Он!.. Он же убил ее?!»
- Федя! Федя! – заорал Василий, оглушая самого себя.
- Твоя где?
- Да я тут! Вытащи меня скорее!
Потом почему-то надолго настала тишина. Василий уже начал беспокоиться. Время от времени он звал Федора и снова просил себя вытащить. Сидеть в яме было невыносимо. Дышать стало нечем, сверху капала кровь, а сдвинуть медведя у него не хватало сил.
Наконец Федя появился. Он долго кряхтел, пока не перевернул медведя на бок.
Ворвался чистый воздух, и тут же опустилась маленькая, но довольно сильная рука Федора. Уже со второй попытки Василий оказался на свободе. Не в силах сдержать эмоций, он бросился обнимать спасителя. Долго тискал его, поднимал и кружил, как ребенка, и даже всплакнул от счастья, повторяя тысячу раз два слова: «друг» и «брат». Разве можно было представить себе повод больший, чем этот, чтоб выпить, не мешкая.
После ста граммов они прошли к «взорванной» куче. Теперь-то было ясно, что за взрыв он принял ее ужасный рев, а взрывной волной, разметавшей хворост, была бешеная сила, с которой она ринулась на врага. Здесь была ее лежка. Сделав круг, медведица залегла тут со вчерашней ночи. Кто знает, может, больше она не поднялась бы? Наверное, силы покинули ее.
Они подошли к зверю. Медведица была необычайно крупной, с поседевшей мордой и отвислым животом. Василий не сдержался и пнул ее.
- Метаморфозка, мать твою! Сожрать меня хотела, но теперь мы с Федулом тебя на вкус испытаем.
Удивительно, но болезнь напрочь, кажется, покинула Василия, даже в горле перестало першить. Он занялся костром, а Федя ловко вырезал у зверя парившую печень. Пока они жарили куски на импровизированных шампурах, Федя стал рассказывать, каким образом он оказался здесь так вовремя.
- От братки, однако, домой ходи. А домой пустой зацем ходи? Надо приятный делай. К вам поселок айда, спилт доставай. Недалеко, однако, следы твоя замечай. Твоя след есть, собаки нет, однако.
- Убила тварь эта, недоглядел...
- Залко, однако. Холос собак... Твоя след, однако, криво ходи. Так ходи осень пьяный или шибко больной. И так худо... И так худо. Зимой в тайга пропади мозно. Моя хоти догони и помогай. Приятный делай. Потом твоя стрели два раза. Потом снова два раза стрели. В тайга это беда знатит. Моя к тебе шибко беги, уже огонь впереди гляди. Вдруг миска шибко громко реви, потом ты криси шибче миска, как заяс писси.
- Надо же? А я и не слышал, что ору.
- И я бы ори. Нузно так шибко ори, миску напугай надо. Когда ружия дерево веси...
Василию очень стыдно было за свою промашку, ведь и по армейским законам нельзя оружие из рук выпускать.
- Дальше, дальше, Федь, рассказывай, куда пропал ты после, как завалил ее?
- А-а-а, - засмеялся Федор. – Моя стыдно мал-мал, однако... Яма не видал снащала, а твоя будто из миски крисит. Моя думай не миска это, а злой дух. Разве миска такой больсой целовек проглоти? Думал его притворяйся, чтоб и моя проглоти. Моя, как пуля, однако, беги. Шибко беги и думай. Себе холосо делай, приятный, а военный пропади? Нет, однако. Луце двоем пропади. Назад беги, яма гляди и тебя из яма вынимай...
Василий не выдержал и снова с чувством обнял своего спасителя.
- Ты мне как братишка теперь, Федор. Я вечный твой должник.
Они выпили еще и поели горячей медвежьей печенки. Жаль только, что Угрюму не довелось. Постепенно практичный Василий стал приходить в себя и смекнул, что братские отношения надо срочно обратить в свою пользу. Ведь по всем охотничьим законам медведь принадлежал Федору.
- Ну как, братишка, делить добычу нашу будем? – не моргнув глазом, спросил Василий.
Федя с хитроватым прищуром покосился на медведя, потом на Василия, а затем на фляжку.
- Я предлагаю честно, Федор. Тебе мясо, а мне шкуру.
- Мне, однако, не надо мяса.
- Да погоди. Я ж не все еще сказал, - заторопился Василий. – За шкуру и за спасение свое я тебе три литра спирта дам впридачу. Вот такую банку, - широко развел он руки перед Федором. – Ну, лады? – протянул он «братишке» огромную пятерню.
- Лады, - хлопнул тут же по ней Федор, как будто боялся, что военный передумает. – Только...
- Что только? – насторожился Василий.
- Мене мяса не нада.
- Да пойми ты, шкура мне позарез сейчас необходима, а в следующий раз ты шкуру заберешь.
- Мене мяса не нада. Мене и шкура не нада. Мене спилт давай. Моя оцен доволен будет.
«У-ф-ф, - перевел дух Василий. – Вопрос решили. Только вот поспешил я, пожалуй. Ну куда ему столько спирта? Он, наверное, и не видал отродясь столько? Ничего-ничего, за этот спирт надо из него как можно больше выжать».
И... выжал. За обещанную награду Федор и шкуру с медведя снял, и тащил ее всю дорогу на своем горбу. Потому как братка Вася себя еще плохо чувствовал. Но делал Федор все с легкой душой да с улыбочкой и, напевая песни собственного сочинения. Может, потому, что не подозревал, что из «братишек» что-то порой выжимают. А на Василии снова повисли веригами проблемы. Продлят теперь контракт или не продлят? А продлят, стоит ли оставаться на «военке»? А машина? Нужна ли она ему? Ведь столько аварий, столько дураков разъезжает по дорогам. Что-то во всем он стал сомневаться. А вот что придется снова жениться, он не сомневался. Потому, что по натуре своей не был гулящим. Он ценил постоянство. И чтоб все было, как говорится, под рукой. Но представить третью жену не мог. Хотя скорее она больше будет походить на Анжелу, нежели на Ольгу, ведь на первую жену Василий не держал зла. И еще он знал точно, что свадеб никаких играть не станет: игра эта слишком накладной выходит.
Федор своими заунывными песнями мешал сосредоточиться и раздражал Василия.
- Че ты распелся, Федул? Поешь и поешь. Счастливый, что ль, такой?
- Моя зыть нравица. Все холосо. Худо нет. Моя поет, как к братке гости ходи. Мал-мал деколон приноси, приятний делай. Вася-братиска сколо много спилт Федулу давай, Федул дома угосяй всех, приятный делай. Жена-баба дома жди. Скуцай по свой охотник. И Федул скуцай. Мой баба шибко холос, шибко приятний. Холосо месте зизнь зыви.
- Повезло, значит, с женой-бабой. А вот если б она тебе рога наставила? Посмотрел бы я, как ты запел.
- Роги?
- Ну изменила, значит. С другим бы... А потом совсем к нему ушла.
- Совсем?
- Совсем.
- Хм... Худой баба, однако. Мой не такой. Мой без роги. Мой не изменяй.
- А-а! Ну их к лешему всех! Ты вспомни лучше, не было ли дырки у медведицы в задней лапе.
- Нету, я говори узе.
- Это в темноте ты просто не разглядел. И не брюхатая, говоришь, была?
- Нет. Совсем пустой. Старый, однако, некрасивый. Муж, наверно, не найди.
- М-да. А ведь все равно почти все по сну вышло. Вот и не верь после этого... А тринадцатый, выходит, ждет меня впереди... – и он снова углубился в свои невеселые думы...
К гарнизонному КПП охотники подошли часам к двенадцати ночи. К Василию вышел дежурный и сообщил:
- Василий, дуй к командиру в сауну. Он там с комиссией парится. Велел явиться «пред очи» сразу по прибытии.
- Ладно, Степан. Пусть друг подождет меня у вас в тепле.
Взяв у Федора скатанную шкуру, Василий направился сначала все-таки домой. Надо было побриться и переодеться. Ведь там будут и генералы, но не успел прикрыть за собой дверь, как заявился посыльный.
- Товарищ прапорщик, товарищ полковник приказал прибыть сейчас же с трофеем и в любой форме одеж...
- Ладно-ладно, - перебил его Василий. – Расслабься немного.
Он налил ему в кружку спирта и приказал:
- Тяни.
Солдат с удовольствием выпил. А потом помог Василию налить спирт во фляжку.
- Отнесешь на КПП. Там Чингачгук ждет. Федей зовут. Передашь фляжку ему. Если начнет ворчать, что мало, скажешь, что это чистоган. Разбавит – будет много. А меня, скажешь, командир захомутал. Задание ясно?
- Ясно.
- Шагом марш выполнять!
- Есть!
Солдат оказался парнем «не промах». Он забежал сначала в казарму, разбавил спирт, половину оставив себе. А вручая фляжку Федору, слова Василия передал в точности.
Федор не ворчал, а, как и обещал, был очень доволен. И даже ошарашил солдата, подарив ему ту самую куницу.
- Бери, солдата. Мене не надо. Тебе на память о тайга бери. Нюхай не надо, моя квасцы выделай, - соврал слегка охотник. И растворился в ночной тайге, которая в любое время была ему домом...
Сауну открыл Василию сам полковник. Он был гол и пьян. Но, находясь в привычной обстановке и в привычном состоянии, соображал вполне сносно. Увидев шкуру, расплылся в глупо-пьяной улыбке.
- Я верил в тебя, сынок. Сколько их в рулоне?
- Одна, товарищ полковник. Просто большая. Медведица матерая попалась.
- Молодец! От лица службы объяв... Слушай, дай я тебя расцелую, - он повис на охотнике и смачно поцеловал его в щетинистую щеку.
- А теперь приказываю – тяни! – подвел Василия к столу и налил ему полный стакан спирта. А пока прапорщик «тянул», он заговорщически зашептал:
- Они в парилке. Все никак не решат, какую «точку» им прикрыть. Понимаешь? Задание у них такое. В нашем округе пару таких частей расформировать. Тебя нет и нет. Шкуры нет. Я уж волноваться начал. Но теперь! Теперь мы все спасены! Наша часть будет существовать вечно! За шкуру! За эту шкуру я тебя... – полковник страшно вытаращил глаза, решив, видно, сразить Василия сверхщедрой наградой... И сразил!..
- Я тебя на склад посажу! Будешь спиртом заведовать! Заслужил! Заслужил, мать твою! – У Василия от такой награды грибы соленые, которыми он закусывал, изо рта на пол падать стали...
- Завтра же принять склад, товарищ прапорщик! Задание ясно?!
- Так точно!
- Тогда шагом марш отдыхать!
- Есть!
- А бате вашему, сынки, еще повоевать придется, - и направился к столу...
Дома Василия ждал еще один сюрприз. В почтовом ящике нашел завалявшееся письмо. И от кого?!. От Анжелы!.. И даже с фотографией! На фотке увидел повзрослевшую женщину. Она слегка пополнела и стала еще привлекательнее. А в глазах появилась какая-то женская и очень притягательная, завораживающая истома.
«Как изменилась! Как стала хороша!» – отметил про себя Василий и бросился читать.
«Здравствуй, Вася!
С приветом к тебе Анжела!
Пишу на наш старый адрес. Может, ты еще служишь здесь? Как мне жалко тебя, Вася. Все мерзнешь на этом проклятом севере? Не знаю, свободен ли ты? Думаю, вряд ли. Ведь ты такой видный. Наверное, нашел уже свое счастье, которого не обрел со мной. А я счастья, Васечка, пока не нашла. Вышла замуж за фокусника из цирка. А он всамделишным фокусником и оказался. Пил, гулял, денег не давал и постоянно был в разъездах. Я его почти и не видела. А как заявится, начинал ревновать меня и даже бить. Я часто вспоминала тебя, Васечка. Думала, был бы рядом, не дал бы ему меня обижать. Ты бы вступился, ведь ты такой смелый и такой сильный. Ты бы накостылял этому дураку. А он, Васечка, даже с ножом за мной бегал. Соседи скрутили его и милицию вызвали. Так милиционеры все потом обыскали, а ножа того так и не нашли. Как в воду канул! Фокусник, он и есть фокусник. Но людям поверили. И год ему дали. Я обрадовалась, не знаю как. Сразу же и развелась с ним. Теперь живу одна в однокомнатной квартире. Мамочку прошлой зимой мы схоронили. Царство ей небесное. А одной скучно жить. И даже страшно по нынешним временам. Я курсы поваров окончила и почти год в частной пельменной тружусь. В цирк не хожу. Ненавижу теперь. Вспоминаю часто наше житье-бытье. Дурочкой была, ничего еще не понимала, вот и не сложилось у нас. А сейчас бы я все дала тебе, Вася, как полагается хорошей жене. И готовить теперь умею. Если свободен ты, напиши. Если нет, все равно напиши и пришли карточку. Страх как хочется посмотреть, каким ты стал.
По-дружески целую. Анжела. 13 ноября».
«Е-мое! – ударил по столу Василий. – Ну почему? Почему именно 13-е! А не 12-е или 14-е? А? Ну что за проклятье висит надо мной?! Как теперь понимать? К чему это?!.»
Он в волнении заходил по комнате.
- И этот тоже! Склад со спиртом предложил! Ну почему именно сейчас?! И склад! И Анжелка! Ведь за год бы на этом месте машину сделал! Но она-то сюда не поедет! Это ж однозначно! А пока я здесь спиртом торгую, где гарантии, что она ждать будет?! Ее ж перехватят! Такую карамельку! С другой стороны, где гарантии, что снова не разбежимся?! А такое место ведь раз в жизни и то не каждому выпадает... Что делать?! Ну что делать?! Почему?! Почему я невезучий такой?!.
Похоже, ему снова предстояла бессонная ночь...
А в это время недалеко от части в удобной ложбинке Федя развел костер. Ему кушать хотелось и спать и, конечно, выпить.
Налив в колпачок от фляжки, Федя осторожно выпил спирт, закатил глаза в задумчивости, почмокал губами и добродушно рассмеялся.
- Ай-яй-яй. Молодой есе солдата, в спилта не понимай, однако. Это разбавляй не надо. Эта и так узе разбавляй... самый холосо. Нисиво, однако, мал-мал поззыви, будит в спилт толк понимай.
Он налил еще в колпачок и плеснул в костер. Тот радостно вспыхнул. А охотник радостно засмеялся ему в ответ.
- Духам приятный делай. Приятный все любят, однако. Я духам приятный делай. Они мене тож делай. В охота удася посылай.
Он выпил еще и поел горячей печенки. Ему стало очень хорошо. И он запел песню. Опять свою и обо всем сразу. О том, как завтра пойдет к убитой медведице и нарубит побольше мяса, чтобы накормить досыта соседей и родную жену. Жаль вот только, одеколон для нее не достал. Ведь бабы все одеколон любят. Потому что он цветами пахнет. И сладкое бабы тоже все любят. Ну прямо как дети. Жена его любит одеколон конфеткой закусывать или кусочком сахара. Ну ничего. Может, в следующий раз братишка Вася поможет одеколон раздобыть. Для жены своей Федор всегда рад постараться. Она у него не как другие - худые жены. Она роги ему не делала. Она не умеет даже их делать. В молодости, когда скучно бывало, она бегала, как и все соседские женщины, и к геологам, и к нефтяникам, и к военным. Но насовсем никогда не убегала. Всегда возвращалась. И Федор бегал в гости к чужим женщинам, но тоже возвращался к родной жене. Они всегда все рассказывали друг другу. И было обоим весело. Нет, они не изменяли и не обманывали друг друга. Они жили хорошо и дружно. И очень даже приятно...
Закончив довольно длинную песню и немного устав от нее, он улегся поудобней на еловом лапнике и стал смотреть в ночное небо. Разглядывать звезды было его любимым занятием. Прямо над ним расположилась Большая Медведица, но он не знал, что это созвездие так называется. А если бы ему кто и сказал об этом, он бы не поверил. Ведь совсем не похожа. Кто-кто, а он-то повидал медведей много и толк в них знает.
Звезды сегодня мерцали особенно. То как бы притухали, то снова вспыхивали. Они обещали на завтра сильный мороз. Но Федора это не смущало. Он и мороз любил. И даже хотел спеть русскую песню о морозе, которая ему очень нравилась. Хотя постороннему трудно было бы узнать эту песню в его исполнении. Правда, на этот раз песня не состоялась, вместо нее раздался громкий, здоровый, удалой храп...
Он мирно спал под созвездием Большой Медведицы, беспечно раскинув руки и ноги. Без всякого страха. Без сомнений и сожалений. Без терзаний и угрызений. Без тяжелых сновидений. Он спал так, как могут спать только дети и счастливые люди...
«Жене моей, Людмиле,
посвящается...»
Полтора года назад ее родители погибли в автокатастрофе. Она их не помнила. Ибо и сейчас еще была очень мала, чтобы понять и осознать, насколько это страшная и непоправимая утрата. Бабушки у нее тоже не было. Но зато был дедушка, которому пришлось заменить ей всех. Он был высокого роста, ходил прямо, имел низкий голос, копну густых седых волос и большую белую бороду. И было у него огромное, доброе, но уже не очень здоровое сердце. По нескольку раз на день, глядя в личико своей внучки, глаза его наполнялись влагой и он нежно и слезно произносил: «Махонькая... Махонькая моя... Сиротинушка...» Громко шмыгал носом, как ребенок, утирал глаза огромным кулаком и отворачивался, часто-часто моргая длинными седыми ресницами... Дни их жизни были похожи, как близнецы. Обычно они целыми днями просто сидели у своего подъезда. Дедушка то и дело здоровался с соседями, а девочка, прижавшись к нему, болтала ножками и смотрела куда-то вниз. Несколько раз на день они вставали и шли потихоньку в ближайший магазин, где дедушка выпивал стакан дешевого вина, а положенную на закуску карамельку отдавал внучке. Оба они выходили из магазина чуть повеселев, старый да малый, оба в сущности сироты в этом мире...
Когда они шли вдвоем, то казалось, что огромный старик ведет осторожно за руку не ребенка, а заводную куклу. Настолько девочка была миниатюрная, красивая и славная. Глядя на ее маленькую фигурку ей давали еще меньший возраст, чем у нее был. И даже удивлялись, что она ходит и разговаривает. Только разглядев ее получше и заглянув ей в глазки, все становилось на свои места. Глаза ее были – удивительные! Прежде всего поражала их красота. Они были цвета зеленого перевернутого листка. Большие – формы капли. С легким прищуром в уголках. Потому что смотрела она, всегда напряженно вглядываясь в глаза человека. Взгляд ее был очень серьезен и необычен для ребенка. Своими глазами она, как бы, говорила: «Вот. Я такая. Я вся тут... Но вы? Вы тоже должны ответить, хотя бы глазами. Кто вы? Какова ваша душа?» Ее глаза глубоко проникали в человека, в них трудно было смотреть. Казалось, что от напряженного, сосредоточенного взгляда они теряют очень много энергии. И, что вот-вот могут просто растаять. Они всегда были печальны, как будто принадлежали не ребенку, а уже много повидавшему и пережившему человеку. Цвет глаз очень хорошо сочетался с ее слегка смугловатой кожей и вьющимися волосами цвета спелой ржи. Ножки, ручки и пальчики, были так малы и хрупки, что к ним страшно было прикасаться. Не ребенок, а кукла. О таких детях, как она, говорят, что их не слышно и не видно. Такой спокойный и тихий был у нее нрав. Она не просила ни есть, ни пить, пока дедушка сам не вспоминал об этом. Обнаруживая уже в таком нежном возрасте задатки огромного терпения, так необходимого каждой сироте. И в еде она была неприхотлива. Даст ей дедушка очищенную «мундирину», она и возится с ней весь ужин. Так же без хлопот и спать укладывалась. Поцелует ее дед, обдав запахом вина и курева, девочка и засыпает спокойно в родной привычной обстановке...
Ребенок, в отличие от взрослого, чудеса видит каждый день. Ведь любое открытие для него – чудо. Самым большим чудом, поразившим недавно девочку, был апельсин. Правда, знакомство с ним было как бы заочным. Случилось это в магазине. Дедушка выпив, как всегда, вина, разговорился со знакомым, а девочка стала разглядывать очередь напротив. Найдя в ней мальчика, наверное своего ровесника, стала наблюдать только за ним. Малыш, с каким-то отсутствующим взглядом, уже давно, время от времени, молча дергал за руку свою маму. Видно в очереди ему стоять не хотелось. Женщина, не выдержав наконец, достала из сумки оранжевый шар и дала его мальчику. Это и был апельсин. Но девочка этого еще не знала. Видела она этот плод впервые. Мальчик же, через некоторое время, опять стал дергать маму. Тогда она, поняв все без слов, стала чистить ему апельсин. Девочка смотрела, как завороженная, ей казалось, что с игрушки снимают ее прекрасный наряд. По магазину поплыл чудесный аромат. И этот запах она ощутила тоже впервые. Очищенный плод женщина дала ребенку в одну руку, а кожуру вложила в другую, чтобы он хотя бы некоторое время не беспокоил ее. Мальчик, заполучив апельсин, сразу же впился в него зубами, что опять очень удивило девочку. Она никак не ожидала, что такую красоту будут есть. Мальчик, без всяких эмоций и проявлений на лице, равнодушно поедал апельсин, глядя на девочку сухими безразличными глазами. Сок заливал его рот, капал на пол, тек по щекам и шее, и пропадал где-то за одеждой. Когда он покончил с апельсином, то неожиданно подошел к девочке и молча протянул ей кожурки. Девочка благодарно их приняла. Теперь это были ее частички от наряда чудесного яркого шара, так удивившего ее. Они издавали такой приятный запах! Снаружи были гладкими, влажными и холодными, а изнутри мягкими, бархатными и теплыми. Она аккуратно сложила их в кармашек своего пальто, оставив в руках только маленький кусочек, чтобы поиграть с ним, пока дедушка не надумает идти домой.
Частичку наряда от волшебного плода дедушка заметил в руках у внучки только уже в постели.
- Ну-ка, что это у тебя? Ба?! Да это же от апельсина.
- Пельсин? – не выговаривая, переспросила девочка.
- Пельсин-пельсин, - повторил, улыбаясь, дедушка. – Ты никогда не ела апельсин?
Девочка отрицательно покачала головой.
- Ну да, вообще-то, - проговорил сконфуженно дедушка, почесывая голову. – Как же это я тебе ни разу не купил? Ну ничего. Я обязательно куплю тебе апельсинов.
- Куплишь пельсин? Да?
- Да, - засмеялся дедушка. – Даю слово. Тем более, скоро Новый год.
- Новый год? Да? – непонимающе спросила девочка.
- Да-да, махонькая. Новый год, - стал объяснять дедушка. – Это такой большой праздник. Очень красивый и очень вкусный. Везде нарядные елки, хлопушки, подарки. Да он же был той зимой. Не помнишь?
Девочка сощурила глазки, пытаясь вспомнить, но было видно, что она не понимала, о чем речь.
- Хотя, конечно, зимой ты была еще совсем крохой... Но ничего, этот Новый год ты уже запомнишь. И будешь ждать этот праздник больше всех остальных. Потому, что и не праздник это вовсе, а красивая сказка, как для детишек, так и для взрослых. Я и то, старый дурак, радуюсь каждый раз, что дожил еще до одного Нового года... Эх, махонькая! Если бы ты знала, как именно теперь мне необходимо побольше встретить этих Новых годиков, чтобы хоть как-то, хоть насколько- нибудь, поднять тебя на ноги... А! Ну ее! – махнул он с горечью рукой. – Давай о хорошем. На Новый год, махонькая, всегда хочется чего-нибудь «этакого». На этот раз тебе купим апельсины, много апельсинов. А мне купим винца, только получше, все-таки – праздник. И потихоньку, старый да малый, встретим этот самый Новый год. А теперь усни, время пролетит быстро, остался месяц с небольшим.
Он хотел поцеловать внучку, но, заметив, что она уже спит, осторожно поднялся с ее кроватки. А душа девочки уже плыла по детским снам, сказочным, таинственным, а порой и тревожным. Снились ей на этот раз апельсины. Их было много, они были все большие, гладкие, круглые, и разных-разных оттенков, от морковного до пурпурного. И были они очень легкие. И очень хорошо катались по полу. Во сне они сидели с дедушкой на полу, как часто бывало и на самом деле, и катали друг другу эти шары-апельсины. А они – то просто катились, а то вдруг начинали подскакивать вверх, взлетать, словно воздушные шарики, неожиданно и легко опускаясь то на девочку, то на дедушку. Было очень весело, они громко смеялись, и продолжалась эта чудная игра долго-долго...
Но вдруг во сне появились два новых лица – женщина и мужчина. Они подошли к девочке, улыбались, гладили ее по головке и даже целовали. Что-то говорили, но она их почему-то не слышала. Было видно, что они спешат. Подошли торопливо к дедушке, что-то сказали ему, помогли встать и повели с собой. Дедушка обернулся, лицо его было серьезным, он что-то крикнул внучке. Но она и его не услышала. Только одно слово, вроде бы, угадала. Это слово было – «махонькая». Все трое тут же исчезли в какой-то темноте. Девочка оглянулась вокруг – апельсины тоже пропали. Ей стало страшно одной, она проснулась и заплакала. Тут же подошел дедушка.
- Ты что, махонькая? Приснилось что?
- Дя-дя, те-тя, - захлебываясь слезами, объяснила внучка.
- Ну, а я-то думал... Дядь и теть ты каждый день видишь. Разве это страшно?
- Пе-ль-си-ны за-бра-ли-и-и... – продолжала плакать девочка.
- Апельсины?.. А-а-а... Так это они поиграть их взяли. Вот усни снова и увидишь, как они тебе их вернут.
Он поцеловал внучку, дождался, когда она уснет, и пошел, взволнованный, курить на кухню. «Надо же, - подумал он, - как глубоко запали эти апельсины ей в душу. Приснились даже. Нет, не буду ждать Нового года. А с первой же пенсии куплю. Господи, скорей бы получить деньги...»
Но дожить до пенсии ему было не суждено. Девочке сказали, что дедушка заболел и его увезли в больницу. Некоторое время она пожила у соседей, но так как из родных у нее никого больше не было, ее отвели в детский дом.
Пока они ждали директора детдома перед его кабинетом, женщина, которая привела девочку, часто вздыхала и гладила ее по головке.
- Господи, да что ж тебе так не везет в этой жизни? Бедная ты сиротинушка. Господи-Господи. Помогай ей, Господи.
Директором детдома была уже много лет некрасивая полная украинка, со множеством родинок на лице, густыми бровями за очками и черными усиками над верхней губой. У нее не было собственной семьи, ее семьей навсегда стал детский дом. И все дети, наполнявшие его, умещались в ее любвеобильном, огромном, добром сердце. Нелли Викторовна, рассматривая документы девочки и слушая ее соседку, кивала понимающе головой, вздыхала, и то и дело бросала взгляд на девочку. Затем они попрощались, женщина ушла, прижимая платок к глазам, а Нелли Викторовна присела на корточки перед новенькой. Девочка долго смотрела на дверь, за которой скрылся последний знакомый ей человек. Ей стало страшно. Она часто-часто задышала и, посмотрев сначала на очки, а потом уже проникнув за них своим взволнованным взглядом, тихо и умоляюще спросила:
- Деда?
«Какие удивительно красивые, печальные глазки у этой малышки, - подумала Нелли Викторовна. – Боже, как жалко ее, такую малюсенькую и уже такую несчастную».
Ей хотелось схватить и прижать это крохотное создание к своему сердцу. И отдать скорее все его тепло, всю любовь, какая в нем есть, лишь бы не страдал этот ребенок. Но нужно было сдержать этот порыв, нужно было помогать ребенку иначе, незаметно и исподволь, как подсказывал многолетний опыт воспитателя и педагога.
- Дедушка? Дедушка ведь болеет. Ты же сама знаешь, его увезли в больничку. Он будет там долго лечиться, потому что сильно заболел.
Женщина видела, что девочка вот-вот разрыдается. Она знала по опыту, что главное – не допустить истерики у ребенка в самом начале, что любыми путями надо выиграть именно первое время. А дальше, когда малыш привыкнет к новой обстановке и людям, работать с ним уже легче. Она поспешила успокоить девочку, не дав ей расплакаться:
- Но ты не волнуйся, его обязательно вылечат. И он...
- Плидет? Да? Ко мне? Да?
- Конечно придет, дорогая. Только нужно подождать. А пока он велел тебе не плакать, слушаться и пожить у нас. С другими такими же ребятишками.
Говоря это, Нелли Викторовна очень осторожно вытерла своим платочком влажные глазки девочки. Глубоко вздохнув, девочка посмотрела в окно и решила про себя ждать, ведь другого выбора у нее не было. И, конечно, она не будет плакать и будет слушаться, ведь так хотел ее любимый и родной дедушка...
- А пока, пока пойдем, я покажу наш дом. Он зовется детским потому, что тут живут только дети. Я покажу тебе комнату, где ты будешь жить, твою кроватку и тумбочку. Все девочки будут тебе сестренками, а мальчики братиками.
Она взяла ее за руку и они потихоньку пошли.
- Вот видишь, как у нас красиво? Смотри, везде развешивают гирлянды, флажки. А скоро привезут и огромную елку. Ведь уже совсем близко Новый год. К нам в гости опять придет Дед Мороз и принесет всем подарки.
- Деда? – с надеждой спросила девочка.
- Да-да, дедушка, только – Мороз.
- Деда плидет? Да?
«Боже, - подумала Нелли Викторовна. – Она еще так мала, что не знает о Деде Морозе. Как же ей объяснить?»
- Да, придет дедушка, очень нарядный и очень добрый, всем, и тебе тоже, принесет подарок. Именно то, что больше всего хочется. Потому, что только на Новый год случаются чудеса. И будет большой веселый праздник. Все будут петь, танцевать и веселиться. И ты тоже. Скоро все увидишь сама и узнаешь, что такое Новый год. Ждать осталось немного. Ну, вот мы и пришли.
Она открыла дверь небольшой комнаты, где стояло несколько кроваток. В ней жили девочки разных возрастов. Старшие должны были приглядывать за младшими.
- Вот, девочки, ваша новенькая сестричка. Скажи-ка сестренкам, как тебя зовут?
Девочка задумалась, вспомнила, как называл ее дедушка, и тихо произнесла, не выговаривая:
- Маха.
- Наверное, Нелли Викторовна, ее Машей зовут, - предположили девочки.
- Странно, - проговорила удивленно Нелли Викторовна. – А по документам она проходит, как Людмила. Ну ладно, Маша, так Маша, если ей так больше нравится. Принимайте ее в свою семью, знакомьте ее с нашим домом. А я пойду оформлять документы, только обращайтесь с ней осторожней, пожалуйста. Видите, какая она крохотная, хрупкая, совсем как дюймовочка...
Не нужно и объяснять, какое место занимал в жизни маленькой девочки ее дедушка. Он был для нее – всем! Она стала жить теперь только ожиданием. Девочки из ее комнаты очень хлопотали над ней, суетились, постоянно что-то показывали, объясняли и пытались развеселить. Но она ничего не видела и не слышала. Перед ее глазами постоянно стояло лицо дедушки, не очень четкое, но зато теплое изображение. Она чувствовала, как от него струится тепло и любовь, он всегда улыбался, и это поддерживало ее и придавало сил, чтобы ждать.
Ожидания ее были бы гораздо, наверное, тяжелее, если бы не приготовления к Новому году. Весь детский дом, готовясь к празднику, гудел как улей. Нелли Викторовна очень старалась, чтобы праздник удался. Уже была поставлена в актовом зале огромная красавица елка. Уже испытаны вспыхивающие разноцветные гирлянды огней. И был приглашен из «бюро добрых услуг» Дед Мороз. Нелли Викторовна «заказала» самого огромного мужчину с самым низким голосом, чтобы больше походил на настоящего. Каждый ребенок имел свой новогодний костюм. И ни один из ребят не остался без собственной роли на празднике. Каждый должен был петь, рассказывать стих или танцевать. Все роли были распределены с учетом желаний и способностей. Не осталась без своей роли и новенькая. Первой роли в своей коротенькой жизни. Она с другими, самыми маленькими девочками, должна была исполнить танец маленьких снежинок. Нелли Викторовна радовалась, что девочка умненькая, спокойная, все быстро схватывает, и абсолютно не капризная. Она полюбила ее конечно сразу, как и всех своих детей, но постоянно ловила себя на том, что с каждым днем ее чувство к ней становится особенным. На репетиции она волновалась за нее больше, чем за других. Из снежинок она была самой маленькой и самой, как ей казалось, красивенькой. Наступил момент танца снежинок. Они вышли уже в своих праздничных белых платьицах и встали, как их учили. Заиграло пианино, и они стали кружиться, выполняя старательно незамысловатый танец. Нелли Викторовна низким голосом, за Деда Мороза, громко спросила:
- А кто это мельтешит и мерцает у меня перед глазами?
И малышки запели:
«Мы – белые пушинки,
Холодные снежинки.
Мерцающие точки.
Мы – белой стужи дочки».
У Нелли Викторовны навернулись слезы. Маленькие крошки кружились невпопад, с отсутствующим взглядом куда-то под ноги. Их голоски были печальны и очень совпадали с грустным текстом песенки... Но... «Но, - подумала Нелли Викторовна. – Радости-то нет. Нет праздника. Неужели и в самом деле в детском доме вообще невозможен праздник?!» Она встала и вышла быстрым шагом, чтобы не расплакаться здесь, прямо перед детьми...
Но как бы то ни было, дети все-таки ждали Новый год. И больше всех, наверное, его ждала новенькая. Ведь должен был прийти ее дедушка. Всем детям он принесет подарки... И ей тоже... Скорей бы Новый год... Скорей бы увидеть дедушку... Ведь его образ становился все более размытым...
И вот – праздник наступил! Все дети нарядные, подстриженные и причесанные, сидели, слегка возбужденные, на стульчиках вокруг огромной разнаряженной елки, в ожидании начала торжества. Оно должно было начаться с прихода Деда Мороза. Детишки поменьше сидели вдоль стенки рядом с входом в актовый зал. Снежинки ближе всех. Одна из снежинок отличалась бледностью. Было видно, как девочка волнуется. Ее дыхание было частым-частым, сердечко готово было вырваться из груди. Неудобно повернув голову в сторону двери, она буквально испепеляла ее своим взглядом, не слыша и не видя ничего кроме нее, потому что именно в нее должен был войти дедушка.
Когда за дверью дети услышали низкий густой голос и стук посоха по лестнице, в зале покатилась волна оживления и радости:
- Дед Мороз! Дед Мороз идет!
У девочки все закружилось перед глазами. А дышать она, кажется, и вовсе перестала. Шаги все ближе и ближе. Веселый зычный голос все громче. Дедушка бывал таким веселым, когда выпивал лишнего. Она во все глаза смотрела на дверь, но в глазах появился какой-то влажный туман, она стала вытирать глаза платочком. Дверь распахнулась... и в зал вошел степенно и важно огромный, нарядный, румяный Дед Мороз! Многие дети совершенно непроизвольно закричали: «Ура!»
Огромный, статный, красивый Дед Мороз с белоснежной бородой расхаживал большущими шагами по залу, размахивал ручищами в рукавицах, что-то рассказывал детям и что-то спрашивал их. Девочка почти ничего не слышала. Она смотрела во все глаза на своего дедушку и узнавала, и не узнавала его. Она никогда не видела у него такой красивой одежды. Ее удивляли также его красные щеки и нос. И, самое главное, что он сразу не подошел к ней. Ей стало обидно до слез. Ведь она так ждала его! А может, он просто не видит ее? Она встала со своего стульчика...
А Дед Мороз, пройдя уже несколько кругов вокруг елки, остановился посреди зала и громко обратился к ребятам:
- А где же Снегурочка? Где же моя внученька? Что-то я ее здесь не вижу. Может быть вы знаете, где она? Так помогите мне, старику...
Тут он почувствовал, что кто-то дергает его за полу шубы. Он оглянулся и увидел внизу крохотную девочку в платьице снежинки. На ее бледном личике буквально горели огромные изумрудные глаза.
- Деда? – не то удивленно, не то вопросительно, произнесла она.
Дед Мороз присел на корточки и нежно спросил маленькую девочку:
- Что ты, махонькая?
От Деда Мороза пахнуло таким знакомым запахом вина и курева. Глазки девочки быстро пробежали по лицу дедушки. Яркий румянец и странный нос были всего лишь маской. Сомнений больше не было, конечно это был он, ведь было и сказано заветное слово - «Махонькая». У нее больше не было сил сдерживать свои чувства. Она бросилась на шею своему любимому дедушке и прижалась к нему с такой силой, какую никак нельзя было ожидать от такой маленькой девочки. Дед Мороз от неожиданности выпрямился во весь свой рост, а когда почувствовал, что она осыпает его лицо поцелуями, в том числе и маску, и искуственную бороду, то потерял дар речи и только гладил ее, да оглядывался в растерянности по сторонам. Девочку била нервная дрожь, она боялась разжать ручонки, чтобы не потерять дедушку, которого с таким трудом приобрела вновь! Ведь она так долго ждала его, слушалась, не плакала, выполняла все правила распорядка детдома. Потому что так хотел он, ее родной, любимый дедушка. Она хорошо веля себя и поэтому они снова вместе! «Деда, деда», - непрерывно шептали ее губы, а ее ручки, казалось, все сильней и сильней сжимали шею Деда Мороза.
Наконец рядом с ними появилась Нелли Викторовна, увидев происходящее, она сразу все поняла: «Боже! Как, оказывается, она ждала своего дедушку! Даже Деда Мороза, просто в гриме, приняла за него. Что ж делать? Подскажи, Господи!» Вслух же, заглянув в глаза Деда Мороза, потихоньку, чтобы слышал только он, прошептала: «У крошки умер дедушка, вы ей напомнили его. Пожалуйста, посидите с ней, пусть успокоится, а мне дайте ваш посох, я доведу праздник до конца, вашу роль я знаю наизусть». Она взяла посох, вышла на середину зала и громко, с гордым видом, произнесла:
- Ребята, Дедушка Мороз доверил мне провести праздник вместо него. Это большая честь для меня, и я буду очень стараться.
Дети захлопали в ладоши. Потому что видеть Нелли Викторовну в роли Деда Мороза было весело, да и выступать перед ней было проще. А еще и потому, что они все ее очень любили и чистосердечно радовались за нее.
Праздник продолжался. Снова в актовом зале детского дома царило веселье. Но не до веселья было на этот раз Деду Морозу. Озадачен он был не на шутку. Даже вино, выпитое для бодрости и храбрости, не помогало. Ведь не каждый умеет общаться с маленькими детьми. Он сидел с девочкой на руках, покачиваясь туловищем взад и вперед, и просто потел, ощущая, как крохотное тельце продолжает дрожать у него в объятьях. И тут его осенила счастливая мысль, он вспомнил, что у него в кармане лежит «кое-что», приготовленное на закуску... Он быстро залез в глубочайший карман своей шубы и извлек из него огромный апельсин! Когда девочка взяла его обеими руками и стала перебегать сверкающими глазками с апельсина на лицо Деда Мороза и обратно, он даже слегка испугался: так горели ее глаза. Она прижала волшебный подарок к груди, а затем снова бросилась с благодарностью целовать дедушку. Такой бурной реакции он никак не ожидал. Но зато девочка больше не плакала. Она увлеклась апельсином, первым собственным апельсином в своей жизни. Она гладила его, целовала, забыв от счастья все на свете. От всего пережитого, от переполнявших ее чувств и пролитых слез девочка, в конце концов, уснула прямо на руках Деда Мороза. Подарки, и те пришлось раздавать Нелли Викторовне. Затем они вместе потихоньку отнесли девочку в кроватку. Дед Мороз никогда еще так не уставал. Нелли Викторовна тепло поблагодарила его, провожая после праздника, ему же хотелось поскорее выпить и подумать о том приключении, которое с ним произошло. И прийти в себя...
Девочке же снова снился ее замечательный сон. Они снова играли с дедушкой. Только дедушка был теперь в костюме Деда Мороза. И опять они играли с апельсинами, катали и подбрасывали их. Радовались и смеялись до самого утра...
Утром же, открыв глаза, она увидела Нелли Викторовну, сидевшую на краешке ее кровати. Она, улыбаясь, смотрела на девочку. И та тоже ей улыбнулась. Этой ночью Нелли Викторовна не сомкнула глаз, размышляя над тем, что скажет она девочке утром, как объяснит ей, что это был не ее дедушка, а если бы допустить, что ее, то почему он снова ушел, и придет ли вновь? И если придет, то когда? Основной проблемой оставалось то, что девочка была еще слишком мала. Очень трудно ей было что-то объяснить.
Промучившись всю ночь, Нелли Викторовна так и не пришла ни к чему. «Буду говорить по обстановке, что угодно, лишь бы не допустить нервного срыва у малышки. Она, оказывается, очень чувствительная и тонкая натура, вчерашний день это показал. С ней нужно быть еще осторожней. Господи, скорее бы летело время, скорее бы она привыкла к нам...»
- Проснулась? – продолжала улыбаться, несмотря на свои переживания, Нелли Викторовна. – Вот и молодец. Сегодня будет продолжение праздника. К нам в гости приедет кукольный театр и покажет сказку.
- Деда? – очень спокойно и улыбаясь, спросила девочка.
- Какой деда? – делая вид, что не понимает, переспросила Нелли Викторовна.
С лица девочки слетела улыбка, глазки стали серьезными, она почувствовала недоброе, ее грудка снова часто задышала.
- Деда, - уже дрожащим голосом повторила она.
- Ах, дедушка, - как будто только поняв, протянула Нелли Викторовна. - А он... Он снова уехал в больницу.
- Де-да, - почти простонала девочка.
- Ему нужно еще подлечиться, - спешила заговорить девочку Нелли Викторовна. – Врачи не отпускают его. Они передали тебе, что если ты его любишь, то должна отпустить его еще полечиться.
Женщина видела, как бесшумно покатились слезы из глаз девочки.
- Дедуля твой тоже очень просил тебя не плакать, - у Нелли Викторовны тоже голос задрожал, ей безумно жаль было девочку, и злилась она на свое вранье и беспомощность, но не могла придумать ничего лучшего, как снова и снова плести кружева спасительной лжи.
- Дедушка передал: «Пусть слушается, не плачет и ждет, я обязательно приду. Приду... Э... На следующий Новый год». – Кое-как нашлась Нелли Викторовна, опять цепляясь за ложь, как за соломинку.
- Новый год? – переспросила девочка как бы с надеждой, но в то же время и обреченно. – Придет деда? Да?
- Да-да, придет, обязательно придет. Ведь он всегда выполняет, что обещает. А значит придет.
Девочка, соглашаясь, медленно покачала головой. Нелли Викторовна достала платок, вытерла осторожно глаза ей, а потом и себе. Погладила ее по животику и успокаивающе произнесла:
- Только нужно ждать. Ждать придется долго. Целый год. Но ты умеешь ждать, я теперь это знаю. Ты ведь сможешь дождаться дедушку? Правда?
Девочка опять покачала, соглашаясь, головой. Хотя она еще не знала, как это долго ждать целый год. Просто у нее снова не было выбора.
- Ну, вот и хорошо. Умница ты моя. А помнишь, что он подарил вчера тебе? Смотри-ка.
Она достала из тумбочки подарок с конфетами и апельсин. Увидев апельсин, девочка схватила его обеими руками и прижала к груди, словно он был живым и самым дорогим для нее существом здесь. На другие же сладости вообще не обратила никакого внимания. «Ну, вот и Слава Богу, вроде пронесло. Я думала, будет сложнее и хуже. Не девочка, а золото. Ну, а через год она подрастет, к детдому привыкнет, может все и обойдется?» – с надеждой подумала Нелли Викторовна.
Апельсин, оставленный дедушкой, был как бы мостиком между ней и девочкой. Она каждую свободную минуту разделяла с ним. Она целовала апельсин, гладила его, что-то нежно шептала ему, но старалась делать это украдкой, когда никто их не видел. Только минутки эти были редки. Потому, что опытная Нелли Викторовна составляла распорядок дня у ребят так, что времени у них заниматься личными проблемами не было. В ее детдоме ребятам некогда было унывать и впадать в меланхолию. Ее дети постоянно были при деле. Занятия, игры, прогулки, экскурсии, сменяли друг друга. Нелли Викторовна успевала все и везде. Она прекрасно понимала, насколько многого лишены детдомовские дети. Большое внимание уделяла кухне, правильно считая, что разнообразное, полноценное, вкусное питание поднимает у детей как физический, так и моральный тонус. Она первая догадалась возить детей в гости. Посещать другие детдома и принимать гостей у себя. Она умела выбить средства для своего детдома и щедро делилась опытом с директорами других детдомов. И все это из-за самой чистой и честной любви к детям. Нелли Викторовна была эпицентром того энергетического вихря, который закруживал детей, заставлял их быть подвижными, бодрыми, не давая скучать и заставляя быстрее адаптироваться в новой среде.
Дети же и по природе своей не предрасположены к грусти, ведь им нужно расти и развиваться. Дети не спорят с судьбой, а живут и растут там, где она им укажет. И наша девочка стала потихоньку привыкать к этой новой, бьющей фонтаном детдомовской жизни.
В один из дней случилось то, что и должно было случиться. Девочка обнаружила в своей тумбочке вместо апельсина всего лишь кожурки от него. Какой-то ребенок не выдержал столь долгого искушения и съел его. У девочки замерло на секунду дыхание и слезы подступили к глазам, но она взяла себя в руки. Ведь она обещала не плакать, да и грустить-то было некогда. Нелли Викторовна собирала как раз младших детей на урок рисования. А рисовать она уже очень полюбила. Зная, что в тумбочке должен быть порядок, она быстренько собрала кожурки, отнесла их в мусорное ведерко и побежала рисовать. И рисовать, конечно, только их – чудесные, замечательные, самые прекрасные на свете – апельсины! Время от времени ей продолжал сниться сон об их веселой игре с дедушкой, но образ его становился все более размытым и нечетким. Конечно, она продолжала его любить и ждать... Но... Год – это оказалось действительно слишком долго...
И все-таки каждый год имеет свойство сменяться другим. Закончился первый год жизни девочки в детдоме, на смену ему пришел новый. А приход Нового года всегда начинается с праздника! Снова нарядные детишки сидят вокруг елки, с замиранием сердца ожидая Деда Мороза. Снова наша девочка в платьице снежинки сидит в самом большом волнении, прислушиваясь, не стучит ли посох дедушки на лестнице. Но на этот раз девочка волновалась еще из-за очень разноречивых чувств, переполнявших ее душу. За год она подросла, привыкла к детдому, к многочисленным друзьям и воспитателям и, самое главное, к Нелли Викторовне. Она уже не знала, как ей вести себя с дедушкой, и очень теперь боялась, что дедушка заберет ее отсюда.
А тем временем Нелли Викторовна уже подходила к лестнице, ведущей в актовый зал. Она волновалась, как никогда в жизни. Весь год она размышляла над тем, что она скажет маленькой Маше на этот раз. За год она так ничего и не придумала, а тут еще и «прокол» с Дедом Морозом случился. 15 минут назад позвонили из «бюро добрых услуг» и сообщили, что он неожиданно заболел. «Беда с этими русскими Дедами Морозами. Ничего для них святого нет. Перебрал, наверное, лишнего. Да и Снегурочки не лучше, где таких только находят?! Они уже празднуют, а другие за них должны отдуваться».
Она встала перед лестницей, поправила дедморозовскую шубу, бороду, очки, набрала воздуха побольше, ударила со злостью посохом и громко крикнула наверх:
- А где тут мои любимые ребятишки? Заждались, наверное, меня? Иду, дорогие мои! Иду!
Когда она открыла дверь в зал, наступила немая сцена. Дети были шокированы. Дед Мороз был маленький, толстенький, в очках, и с ярко накрашенными губами. Не прошло и нескольких минут, как дети разобрались и с голосом, и по залу зашелестел шепот:
- Нелли Викторовна... Это не Дед Мороз... Это Нелли Викторовна...
Девочку толкали подружки и сообщали эту сенсационнуюновость, но она уже и без них это видела и сама. Только не могла понять, почему? Почему вместо дедушки она?
Нелли Викторовна продолжала играть роль Деда Мороза, но на этот раз неумело и невесело. Да и голос у нее почему-то срывался то и дело. Девочка же, как и в прошлый раз, встала со своего стульчика, обошла Деда Мороза вокруг и, заглянув в его глаза, спросила:
- Нелли Викторовна, а где дедушка?
У женщины опустились руки. Она присела перед девочкой, посмотрела как-то растерянно и жалко, открыла рот, но ничего не сумела сказать. Пожала безвольно плечами и отвернулась от нее.
- Нелли Викторовна, я ведь слушалась, я не плакала. Я ждала. Дедушка обещал. Где же он?
От бессилия, беспомощности и безвыходности, Нелли Викторовна расплакалась. Ее лицо сморщилось и стало еще более некрасивым. Девочка видела, как слезы градом потекли из-под ее очков. Она плакала молча, почти не всхлипывая, и не пыталась скрыть своих слез. Все детишки замерли, в зале воцарилась полная тишина. Никто еще не видел, как плачет директор, да еще в костюме Деда Мороза.
Для девочки это некрасивое лицо стало уже близким и очень родным, и особенно почувствовала она это именно сейчас. Ей до боли стало жалко Нелли Викторовну, и теперь уже она достала свой платочек и, приподняв осторожно очки, стала вытирать ей слезы. От этой неожиданной ласки Нелли Викторовна разрыдалась еще больше. Та истерика, которой она так боялась у детей, началась у нее самой. Она схватила девочку, прижала к своей груди и, не в силах больше молчать, заговорила быстро-быстро, захлебываясь слезами и словами:
- Девочка моя родненькая. Я так тебя люблю, как никто на свете. Не придет твой дедушка. Он болел-болел и умер. Есть такая страшная болезнь – старость. От нее нет лекарств. Когда вырастешь, ты поймешь. Теперь же тебе всегда придется жить с нами. Тебе придется полюбить нас так же, как мы тебя любим. Но полюби же нас! Но полюби же меня наконец! Как любят другие дети. Ведь мне очень больно! Мне очень плохо от того, что ты не любишь меня! Что нет меня в твоем сердце!..
Они еще долго плакали вместе, взрослая женщина и маленькая девочка, крепко прижавшись друг к другу и делясь друг с другом щедро своей болью, слезами и... любовью...
А когда, наконец, успокоились, то праздник все-таки был! Были и подарки! И в каждом из них по большому апельсину!..
А
ночью девочке опять снился ее замечательный сон. Снова они с дедушкой,
счастливые и веселые, играли с апельсинами. Только на этот раз вместе с ними,
такая же счастливая и веселая, играла и Нелли Викторовна...
«Отцу моему,
Голику
Михаилу
Антоновичу,
посвящается...»
Ба-ба-бах!!!... Раздался вдруг не то взрыв, не то пушечный выстрел над камышами дикого озера, затерянного среди песков приаральских Кара-Кумов.
Сергей Веселкин даже присел от неожиданности. Когда он собирался сюда в командировку, старые шофера, зная его увлечения, посоветовали взять удочки и ружье. Вот тебе и пустыня! Конечно, воды здесь очень мало, но если уж она встречается, и если это не соляные озера, то жизнь в ней и над ней кипит и бушует!
Вот и сейчас от грома выстрела ввысь взмыли с воды сотни, а может быть, и тысячи птиц. И прямо на Сергея «вышла» пара крупных уток.
Его выстрел показался, после предыдущего, просто шлепком, но зато удачным: он «зацепил» сразу обеих. Одна утка камнем упала за тростник, вторая, раненая, плюхнулась в озеро – «на чистое».
«Вот это выстрел! Королевский! Жаль, что никто не видел», - подумал Сергей. Но через некоторое время на место радости пришло разочарование. Птиц-то не достать...
Между ними и охотником стояла непреодолимая стена тростника. И рос он так густо, что без топора до большой воды не долезть. «Эх, зря только уток загубил», - уже начал сожалеть Сергей, посматривая в сторону своего грузовика, стоявшего на высоком бархане. Вдруг неожиданно раздался хриплый голос за тростником.
- Менэ не стрели. Я твой птиса доставай.
- Давай-давай, браток, - обрадовался Сергей. – Одна, так и быть, твоя.
- Эй, - опять раздалось с воды. – Иды ку солнца. Увидишь дорожка в тростник, менэ туда на лодка подплывай.
Сергей пошел вдоль берега, слыша время от времени осторожно плывущую за ним лодку. Пройдя шагов шестьдесят, Сергей увидел искусственно сделанный прогал в тростнике и кострище, которым, видно, пользовались часто. Тут же в прогале появилась и лодка. Деревянная, легкая, но довольно вместимая. Ею умело управлял сидящий на корме туркмен. Как и положено, в ватном халате и в черной высокой овечьей шапке. Осанка была у него гордой, сидел он прямо. Движения были неторопливые, уверенные и точные. Угадывалось, что человек этот с большим чувством собственного достоинства. Весь вид его вместе с высоко поднятым подбородком говорил о какой-то амбициозности и чопорности, и напоминал Сергею важного индейского вождя.
Когда лодка ткнулась в берег, туркмен легко для своего возраста выскочил из нее. На вид он был постарше Сергея раза в два, а значит, ему было где-то под пятьдесят. Он подошел степенной походкой, широко улыбаясь всем своим загорелым лицом. Огромные черные брови, черная, по-туркменски без усов, борода, черное лицо, черные-пречерные глаза.
- Кара-Бильды, - протянул руку туркмен.
Кара – по-туркменски – черный. Это Сергей уже знал. Но, так как он был шутник и весельчак, он решил пошутить и сейчас.
- Ты – черный, а я тогда – Серый.
- Серий, - повторил туркмен. – Хорошо.
Он опять улыбался, но глаза? Черные, его непроницаемые глаза были серьезны. И вообще, присутствовали ли они здесь? Казалось, они смотрели куда-то сквозь Сергея. О чем он думал? Ни за что нельзя было догадаться. «Восток действительно дело тонкое, - подумал Сергей. – Что на уме у этого азиата, один Аллах знает?» Но когда глаза туркмена остановились на ружье Сергея, они ожили, прищурились с усмешкой, и он снова повторил, почесывая бороду.
- Хорошо.
Затем подошел к лодке и вдруг, резко развернувшись, что-то бросил в Сергея. Тот не ожидал, но каким-то чудом сумел поймать это «что-то». Оно оказалось огромным, увесистым селезнем. Сергей расплылся в довольной улыбке.
- Ловко я их срезал? Да? А вторую видал?
- Второй пищаль-пищаль и в тростник умирай залезь.
- А что ж не стрелял? Надо было добить.
Туркмен покачал укоризненно головой и поцокал языком.
- Один заряд – один уток – плохо! Два утке – тож плохо! Если б отес бил жив и видель такой вистрил – убил менэ!
И, немного подумав, добавил.
- И тебэ – тож, Серий. Он бил мудрий, но горящий! Ощень горящий!
- Интересно, а сколько же ты хотел за один выстрел уток завалить?
Туркмен махнул рукой, подзывая Сергея к лодке, отвернул край брезента, и Сергей увидел не менее двадцати птиц, в основном, это были лысухи. По-туркменски - кышкылдаки.
- Ты хочешь сказать, одним зарядом столько уложил? Не верю! Не может этого быть!
У туркмена сползла довольная улыбка с лица, и в глазах блеснул злой огонек. Он выпрямился и, больно стукнув себя в грудь, твердо проговорил:
- Запомны, Серий, Кара-Бильды никогда ни врот! Твой ружо не может! Он – деский! Мой ружо – может! Мой ружо, самий лучий в Кара-Кумах!
- А ну покажи свой «Самий лучший в Кара-Кумах», - передразнил его Сергей.
Кара-Бильды бесшумно запрыгнул ы лодку и взял, как показалось Сергею, весло, но это было ружье - огромное, неприподъемное и допотопное.
- Боже! – изумленно проронил Сергей, разглядывая его поближе. – Да оно же – кремневое!
Он поднял глаза на серьезное и гордое лицо Кара-Бильды.
- Ствол граненый?! Сколько же ему лет? И оно еще стреляет?!
Туркмен как-то свысока и с усмешкой посмотрел на Сергея.
- Мой отес стреляй, мой дед стреляй, отес деда стреляй, дед деда стреляй. Всегда лучий ружо в Кара-Кумах бил у наш род. Вот этот ружо! Тепер я из этот ружо стреляй. Он всегда бил лучий и будет лучий. Так угодно Аллаху.
И он поднял вверх глаза, держа ружье двумя руками поперек, как будто произносил клятву. Сергей хотел было взять его в свои руки, но Кара-Бильды не дал.
- Так смотры, - строго приказал он.
- А что это за зарубки на прикладе, Бильды?
- Это вараги рода, только те, кого это ружо убиль.
- А твоя зарубка, хоть одна есть? – не то с любопытством, не то с ехидством спросил Сергей.
Кара-Бильды, ничего не отвечая, повернул приклад нижней стороной. И Сергей, к ужасу своему, увидел, хотя и старую, но все-таки гораздо более свежую, чем остальные, зарубку.
- За что ж ты убил его? – почти шепотом проговорил Сергей.
Кара-Бильды, опустив голову, как нашкодивший школьник, поковыряв пальцем приклад и глубоко вздохнув, виновато произнес:
- Он зли менэ... Давно это бил, молодой бил, горящий...
Они помолчали, затем Сергей, согласно покачав головой, проговорил:
- Да, конечно, ценное ружьецо, стоящее... Но все-таки двадцать штук одним выстрелом, извини Бильды, - не верится.
Кара-Бильды уже спокойно отреагировал на это замечание. Он молча достал из штанов мешочек с порохом, засыпал в рожок-мерку, потом прямо в дуло ружья забил войлочный пыж длиннущим шомполом и всыпал туда же заряд дроби, потом снова пыж. От количества пороха и дроби у Сергея глаза полезли на лоб.
- Пошлы, Серий. Увидишь. Ты будишь гриби, а менэ стреляй.
Они сели в лодку, Кара-Бильды лег с ружьем на носу, а Сергей сел на корме с веслом. Он внимательно смотрел за рукой туркмена, которая молча, но красноречиво показывала, куда и как нужно было грести. Они подплыли к озеру, в озере. Это небольшое озерцо посреди большого было отделено от него кольцом камыша, за которым слышалось кряканье, плеск и хлопанье крыльев. Впереди показался прогал. Через него охотникам было видно, что все озерцо кишело от птиц. Некоторые сидели на кочках и чистили перья, некоторые перелетали с места на место, другие ныряли, сновали туда-сюда. И казалось, что все озеро шевелится. Сергей никогда не видел столько дичи. Он думал, что они подкрадутся как можно ближе. Но выстрел раздался неожиданно и довольно далеко от птиц. Да и трудно это было назвать выстрелом. Раздался взрыв! Уши тут же заложило, лодку накрыло черным, вонючим дымом. Нечем было дышать, и ничего не было видно. Сергею пришлось несколько раз с силой гребануть веслом, чтобы выплыть из порохового облака. Пороху, наверное, было тоже лет двести.
Тысячи птиц тучами носились в воздухе, пачкая с испугу лодку и охотников. Они, наверное, дико орали, но Сергей их не слышал. В ушах продолжал стоять звон. На воде остались с полсотни птиц. Некоторые подранки спешно уплывали в камыш и прятались там, но Бильды они не интересовали. Пока не стемнело, охотники в спешке стали собирать добычу. Всего взяли тридцать две птицы. Из них были две кряковные (Сергей взял их себе), а остальные лысухи и чирки – тридцать со второго и двадцать с первого выстрела, Кара-Бильды аккуратно сложил в мешки.
- Вот это да! – восхищенно проговорил Сергей. – Два выстрела – полсотни птиц! А у нас, наоборот выходит, полсотни патронов – две утки.
Кара-Бильды не мог сдержать довольного смеха. Все лицо его светилось счастьем, даже, пожалуй, и глаза. Казалось, что он живет ради этого ружья. Ради осознавания того, что в его руках действительно лучшее ружье в Кара-Кумах.
- Кара-Бильды никогда не врот, - самодовольно прохрипел он. – Одын раз мой отес стрели в большой дикый савинья. Пуля попади в лоб, а види под хвостом! Ха-ха-ха, - он снова смеялся, как ребенок, и в порыве нежности, даже поцеловал свое ружье.
- А что, кабаны здесь тоже есть, Бильды?
- Биват, приходи, когда холодно. На озеро гиде большой камен стоит, там много тростник без води осенью остается. Савинья приходи корни кушать.
- Бильды, а Бильды? Возьмешь меня на кабана, а то у нас дома они не водятся.
- Возму, Серий. Только купы взрослий ружо. На савинья надо сильный ружо.
- Да, надо помощней покупать, я это уже понял, Бильды.
Сергей огляделся вокруг – на пустыню опускалась ночь.
- Ну что, Бильды? Хватаем мешки и на машину? Куда тебя подбросить?
- Чайхана «Чинара» у дорога знаишь?
- Знаю.
Они сели в машину, Сергей завел мотор, включил фары, и машина тронулась по своим следам к трассе.
- Бильды, а куда ты денешь столько дичи? У тебя что, семья большая?
- Если б бил самия, зачем я б ехал ночу в Чайхана? Хазаин «Чинара» турок Али покупай всегда все утки, сколько принеси. Он шкура снимай, мясо срезай, с баранина мешай. Люли-кебаб делай, манты делай, чабурек. Все вкусно. Все хвали. Савинья стрели, апят он купи. Русскай все кушай...
Так как Сергей молча ехать не мог, он решил спеть.
- Ты какие песни любишь, Бильды? Грустные или веселые?
- Грустний.
Сергей затянул «Бродягу». После песни в кабине на некоторое время воцарилась тишина.
- Ну что молчишь, Бильды? Хорошая песня?
- Хороший, ощень хороший! Менэ молодой вспоминай... Первий раз этот песня – турма слушай...
- Так тебе все-таки и посидеть пришлось? За зарубку на прикладе?
Бильды тяжело вздохнул.
- Адын зарубка – десят лет!.. Милисия били-били, где ружо? А ружо менэ как брат. А брат кто видает?! Я молщал. Все десят лет молщал. Ни одно слова не говори. По-туркменски и то, потом говори плохо. Разущился. А с кем менэ говори, родня со мной в ссоре... Одно ружо менэ на свободу встречай. – И он нежно погладил свое еле уместившееся в кабине любимое ружье.
Они подъехали к чайхане. Сгрузили мешки. Бильды остался у турка.
До конца командировки Сергей сумел еще пару раз поохотиться с Бильды. Бильды показал ему свое любимое озеро. С одинокой скалой в пустыне. Именно под ней ждало десять лет ружье своего хозяина.
Уезжая домой и прощаясь с Кара-Бильды, он сказал ему:
- Вот расстаемся на год... Перед приездом я телеграмму пришлю. Жди меня где-то в октябре. Пороху привезу тебе нового, бездымного и дроби.
И они попрощались как старые, старые друзья...
Год для Сергея пролетел незаметно. Как и ожидал Сергей, отпуск он получил в октябре...
И вот снова они – «Черные» пески, уже полюбившейся ему пустыни. Сергей предвкушал огромное удовольствие впереди. И не только от охоты, не только от еще не убитого им кабана и огромных его клыков, которые он мечтал привезти домой. Самое большое удовольствие он ожидал получить оттого, что теперь у него, а не у Бильды лучшее ружье в Кара-Кумах. Год копил, во всем себе отказывал, почти все отпускные ухлопал на него, но все-таки купил! И вот теперь оно подрагивало у него на коленях в дорогом мягком чехле. Одноствольное пятизарядное, последнее слово тульских оружейников. Двенадцатого калибра, с прикладом из красного дерева с хромированными пластинами, украшенными резьбой, изображающей сцены из охоты. Сергей представлял, как у Кара-Бильды вылезут глаза от удивления, и как он будет задыхаться от зависти. Это все Сергею казалось очень смешным и приятным...
Войдя в чайхану Сергей сразу увидел в уголке прямую спину охотника, величественно державшего на отведенной руке пиалу с зеленым чаем.
- О! Кильды-Бильды, - весело вскричал Сергей. – Как будто и не расставались! Уток-то мне оставил немного, или всех перебил?
Они пожали друг другу руки, и Сергей присел рядом, болтая без остановки, но нарочно умалчивая пока о новом ружье.
Бильды же сразу заметил новый и тяжелый чехол с ружьем, но не спрашивал о нем. Потому что твердо знал, что все ружья хуже его, и что у его ружья в Кара-Кумах не может быть соперников.
- Вот я и в отпуске, свободен как птица! Давай сегодня же вечером отправимся хотя бы на уток. А? Бильды?
- Защем птиса? Когда звер пришел.
- Как пришел? Куда? Какой звер? – затараторил Сергей.
- Ай! Серий, Серий, - проворчал Бильды. – Ни даешь говорит совсем. Совсем как женщина. Совсем не молчишь. Скала помнишь у далекий озере? Туда савинья пришел. Адын взрослий мама и сем молодой дети. Я следы смотри. Пят нощей уже ходы в одно место. Тропа уже сделай. Я не стрели. Тибэ жды. Они нощью кушай. Утром рано убеги. Ми нощью у тропа спрящемся. Утром они мимо беги, мы из два ружо стрели, - два савинья забери. Близко стрели – попади легко...
За три часа до рассвета они подошли к озеру у одинокой скалы. Говорить, курить и вставать с места в засаде Кара-Бильды запретил. Сергея он посадил почти в конце тропы на выходе у тростника, а сам углубился по тропе ближе к кормежке стада.
Первый час Сергей сидел весь в напряжении, ожидая то и дело выстрел «гаубицы» Бильды. Но час прошел, а выстрела так и не было. И свиней – тоже, - не слыхать. «Напутал, наверное, он все со следами», - подумал Сергей и незаметно для себя, зевнув в очередной раз, уснул...
Может что и снилось ему, но выстрел Бильды вмиг все выбил из головы Сергея. Гул от выстрела все еще катился меж барханов. И тут же Сергей услышал где-то далеко крик Бильды.
- Шайтан!!! – дико орал он на кого-то.
Через мгновение Сергей расслышал треск, топот и визг! Все ближе и ближе. Он взял ружье наизготовку, вокруг была еще полная темнота, не было даже луны. Но вот он разглядел мелькающие мимо него с бешеной скоростью черные тени. Он направил на них ствол ружья и стал с силой давить на спусковой крючок. Автоматическое ружье стало бешено рваться из рук. Уже пять раз из его ствола вырывалось смертоносное пламя, но в азарте Сергей не слышал выстрелов и даже не обратил внимания на то, что ружье давно успокоилось в его руках.
Наконец опустив ружье и посмотрев вокруг, он с радостью разглядел четыре поверженные им свиньи. Одна огромная и три поменьше. Некоторые еще вздрагивали и хрипели в предсмертных судорогах.
Прибежал, дико ругаясь по-туркменски, Кара-Бильды. Даже в темноте было видно, как блестели его округлившиеся глаза. Он оглядывался вокруг, как будто кого-то искал.
- Кто стреляй? Кто? Я пять раз считай. Пять выстрел бил...
Теперь уже самодовольно смеялся Сергей.
- Стрелял я один, Бильды. Пять раз подряд из своего ружья. У меня оно теперь не детское, а последней модели – пятизарядный автомат, а пороху в пяти зарядах, как у тебя в одном. Теперь, гражданин Кара-Бильды, у меня самое лучшее ружье в Кара-Кумах! – И он еще больше расхохотался.
Кара-Бильды смотрел, не отрываясь, на ружье Сергея, в его глазах угадывалось и удивление, и восхищение, и ненависть – одновременно.
- Видишь, Бильды, я четыре свиньи взял. Ну а ты, сколько из своего допотопного нащелкал? – спросил с издевкой Сергей.
- А! – ударил шапкой о землю Бильды вместо ответа. Сел прямо где стоял и через некоторое время, оправдываясь, произнес:
- Шайтан – собака!.. Рука толкни, мимо стрели... Хорошо отес не смотри – убил бы!
Когда рассвело и они начали разделывать туши, то обнаружили застрявшую в ребрах большой свиньи пулю Бельды, которая прошила ее почти насквозь, но в «горячках» она дотянула до Сергея, который ее добил. Но и это не радовало Бильды. Он вонзал в трупы свиней свой кинжал с диким остервенением, как будто это были еще живые злейшие враги его рода. Потом он вдруг вскочил, как будто его что-то осенило, лицо его мгновенно подобрело, и он, протянув руку по локоть в крови в сторону Сергея, просительно произнес:
- Серий, друг, пирадай ружо. Скольку хочишь? Дастану любой деньги. Уступи свой ружо.
- Хе... Зачем это тебе?
- Серий, оно менэ ощень-ощень надо.
- Так скажи зачем? Очень? Может и соглашусь...
- Ладно, - сказал, немного подумав, Бильды. – Скажу. Менэ его купы и в озеро топы, и мое ружо опят самий лучий в Кара-Кумах. Так Аллаху угодно, Серий!..
- Я не знаю, как там твоему Аллаху угодно, но мое ружье нужно мне самому, и топить я его не дам!
- Тогда уезжай скорей домой, Серий, - уже зло проговорил Бильды.
- Так я только приехал. И вообще, что это за разговоры? Я, может, вообще сюда перееду жить. Охота мне тут у вас понравилась, - пошутил Сергей.
- У! Шайтан! – опять ударил в гневе шапкой об землю Бильды.
Когда таскали мясо из тростника, только одну фразу бросил Кара-Бильды в сторону Сергея.
- Переды менэ не ходы.
- Почему это? – уже раздраженно спросил Сергей.
- Билистыт ощень твой ружо, - глаза режет больно...
Когда все мясо перетаскали и сложили в тени кустарника, накрыв брезентом, Бильды, вопреки своим привычкам, почему-то решил помолиться Аллаху средь бела дня.
- Эй! – крикнул Сергей нетерпеливо. – Кара-Бильды, хорош камни лбом дробить. Напрасно все это, Аллах не поможет, все равно мое ружье лучше. Давай дуй к турку, пусть едет за мясом – пропадет ведь. Я бы сам давно ушел, но ты знаешь, могу заблудиться.
Бильды степенно встал с колен и, отряхнув постилку и скатав ее, посмотрел на Сергея. Он улыбался, улыбался всем своим лицом, как при первой их встрече.
«Неужели юмор стал понимать?» – подумал Сергей и тоже улыбнулся ему в ответ.
- Хорошо, - проговорил Бильды.
- Что хорошо?
- Все хорошо, все ощень хорошо! Менэ пайти к турку за машиной. Мы с Али скоро приехай.
Сергей на радостях, что идти под палящим солнцем не ему, устроился поудобней рядом с мясом и тут же счастливый захрапел. Недалеко от него на солнышке аккуратно лежало его новое ружье, отсвечивая весело своими хромированными пластинами...
Мясо сгрузили в чайхане уже ночью. Турок Али и Кара-Бильды знали друг друга хорошо и о цене сумели быстро договориться...
Ночью, несмотря на поднимающийся ветер, Кара-Бильды снова ушел в пустыню. Подойдя к одинокой скале у озера, Бильды остановился и прочел молитву. Прочел и пошел дальше. Но тут же ему показалось, что из-за скалы вышел черной тенью и пошел рядом с ним Сергей. Бильды не мог смотреть ему в глаза. Потупив голову и продолжая идти вперед, он поцокал языком и прохрипел в ночной тишине под шелест песка.
- Ай, Серий, Серий... Защем зли менэ?.. Защем дыразни?.. Защем не понимай, что мой ружо лучи... Самий лучий в Кара-Кумах! Так угодно Аллаху... Ай, Серий, Серий...
Он остановился, посмотрел вокруг. Никого не было, да и не могло быть... Только песок, подгоняемый ветром, полз множеством змей под ногами Бильды. Охотник вздохнул и снова тронулся вперед. Он шагал, поглаживая на ходу приклад своего любимого ружья. А пальцы руки его, не то с сожалением, не то с удовлетворением, ощущали теперь рядом с первой, вторую – свежую, и почему-то очень глубокую зарубку...
Наконец! Наконец-то сбылась его мечта! Банк дал кредит! Собственно то, что банк его дает, он знал давно... Но пока деньги не появились на его счету, он ходил угрюмый, нарочно мучая себя и выдумывая всякие препятствия, из-за которых он мог кредит все-таки не получить. И вот сегодня он своими глазами увидел банковскую выписку, где стояла огромная цифра со множеством нолей. Он протер несколько раз глаза, но число, то самое, которое и было оговорено в документах – не исчезало, оно было реально, оно теперь существовало на самом деле и принадлежало именно ему. О таком кредите можно было только мечтать, а о таких ничтожных процентах лучше вообще умолчать, ибо каждый поймет, что здесь что-то нечисто. Но все, тем не менее – чисто. По крайней мере, по отношению к закону и всем формальностям. И как могло быть иначе? Ведь его тесть, банкир, хозяин банка, что, собственно, одно и то же. Тесть не уважал своего зятя и прямо говорил ему, что тот туповат. Поэтому-то и с кредитом тянул, но присмотревшись к бушующему вокруг сумасшедшему российскому бизнесу, заметил, что у дураков, вопреки логике, дела, как правило, идут лучше. Согласившись дать кредит зятю, он так прямо и сказал:
- Надеюсь, ты не умней других, а значит и сумеешь распорядиться деньгами. Учти, сынок, я все уже сделал за тебя. Таких смешных процентов вообще не существует в природе. Если бы ты даже просто положил деньги в мой же банк, и то бы остался при плюсе... Но у тебя, я знаю, планы «наполеоновские», поступай, как знаешь. Ты уже взрослый мужчина, хватило ума удачно жениться, наскреби ума, чтоб и деньгами удачно распорядиться...
Да, тесть его и высокомерен, и горд, и властен, и себялюбив. Конечно, при такой должности в наши дни можно себе все это позволить. Эти же качества, по наследству, перешли и к дочери, только к ним еще прибавились взбалмошность, жадность и эгоизм. Избалованная с детства, она и сейчас делала, что хотела, и жила только для себя, поэтому не завела ребенка и не собиралась рожать в ближайшие годы. С самого начала их знакомства она дала ему понять, что он ей – не ровня. И он согласился, отведав один раз банкирских харчей, уже не мог от них отказаться, ибо имел от природы слабый характер. Ее устраивало, что он из «низов», и что такой покладистый, именно такой муж был нужен ей. С ним она делала, что хотела, он терпел все и на все закрывал глаза. И хотя тоже и сам, время от времени, изменял ей, удовлетворения от этого не получал, потому что унижения приходилось переносить гораздо большие. В глубине души он затаил на свою «новую» родню огромное зло. Он мечтал, что, получив кредит и удачно провернув его, разбогатев и став независимым, он рассчитается со всей этой высокомерной семейкой. Он бросит их и отомстит еще, и не раз! И мечты его, похоже, начинали сбываться.
С чего начинают «новые русские», заимев вдруг большие деньги? Ну, конечно же – с показухи! С офиса, авто и, ставших теперь модными, - телохранителей... Его офису и так все завидовали. Опять же, благодаря тестю, они приобрели его за бесценок. Шикарное помещение в центре города, где евроремонт только закончили. Осталось нашпиговать офис новой дорогой мебелью и аппаратурой. Ну, это мелочи! Автомобиль же выбирает жена, «Вольво» ее уже не устраивает. Но это ее проблемы. А вот телохоанителей он уж выберет сам. Вот здесь-то можно было проявить фантазию, и проявить класс и шик. Он страшно завидовал преуспевающим дельцам, за которыми, как тени, следовали гориллы – «секъюрити». Если автомобиль каждый мог приобрести абсолютно такой же, то повторить друг друга в телохранителях было невозможно. Вот здесь-то ему хотелось переплюнуть всех. Ни вечно пьяные «афганцы», ни полуголубые культуристы, ни боксеры-неудачники его, конечно, не устраивали. Может быть подошли бы огромные негры, но для России это все-таки несерьезно. И вот, как-то раз, ломая голову над этим сложным вопросом, ему пришла неожиданная мысль:
- А что, если это будут – чеченцы?
Ведь их в качестве телохранителей он еще ни у кого не видел. Эти ребята, пожалуй, самые крутые на Кавказе. Как-то он обронил фразу одному своему знакомому рэкетиру-Гвоздю, что хотел бы познакомиться с чеченцами, согласными на такую работу. И неожиданно скоро, уже сегодня утром, Гвоздь позвонил ему и сообщил, что чеченцы навестят его в офисе в 15.00, чтобы познакомиться с работодателем и контрактом. Он также дал понять ему, что ребята серьезные, и раз уж он заикнулся о такой работе, то чтобы назад не пятился. У них, мол, другой «менталитет», они этого не понимают.
Странно... Он вроде бы и сам хотел этого, но теперь эта новость почему-то взволновала его, и сердце как-то тревожно забилось. Как будто перед экзаменом... Плохо было и то, что его партнеры по фирме были в командировке, в офисе были только он и секретарша. Но он отогнал волнение. В конце концов, кто кому будет сдавать экзамен, он им, или они ему? Это ведь они будут желать понравиться ему, ведь это он хозяин, он работодатель, это он будет платить им деньги, и решать... какие. С чеченцами он близко никогда не сталкивался. Нравов и обычаев их не знал, да и не собирался знать. Он разделял людей только по одному признаку: богатый и бедный. У кого есть права и власть, и у кого их нет. Он знал, что богатый – это сильный, а раз он теперь богатый, то и вести ему надо с ними соответственно, чтоб чувствовали, что он не мелкая сошка, что за ним теперь большой капитал, и что с таким человеком, как он, теперь придется считаться всем! А также ценить его жизнь и охранять должным образом... До трех часов дня время пролетело незаметно, в мечтах и планах. Но, как только «пиликалка» на его часах сыграла мелодию и, глянув нв них, он убедился, что ровно 15.00, в его кабинет вошла секретарша.
- Володя...
- Ты опять?! – строго напомнил он...
- Извините, Владимир Петрович. Там какие-то черные, здоровенные, сказали, что чеченцы, и что вы знаете...
- Пригласи, я знаю-знаю, - снова заволновался он.
Встретил он гостей прямо в дверях. Владимир и сам был довольно крупный парень, хотя уже и рыхловат не по возрасту, но трое ребят, зашедшие к нему, были крепкого спортивного телосложения, а двое из них даже выше его. Один только, самый старший, с легкой сединой на висках и в усах, был пониже. Этот ему сразу не понравился. Лицо у него было слишком интеллигентным для телохранителя – это было недостатком. Старший назвался Вахит. Самый молодой – Аюб. А самый здоровенный – Идрис.
«Ну и имена у них, сразу и не запомнишь, а может это клички? Ну ладно, потом разберемся». Гости добродушно улыбались, показывая белые крепкие зубы. Смотрели на него так, как будто давно его уже знали. Он предложил им сесть. Все сели, и пока он их бегло разглядывал, старший из них, добродушно улыбаясь, с легким кавказским акцентом, не спеша, аккуратно расставляя слова, спросил:
- Откуда знаешь чеченцев?
Двое молодых смотрели на Владимира выжидательно, надеясь, что он расскажет, что бывал у них на родине, что ему понравились их горы, река Аргун, столица Грозный, их гостеприимство, шашлыки, и их знаменитое блюдо – «жижа галнаш»...
Но вдруг услышали от Владимира совсем неожиданный ответ:
- Да не знал я в жизни ни одного чеченца...
Владимир увидел, как улыбки медленно соскальзывают с лиц гостей.
- Как-то не приходилось, - продолжал Владимир. – На Кавказе-то я был, в Грузии. У меня и друзья среди грузин были...
Он видел на их лицах разочарование, они стали переглядываться, и он заспешил как-то поправить дело.
- Кавказ мне понравился. Грузия – райское место на земле, - а сам нажал кнопку вызова секретарши.
- Жанна, принеси нам хорошего вина и закусить. - О вине, легкой закуске и десерте он позаботился заранее. Уже через мгновение секретарша подвезла сервированный столик на колесиках.
- Жанна, пока я беседую с гостями, меня ни для кого нет! – Владимир взял бутылку, открыл и хотел уже разливать по бокалам, но молодые, глядя на Вахита, запротестовали:
- Нет, нет, мы не будем, можешь не наливать.
- Почему? – удивился Владимир, - Вы же кавказцы?
Идрис, как более старший из двух молодых, с гордым видом ответил:
- Мы – мусульмане... Ты сам пей, если хочешь...
В его голосе Владимир уловил и недовольство, и даже какое-то пренебрежение к себе. Какой-то холодок. Он растерялся с повисшей бутылкой в воздухе. Выручил Вахит.
- Вот если есть водка? Ради знакомства только.
Владимир обрадовался, водка всегда была у него здесь же, в столе, да еще какая – «Абсолют». Он открыл бутылку и налил водку прямо в винные бокалы. Молодые посмотрели на старшего вопросительно. Вахит показал глазами, что могут выпить и они. Все это ускользнуло от глаз Владимира, детали его никогда не интересовали, он их просто не умел замечать. Выпив, закусили. Владимир сервелатом, а чеченцы виноградом. Не дожевав колбасу, Владимир начал вводить их в курс дела и знакомить со своей фирмой.
- Значит так, ребята, - начал он заранее приготовленную речь. – Нашей фирме в этом году исполняется три года. Начинали мы с нуля, не то, что некоторые – с готовеньких кредитов. Мы были, прямо скажу, как и все сначала – мелкими посредниками. Брались за все. Нас обманывали, мы обманывали. Были у нас удачи, были и неудачи, прошли сквозь огонь и воду, но духом никогда не падали, а неустанно работали. И днем, и ночью, собирая по крупицам и увеличивая свой капитал. Пытались нас и пугать, предлагали и поделиться, и взять в долю, но мы не из робких. Да и «крыша» у нас хорошая. Мой сосед Валерий – полковник органов безопасности – мой «кореш», вместе водку пьем... И вот, после трехлетнего неустанного труда, мы из мелких посредников превратились в солидную фирму. Да, ребята! Я с полной ответственностью заявляю, что на нашем счету уже очень приличная сумма. Но, чтоб ее приумножить, ее нужно должным образом и охранять. Скажу честно, перед самой крупной последней сделкой пришлось влезть в долги. Долги небольшие, но, сами понимаете, что не умно начинать с того, чтоб разбрасывать солидный капитал на маленькие кусочки. Сначала деньги надо прокрутить раз несколько, а потом уже думать, стоит ли вообще рассчитываться с кредиторами. Все мои кредиторы – мелочь, но и мелкая сошка может напакостить, да и капитал наш таков, что он может возбудить аппетит и у более крупной рыбины. Поэтому мне и необходима хорошая охрана. Мало ли что могут сделать с лидером солидной фирмы. И похитить, и убить... Но моя охрана до этого допустить, естественно, не должна...
Первая часть своего выступления Владимиру понравилась, и по второму разу он налил полнее. Чеченцы пока молчали. Они превратились в слух. Ведь именно для этого они и сидели здесь, чтобы понять, с каким человеком и с каким капиталом они имеют дело. Вахит, глядя на пьющего с аппетитом Владимира, подумал: «Тебя-то я понял, «друг». Не мы тебя, ты сам нас нашел. Как говорят русские – «на ловца и зверь бежит». Тебя за язык тянуть не надо, ты сам напьешься, начнешь хвастать еще больше и, в конце концов, выболтаешь все свои секреты. И тогда, пожалуй, тебе придется действительно с нами поделиться. Ты и не подозреваешь, что та рыбина, которую ты так боишься, настолько близка».
Выпив вторую порцию, Владимир с удовольствием давил своими челюстями прекрасный сервелат. Кроме колбасы, конфет и фруктов, на столике ничего не было.
- А вы что колбасу не едите, виноград разве подходит к водке? К водке надо что-то калорийное, острое, жирное. Колбаса – отменная, не туфтовая – настоящая финская, - расхваливал он с полным ртом. – Попробуйте...
Молодой Аюб уже зло глянул на Владимира и подумал: «Ведь сказали же, что мусульмане, в колбасе – сало, а свинину нам нельзя... Специально, что ли, предлагает то, что нельзя?!.»
Всех троих он начинал раздражать своим чавканьем. Особенно молодых. Но надо было терпеть, ведь Вахит, старший из всех, сидел спокойно и жевал виноград. А в такт словам хозяина и головой кивал, и языком цокал. Вот выдержка! Да, у Вахита есть чему поучиться...
Владимир уже хотел было продолжить свою речь, снова хвастаясь собой и своей фирмой, но вошла Жанна.
- Владимир Иванович, опять Артем звонит – ваш друг. Очень просил соединить.
Владимир хотел было ее отругать, но к нему пришла вдруг идея.
- Ладно, поговорю с другом.
Он взял трубку телефона. Телефон был «умный». На нем засветился номер абонента, с которым велся разговор. Поздоровавшись с Артемом, Владимир сразу спросил:
- Что это за телефон у тебя крутой такой 777-666? Я такого еще не встречал. Откуда звонишь?
- Из ресторана «Кавказ».
- «Кавказ?! – нарочно громко переспросил Владимир. – Совпадение, или судьба какая-то?.. А у меня вот гости с Кавказа сидят.
- Значит весело живешь, раз с такими гостями?
- Да и ты, наверное, не грустно, раз в таком дорогом ресторане.
- Да я здесь сижу, потому что он ближе других к моему дому. В фирме моей делать нечего, без денег... Короче, Владимир, я знаю, что деньги по кредиту на твой счет пришли...
- Откуда ты знаешь?
- Твоя моей позвонила – похвасталась...
- Вот, дура!.. Слушай, Артем... Подожди, а? Потерпи, Бог терпел и нам велел. Эти несчастные пять миллионов погоды тебе не сделают.
Вспомнив о чеченцах, он вдруг поймал себя на том, что разговаривает уж больно как-то просительно, и решил срочно переключаться на другой тон. А Артем, тем временем, продолжал:
- Владимир, ты же знаешь, Гвоздь мне включил «счетчик». Твои пять миллионов потом будут «каплей в море» моих долгов. Я ведь тебе и чужие деньги одолжил. Если бы ты сейчас вернул мне деньги, я бы простил тебе даже те проценты, которые ты мне обещал...
- Ну, ты наглец!.. Он бы меня простил! Ты что, забыл, что со мной так нельзя разговаривать. Мне нельзя грубить! Ты же знаешь! Я хотел отдать тебе деньги и, может быть, даже очень скоро, но раз ты со мной таким тоном! Раз ты мне диктовать! – Он уже говорил не для Артема, а только для ушей чеченцев, чтобы произвести на них впечатление.
- Кто диктует? Ты что, Владимир, я прошу...
- Нет! – продолжал кричать, не слушая собеседника, Владимир. – Диктовать мне и раньше нельзя было, а сейчас тем более. И правильно сделал Гвоздь, что впился тебе в задницу. Никто тебе не виноват, что ты такой лох! И даешь деньги без расписки! Простакам в бизнесе делать нечего!
- Но ведь ты же, Владимир, сам просил денег, когда попал в беду, чуть ли не на коленях ползал, я же выручил тебя, из-за тебя сам влез в кабалу, а ты теперь, имея возможность, не отдаешь мне мои же деньги...
- На коленях я никогда ни перед кем не был и не буду! – продолжал Владимир играть свою роль очень «крутого». – Это ты из-за несчастных пяти лимонов уже плачешь и готов унижаться. Ты бы не дал, я бы в другом месте нашел! А вот ты найди! Ты ни на что не способен, ни в бизнесе, ни с телками, ни с собственной...
- Что ты хочешь сказать? Договаривай!
- У своей жены спроси – рогоносец! – и, бросив трубку, со злостью выругался. – Педик!..
Чеченцы недоуменно переглянулись, а Владимир опять нажал кнопку вызова секретарши.
- Жанна, для него, - показал он на телефон, - меня никогда нет!
- Все ясно, Владимир Иванович.
От водки и роли «крутого» хозяин офиса раскраснелся и тяжело дышал. Налил водки и выпил один, как бы успокаивая свои нервы. Сам же в глубине души считал, что роль ему удалась, и что впечатление он произвел солидное.
- Это один из кредиторов, - сообщил он гостям. – Он хоть и с придурью, но не страшен. Дал денег без всяких документов, а поэтому он их никогда и не увидит, я буду их считать добровольным пожертвованием для нашей фирмы.
И засмеялся, довольный своим юмором. Пока он разливал всем по бокалам, Вахит, как будто между прочим, спросил:
- А что, этот Артем, действительно твой друг?
- Да, мы с ним еще с самой учебы в институте дружим. Гм! Дружили, лет десять... До этой минуты!
- И он действительно?.. – Вахит споткнулся на слове... – Не мужчина?
- А?.. – Это? – Владимир рассмеялся. – Кто его знает?
- Но вы же долго были друзьями? – он сделал ударение на слове – «долго».
Владимир вопросительно посмотрел на Вахита, а тот, с невозмутимым лицом индейца, смотрел в стакан с водкой и жевал виноград.
- Да нет, конечно, он не голубой, иначе, что у нас могло быть общего. Но все равно, ни рыба, ни мясо. В бизнесе – тюфяк, да и с бабами видно слабак. Я его жену трахал...
- Жену друга?!
Ну и что?! – искренне удивился и прыснул от смеха Владимир. – Тем более она сама на мне повисла, ну, а если женщина просит, отказывать я им не умею. Ну, я ее, по просьбе трудящихся, и так, и эдак... Ха-ха. Но она толстая. А я и сам толстый, поэтому люблю баб худых, а с ней у нас было только раз.
- Ну, а если б он твою?
Владимир хмыкнул:
- Не... Уж с ним-то она не стала бы... – но, увидев глаза чеченцев, быстро поправился. – Дня бы не прожили оба! Не волнуйся, Ахмед, оружие у меня есть!
- Я – Вахит, а не Ахмед.
- Извини! У вас такие имена трудные. Вахит – махит, почти – рахит, язык сломаешь, - и рассмеялся, довольный своей рифмой. Видно было, что после последней порции водки, он уже основательно захмелел.
Молодые чечечнцы заерзали в креслах, но Вахит произнес по-чеченски что-то резкое, и те сразу успокоились. На что Владимир тут же, с напускной строгостью, отреагировал:
- При мне, ребята, говорите только по-русски, чтоб никаких секретов, Я этого не люблю!
- Как скажешь, Владимир, как скажешь, - послушно ответил Вахит. Глаза его были все так же опущены, но лицо сделалось – как мел.
- Значит так, - взглянув на часы и делая умное лицо, засуетился Владимир. – В 17.00 у меня серьезная встреча, Ильяс, - обратился он к самому здоровому.
- Я Идрис.
- Не важно. Ты останься, мы обговорим детали по контракту, остальные свободны...
Идрис посмотрел на Вахита, Вахит снова сказал что-то по-чеченски, и они вышли с Аюбом, забыв пожать хозяину руку. Но тут же дверь распахнулась, и снова появился Вахит. При входе старшего по возрасту, Идрис вскочил на ноги. Вахит бросил несколько слов, опять по-чеченски, и вышел.
Владимир лишь покачал головой, мол, этому Вахиту хоть в лоб, хоть по лбу, - с норовом... Хорошо, что он его сразу раскусил. Такой ему не нужен.
На улице Вахит набрал из автомата хорошо ему известный номер – 777-666. Насчет Владимира у него созрел кое-какой план. Немного поговорив, он сел в машину, и через несколько минут уже входил в ресторан «Кавказ». Администратор, увидев Вахита, подошел к нему и кивнул на столик, за которым одиноко сидел молодой мужчина с бледным лицом.
- Здравствуй, Артем, - подойдя к его столику, протянул руку Вахит.
- Здравствуй, - Артем смотрел на Вахита слегка помутневшими от водки глазами. Его графинчик на столе был уже пуст, а закуски вообще не было. Он вглядывался в лицо Вахита, напрасно пытаясь припомнить его.
- Меня зовут Вахит. Будем знакомы...
- Будем. Но откуда?..
- От Владимира...
- А-а... Понятно. Послал меня запугать, чтоб я оставил его в покое? Но только напрасно. Как там, вас?
- Вахит.
- Напрасно. Вахит, я теперь его никогда не оставлю в покое.
- И правильно сделаешь, Артем.
- Не понял... Так ты от него? Или...
- Я от него в том смысле, что только что был в его офисе. И совершенно случайно был свидетелем его разговора с тобой, вернее, он специально сделал меня свидетелем, и не одного меня. Он разговаривал с тобой, извини, как не с мужчиной!..
Принесли водку, шашлыки и закуску.
- Давай, выпьем, Артем, за знакомство, и поедим, я что-то проголодался. И поговорим начистоту, как мужчина с мужчиной.
- Я сейчас на мели, Вахит.
- Ничего, я угощаю, тем более ты у меня в гостях. «Кавказ» – это как бы кусочек нашей родины у вас в городе. Давай, выпьем и поедим, как у нас говорят, - «пустой мешок не стоит».
Артему понравились и поговорка, и откровенность Вахита, и его умные, с хитроватым прищуром глаза, хороши были и шашлыки. И водка. Но настроение у него было ни к черту. Из головы не выходил разговор с Владимиром... Как-то раз, в ссоре, в яростном запале, когда они с женой думали, что уж точно разведутся, у нее вырвалась фраза, что у него нет друзей, что его никто не уважает, а его лучший друг Владимир спал с ней. Когда же они все-таки помирились, она сказала, что нарочно это придумала, чтобы сделать ему больно. И Владимир тоже отпирался и крутил пальцем у виска, когда он прямо спросил его об этом. И он поверил обоим и забыл все, как дурной сон. А теперь, через несколько лет, Владимир сам напомнил об этом. Значит, он действительно рогоносец! И уже несколько лет!.. Несколько лет его обманывали друг и родная жена. А теперь о его позоре знают даже абсолютно посторонние люди! Очень медленно доходил смысл слов, которые говорил Вахит. Казалось, они долетали откуда-то издалека.
- Я не считаю себя ни дураком, ни суперменом, Артем. И знаю, что если бы сотни глаз, которые сейчас следят за моей женой в Чечне, отвернулись, то возможно и она мне изменила... Но я считаю себя мужчиной. А нас всех влспитывают с детства уважать это звание. Если бы я узнал об измене, то отрезал бы ей голову! И дружку бы ее не поздоровилось! Я бы его пристрелил... И так должен поступать любой, по-моему, кто считает себя мужчиной... Мужчина мстит, а не прощает... Я так думаю.
- Я тоже. Но тут много «но». Дети, например...
- Никаких «но»! Любое «но» – это прикрытие своей слабости и трусости! Он унизил тебя, Артем, при незнакомых людях! Рассказал нам, как трахал жену друга. Я сам бы его убил, но решил это удовольствие оставить тому, кого он обидел, и еще мне нужно было посмотреть на того, кого он обидел, и убедиться, мужчина ты, Артем, или нет. Ведь он назвал тебя еще и самым грязным словом, которое я и произносить не буду, перед этим хлебом, лежащим у нас на столе.
Артем даже протрезвел, он понял, что под ним подведена черта. Что перед ним встал со всей ясностью и неизбежностью самый, возможно главный, вопрос жизни. Он состоит всего из двух слов: «Кто ты?» И ты обязан честно и ясно ответить людям и себе: «Да, я мужчина!»
- Я понял тебя, Вахит, - ответил тихо Артем.
Вахит смотрел на собеседника выжидательно, с интересом и даже участием. Он-то знал, какая сейчас идет борьба у того в душе.
- Мужчина должен быть мужчиной, Артем...
- Я убью его!!!
- Молодец!! – вырвалось тут же у Вахита. Он так хлопнул Артема по плечу, что у того вилка вылетела из рук и поскакала, звеня, по полу. – Я знал, что ты настоящий мужчина, Артем! Я верил в тебя!..
Подошел администратор и сообщил по-чеченски, что Идрис уже здесь.
- Пусть подойдет.
Подошел Идрис.
- Говори по-русски, но только коротко, - приказал Вахит.
Идрис, улыбаясь, сообщил смехотворную цену, которую назначил Владимир за охрану. Но, что будущий босс обещал каждый месяц повышать жалование, так он это назвал. Приступать к работе велено с понедельника. Взял на работу его – Идриса, и Аюба. Он же, Вахит, экзамен не выдержал, и может его больше не беспокоить.
- Ничего, скоро я ему еще больше не понравлюсь. Увидим, «на чей нос муха сядет», - это была любимая поговорка Вахита. Сейчас у него было лицо индейца, готовящегося снять скальп. – Этому поросенку слово сказать, все равно, что газы выпустить. Но за каждое свое слово мужчина должен отвечать! И он ответит.
- Ему жена при мне звонила, - продолжал Идрис. – Она видно им здорово командует. Он, аж руки по швам вытянул... Она велела ему дома быть в 19.00. Он обещал...
Вахит посмотрел на часы – 18.10.
- Идрис, машина заправлена?
- Бак полный, Аюб заправил.
- Ну, решайся! – обратился Вахит к Артему. – Сейчас или никогда!
- Что, прямо сейчас?
- Взялся за кинжал – должна быть кровь! Ты ведь знаешь, в каком он доме живет? Сегодня пятница. А в выходные дни слишком много будет помех. Нас до понедельника здесь не будет, мы уезжаем по своим делам. А вдруг Аллах сегодня призовет тебя самого? И ты останешься неотомщенным?.. Через полчаса поросенок будет в своем подъезде... Решайся!..
- Но у меня нет оружия.
- Есть! – С этими словами он положил прямо на стол пистолет и прикрутил к стволу, на глазах у Артема, насадку для бесшумной стрельбы.
Отступать было некуда... Они вместе встали и пошли к выходу. В машине у Вахита явно было возбужденное состояние, как будто они ехали на охоту. Молодые чеченцы не знали пока его планов до конца. Но сами спросить не решались.
- Действовать надо дерзко! В этом я не раз убеждался. Результат получается гораздо лучше. Когда услышишь сигнал нашей машины (он надавил на сигнал, сигнал был действительно необычным, с другим не спутаешь), - это значит, что наш баран идет в подъезд. Ты уже должен быть наверху в лифте. Он нажмет кнопку, и ты поедешь к нему вниз. Дверцы лифта открываются, - ты стреляешь!.. Вот и все дела. Если ты услышишь три коротких сигнала, это означает, что есть помеха – и операция отменяется... – Чеченцы переглянулись. Вахит верен себе, опять, сплошная импровизация...
Артема бил нервный озноб и ему казалось, что все слышат, как у него стучат зубы. Усилием воли он старался подавить эту дрожь. Вахит что-то спрашивал Артема о финансовом состоянии фирмы Владимира. Когда Артем назвал числовое значение кредита, полученного только что им, чеченцы долго цокали языками. Но разговаривал Артем машинально, все было как в тумане, как во сне...
Услышав условный сигнал автомобиля, Артем вошел в лифт. Внизу хлопнула входная дверь подъезда, лифт поехал вниз. Артем достал пистолет и вдруг подумал, что все-таки не сможет убить человека... Владимир же неторопливо топтался внизу, то и дело поглядывая на часы. Из-за утех с секретаршей он запаздывал теперь, и ворчал на лифт, который так медленно спускался к нему. Ну вот, наконец, лифт остановился. Двери шумно открылись, и в глаза Владимиру заглянула сама – Смерть!..
Увидев пистолет и в страхе отскочив от лифта, он ощутил ее близость всем своим существом. Панический страх сковал руки и ноги, в голове все перепуталось. Челюсть отвисла и дрожала. Наконец, он разглядел, что это Артем, и испугался еще больше.
- Я рассчитаюсь, Артеха, я все верну, все проценты! Будем даже компаньонами. Мы же друзья с тобой.
Артема же интересовал только один вопрос.
- Ты спал с моей женой?
Владимир рухнул на колени.
- Она сама на меня повесилась, она всю жизнь на меня глаз имела... Я-то тут при чем?.. Она не только со мной... Она у тебя такая же стерва, как и моя... Прости! Прости меня, Артеха!..
Владимир уже плакал и продолжал с искаженным, все более ненавистным для Артема лицом:
- Ну, хочешь, и ты с моей переспи... Я все устрою... Она согласится... Квиты будем...
Артем больше не мог его переносить, ему казалось, что от него даже запах какой-то невыносимый исходит. И, выставив вперед пистолет, он дважды выстрелил Владимиру в грудь. Слышен был только металлический лязг затвора, но пахнуло порохом и он увидел, как Владимир валится на бок, и рука его на груди все больше краснеет от крови... Артем понял, что все-таки выстрелил. До последней секунды он не ожидал от себя такого... В ушах почему-то появился звон. А ноги налились свинцом. Он обошел лежащего Владимира и, как ему показалось, очень долго шел к уличной двери. Наконец он открыл ее, пистолет продолжал находиться у него в руках... Но тут чьи-то сильные руки выхватили его у него. А самого куда-то поволокли, он не хотел и не мог сопротивляться... Подскочила машина, его втолкнули в нее. Автомобиль рванул с места, визжа и рыча мощным мотором.
Только в машине уже он понял, что это его друзья-чеченцы... Они что-то спрашивали его с озабоченными лицами, а он не слышал их, а почему-то глупо улыбался и повторял одно:
- Все в порядке... Я убил. Убил его...
В «Кавказе» они сели за тот же столик опять вдвоем. По команде Вахита им принесли «Абсолют» и по пиале горячего мясного бульона. Выпив с жадностью водки, Артем нервно рассмеялся:
- Вахит, они действительно трахались...
- Значит, совесть твоя чиста... Так что успокойся... Выпей бульона по-чеченски, тебе станет лучше.
Странно, но Артему очень захотелось есть, как будто именно он сейчас потерял много крови... Он чувствовал упадок сил и не оторвался от пиалы, пока не выпил все содержимое.
- Это был твой самый главный экзамен, экзамен на мужчину. И ты прекрасно с ним справился, - хвалил его Вахит. – Одно только замечание. Ты долго не стрелял, все надо делать быстро! Но я тебя понимаю, не так просто убить человека... Тем более, в первый раз. Я волновался еще, что промахнешься...
- Нет, нет, Вахит, я попал, я попал... Я видел его кровь...
- Молодец, Артем. Молодец... Теперь слушай внимательно. Мы уезжаем сейчас из города. В «органах» у нас есть свои люди, и мы узнаем, если выйдут на твой след. Но не волнуйся, мы тебя не бросим.. В крайнем случае увезем в Чечню... Для настоящего мужчины там всегда найдется место... Но интуиция мне подсказывает, что все обойдется... Сейчас принесут шашлыки – ешь, пей, гуляй! Заказывай, что хочешь – все оплачено. Алиби твое здесь обеспечено. С твоим «Гвоздем» я поговорю, он от тебя отстанет. Вот долг твой теперь не с кого спросить... Но, я думаю, что вы все-таки квиты с ним теперь... Ну, а с женой что делать будешь?
- Просто разведусь. Все-таки – ребенок...
- Дело твое, конечно. Но я бы не советовал именно сейчас. Ты понимаешь, почему... Вот здесь спешка может навредить... Ну, Артем, до свидания! А нам в путь! – Они встали оба и дружески обнялись...
У Вахита было прекрасное настроение. Выходя из ресторана, он бросил нищему 10 долларов, чем очень озадачил того.
Машину вел, как и положено, самый молодой – Аюб. Впереди сидел Вахит, сзади Идрис. У Идриса, в отличие от Вахита, настроение было не очень... Вахит, видя его мрачное лицо в салонном зеркальце, спросил:
- Ты что, такой мрачный, о чем задумался, абрек?
- С этим поросенком мы потеряли большие деньги. Ты слышал, что Артем сказал, какой он получил кредит?
- А! – махнул рукой Вахит. – Что деньги? Как говорят русские – навоз! Сегодня – нет! А завтра – воз! Во! – вскрикнул Вахит. – Смотри! Смотрите, кто с нами в машине едет?!
От салонного зеркальца по тоненькой паутинке спускался паучок.
- А?! Что я говорил сейчас?! Вот они, деньги! (По чеченской примете, паук – к деньгам). И большие какие!
Вахит с Аюбом рассмеялись, потому что паучок был очень маленьким.
- Денег вокруг – море! – продолжал Вахит. – А мы, зато, помогли русскому отомстить за себя, помогли почувствовать себя настоящим мужчиной. И научили его поступать по-чеченски! А?! Не дороже ли это денег?!
- Вахит прав, - согласился с ним Аюб.
- А тебя кто спросил?! – обозлился на него Идрис. – Я и сам знаю, что прав... – И, наконец, заулыбался тоже.
А Владимиру после выстрелов было нестерпимо больно, больно, как никогда в жизни. У него дрожали от боли губы и веки глаз. Такими же дрожащими были и мысли. «Как он решился на это?! Неужели я умру?! А как же кредит! Дурак! Что он наделал!» Хотелось кричать от возмущения, но боль не давала. Жизнь его, как это бывает перед смертью, пробежала у него перед глазами, словно кинопленка. Близость смерти заставляет смотреть на жизнь с особых позиций. С раннего детства и по сей миг он не обнаружил в ней ничего ни замечательного, ни хорошего. Ничего, оказывается, за всю жизнь он не сделал ни доброго, ни стоящего. Не оставил после себя даже ребенка. Боже, какая пустая прожита жизнь! И, самое главное, что уже ничего не изменить! Уже не совершить ни единого поступка! Душевная боль была еще сильнее физической. Неужели вот так вот и сдохну в подъезде, на полу, как собака?! И никто не помянет хорошим словом... Он уже ясно почувствовал, что смерть его не выпустит из своих костлявых объятий. Последние секунды жизни уносились от него с молниеносной быстротой. От своей беспомощности, безвыходности и страха он потерял сознание...
Очнулся он от нового приступа боли, его укладывали на носилки. Сосед-полковник Валерий уже давно суетился вокруг него, размахивал кулаками и угрожающе кричал:
- Кто?! Кто это сделал?! Все равно найду! Отыщу – слово офицера!
Увидев, что Владимир открыл глаза и застонал, он нагнулся низко над ним и почему-то шепотом спросил:
- Владимир, ты слышишь меня? Владимир, стреляли в упор. Ты видел кто?
Владимир почему-то улыбнулся и качнул утвердительно головой.
- Ты его знаешь?
Он опять чуть кивнул головой. Его слегка улыбающееся лицо было теперь уже спокойным, как будто пока он был без сознания, он узнал что-то важное. И ему от этого стало легче. Заулыбался и Валерий.
- Кто? Говори скорее, кто? И мы сотрем его в порошок! – Он еще ниже наклонился над губами Владимира, чтобы получше разобрать имя стрелявшего. Владимир собрался с силами и тихо, но внятно, ответил:
- Знаю... Но не скажу...
Валерий отпрянул от него, как от ожога. Посмотрел на Владимира, на врачей, и глупо спросил:
- Он что, бредит?
Бледного, но улыбающегося, Владимира понесли в «неотложку», а Валерий остался стоять как вкопанный, ничего не понимая...
А Владимир, в последние минуты жизни, благодарил Бога за то, что он дал ему шанс совершить поступок. И он этот шанс не упустил. Он не стал, умирая, мстить. Умирая, он простил... А на это тоже нужно мужество... И он тоже , по-своему, выдержал все-таки этот трудный экзамен. Экзамен на мужчину...
Бывают дни, когда не везет – ну просто во всем! Именно таким и был для него сегодняшний день. При очередном забросе снасти в воду удочка, с мягким гнилостным треском, - переломилась!.. Это всегда неприятно для любого рыбака, но сейчас это случилось в самый неподходящий момент. Виноват-то был, конечно, он сам. Ведь он сам еще несколько лет назад выставил ее на балкон под дождь и снег, где она потрескалась и подгнила. Но натура этого человека была такова, что он не любил никогда копаться в своих ошибках, для него проще было обвинять в своих бедах кого угодно – только не себя. Сегодня от него сбежал и первый – самый ранний трамвай из парка. Он конечно знал его расписание. Но раз уж опоздал, значит, считал он, - это трамвай пришел не вовремя. И он послал ему вслед кучу отборного мата. Ведь теперь он мог опоздать и на первую электричку. Ждать следующего было рискованно, поэтому две остановки до вокзала пришлось почти бежать. А бегать, и вообще предпринимать какие-либо энергичные действия, он не любил. Но на этот раз выбора не было. Ведь именно на первой электричке не проверяли билеты, он знал это точно. Покупать же билет было не в его правилах. Деньги он тратил только на вино. И если был выбор, то на самое дешевое.
Самым большим удовольствием для него было потягивать такое вино прямо из горлышка бутылки, смакуя его кислогниловатый вкус и запах. (Он, почему-то, любил плохие запахи.) Бутылка, как правило, кончалась очень быстро, кислое вино ударяло из желудка в нос, это означало, что пора подремать – его излюбленное продолжение кайфа. Ему всегда снились сны. Они были очень приземлены, всегда чернобелые, лишенные сказочности, красоты и фантастичности. В его снах преобладали плотские удовольствия – еда, вино и секс. Не удивительно поэтому, что сон был его любимым занятием. У него даже была своя тайна, связанная со сном. Она заключалась в том, что ему проще было просто уснуть и получить любую сытость во сне, чем заработать ее в реальной жизни. И, хотя, такая сонная сытость быстро улетучивалась, не беда, можно было уснуть снова.
Добежав, наконец, до заветного привокзального киоска, устав и запыхавшись, но успевая на электричку, он быстро сунул деньги продавцу, тот же, взамен, не спеша подал бутылку вина. Схватив ее трясущимися руками и уже на бегу, он пропихнул ее в свой пластиковый пакет, и вдруг почувствовал, что.. – промахнулся!! Бутылка скользнула по пакету, больно чиркнула по коленке и гулко бухнула об асфальт, обрызгав его старые кеды. Хотя он стоял на ногах, но на какое-то мгновение ему показалось, что он потерял сознание... Когда же оно объявилось снова, то констатировало, что вино не вернуть, что нужно снова бежать, иначе вместе с электричкой могла ускользнуть и последняя надежда выпить хотя бы вечером, за счет пойманной рыбы..
Когда же он, наконец, вскочил в тамбур, двери тут же захлопнулись с хищным шипением, и электричка тронулась... Успел-таки!.. Вагон был пуст, спешить было больше некуда, и он решил отдышаться в тамбуре. Ведь бегал-то он в последний раз, наверное, в детстве. Сейчас же ему было уже за пятьдесят. Пассивный образ жизни, почти ежедневное употребление дурного вина давали о себе знать. Выручала худосочная фигура, да закалка выбранного им стиля полуголодной жизни.
Войдя в вагон и сев подальше ото всех, он с горечью вздохнул. Как ему сейчас не хватало вина! Ведь он был настроен на эту бутылку еще со вчерашнего вечера. И вдруг, такой конфуз!.. Такое горе!.. Если б он умел плакать, он, наверное, заплакал бы... Эх, вино-вино, - смысл всей его жизни! Когда оно плескалось у него в почти всегда пустом желудке, он – преображался! Становился смелее и, как ему казалось, сильнее, умнее и, даже, красивее. И, что самое удивительное, он начинал уважать себя. Трезвый же, не уважал и не любил никого, и себя тоже. Под действием же вина он забывал, что у него нет и не было никогда жены. Нет, и не будет никогда детей. Что никогда, даже в детстве, его никто не любил. Что в родном дворе им просто брезгуют, презирают, и называют – Махром. За его внешность и его образ жизни. Он же, в отместку, сам всех ненавидел, считал всех ворами, хапугами и куркулями. Откровенно не понимая, куда все копят и девают деньги. Вот он – почти никогда не работал, а на жизнь – хватало. По молодости ловил на продажу рыбу, потом собирал бутылки. В последнее же время приспособил свою однокомнатную квартиру под распивочную. Пьющие мужики, особенно в холод, приходили к нему выпить. Наливали и ему. Остатки от закуски да пустые бутылки были его почти единственным средством к существованию... Он никогда не делал ремонта в своей квартире, не мыл полов и, тем более, не стирал белья. Часто спал прямо в обуви, свернувшись кренделем на своей маленькой железной кровати. В его квартире всегда стоял спертый, неприятный запах. Часто, выпив и став смелее, Махор начинал «выступать» на своих гостей, за что всегда терпел побои. Но ничего не мог поделать со своей натурой. Поэтому лицо у него имело всегда синеватый оттенок... В последнее время цены на все, в том числе и на спиртное, поднимались часто, и люди, в том числе и пьющие, некоторое время, после каждого скачка цен, привыкали к ним и приспосабливались. Поэтому в посещении квартиры Махра наступал некоторый перерыв. И приходилось ему тогда туго... Еще хуже, чем обычно. Именно в такой период и пришлось ему вспомнить о давно забытом занятии – рыбной ловле. Ведь и рыба тоже стала дорогой. Если поймать и продать хотя бы один килограмм рыбы, можно было купить бутылку вина и полбуханки хлеба. Разохотил же его к рыбалке еще и сосед – Василий, с которым они росли, а теперь старели в одном дворе. Василий уже третий день подряд приезжал с рыбалки с богатым уловом. Гараж Василия был во дворе, и Махор, завидев его инвалидный «Запорожец», каждый раз спешил к нему поглазеть на чужую удачу. Василий, когда-то давно, еще в молодости, потерял ногу. Но это, казалось, нисколько не убавило энергии в его кипучей деятельности. Он работал на производстве, успевал после работы съездить на дачу и на бахчи, да еще выкроить время для рыбной ловли. Успевал он – везде, и получалось у него – все. У него всегда водились деньги, и он почти без отказа давал взаймы, за что мужики его очень уважали. Но даже щедрый Василий не давал взаймы Махру, ибо тот имел привычку забывать свои долги. Василий же во всем любил порядок. Кроме денег ему еще нравилось раздавать советы, подсказывать и поучать. И поучиться у него было чему. Мужик он мудрый. Несмотря на возраст, он был подтянут и свеж. От него всегда пахло душистым мылом и одеколоном. Его любила жена, любили дети. Его все уважали. И ему везло на рыбалке. Все это вызывало у Махра страшную зависть. В его голову никогда не приходила мысль, что и любовь, и уважение, даже каждый рубль – честно заработаны Василием. И, что все в жизни стоит определенного труда... Василий же знал своего соседа, как пять пальцев. Ведь именно с его легкой руки тот и носил, с самого детства, свое неприятное прозвище. Всю жизнь Василий пытался расшевелить своего сверстника, разжечь в этом «застоявшемся болоте» хоть какое-то движение. Но, увы!.. Другой бы уже махнул рукой. Но не Василий. Он не прекращал своих попыток. И, завидя Махра и зная его прошлое увлечение рыбалкой, часто и сам подзывал его и нарочно хвастал:
- Гляди-ка, «горе-рыболов», каких красавцев я сегодня надергал!
- Да, везет тебе, - тоненько, с завистью гнусавил Махор. – А говорят, всю рыбу потравили... Продавать, наверное, будешь?
- Ага, продавать! А дети мои за рыбой на рынок пойдут? Да? Тебе бы все продавать, да бормотуху потом пить...
После некоторой паузы Махор всегда начинал попрошайничать.
- Слушай, Василий, куда вам столько рыбы? Дай хоть одну, я ухи себе наварю, забыл уж, когда и ел-то ее, - жалобно и привычно клянчил Махор.
- Во-первых, дай тебе – ты сразу побежишь к «Розке-Орде», чтоб она тебе за рыбу своей бурды плеснула – это твоя любимая уха! Во-вторых, что значит дай?! Ты что, больной, беспомощный, что ли? Иди, да налови! Потрудись – и что-нибудь, да получишь от природы. Это только под одеялом ничего путного не поймаешь!..
- Так у меня лодки нет.
- Ну и что? Парень один сегодня меня и без лодки обловил. Были бы желание и старание. Да и лодка у тебя была, так ты ее пропил.. Тебе ее, видно, таскать тяжело было.
- Конечно, тебе не тяжело. У тебя-то машина есть.
- Зато у меня ноги нет. А я не стону, делаю свое дело потихоньку и – слава Богу! Вон видишь? Сколько рыбы сушится, а будет еще больше. Захочу – раздам, захочу – продам. Это, думаешь, рыба висит? Нет! Это мой труд! Я потрудился, я и распоряжусь его результатом.
Он подошел к крайней рыбине, пощупал ее, понюхал, и с нарочитым притворством расплылся в широкой и довольной улыбке:
- Ну, че? – глядя как-то умиротворенно на Махра, спросил Василий. – Дать, что ль, одну?
- Ага, - глотая слюну, сразу вспомнив вкус вяленой рыбы, согласился Махор. – Только язя, если можно. Я язя больше всех уважаю.
- Язя, да?
- Ага.
- А может лучше леща?
- Ну, давай леща, если не жалко.
И тут Василий, не выдержав, расхохотался:
- Леща тебе твои приятели дадут, - сквозь слезы смеха, еле понятно пробормотал Василий. – Прямо по твоей небритой морде! – И, не переставая смеяться, продолжил:
- Раскатал губы по асфальту – язя ему, леща, ухи!.. Иди, да налови! Ты ж сам рыбак! – уже перестав смеяться, пристыдил его Василий. – А клянчишь! Ты сегодня хоть умывался?.. Эх! – махнул на него с горечью Василий. – Махор ты, и есть Махор! Давай, вали из моего гаража, а то подумают, что это от моей рыбы так воняет!
Обидные слова задели мелкую душу Махра, ему хотелось хоть как-то «укусить» Василия. И он, отойдя на безопасное расстояние, крикнул в его сторону с ехидством и злостью:
- Знаем мы, как эта рыбка поймана. Мы не дурней других, мы сетями не браконьерим. Мы не хапаем ртом и задом. Кто честно живет, тот машин не имеет! – и убегал, довольный, потому что его слова достигали цели, раз мимо него скакали по земле камни, пущенные горячим Василием.
Но Василий был отходчив. И Махор, зная это, уже на следующий день подошел смело к Василию, якобы за советом. Мол, решил на рыбалку идти, но давно не был и не знает, куда лучше сейчас податься. Василий был «под мухой» (пил он, в отличие от Махра, только водку, и никогда допьяна), и под этим делом был еще добрей обычного.
Он обстоятельно и без утайки рассказал Махру, где и как ловит сейчас сам. И что есть на его месте заветный мысок, с которого можно хорошо ловить и без лодки.
- Мысок этот в эту весну намыло, - рассказывал Василий, - очень узкий и вдается далеко в реку, и, хотя скрыт под водой, о мыске этом рыбаки знают. Так что, если хочешь с него порыбачить, не спи, а езжай на первой электричке, рядом с мысом мест удобных больше нет, везде глубина сразу от берега. Ловлю я на пшеницу, а вовсе не сетями, как ты орал вчера на весь двор. Пшеницу распаришь, учить тебя не надо, насаживай по одной и постоянно подбрасывай в речку – не жалей, рыба подойдет, все окупится. Сорога там отменная, а бывает и язь такой «сядет», что только держись!
Махор терпеливо выслушивал Василия, не веря ни в мыс, ни в пшеницу. Думал: «Не дурней, мол, других, знаем, что ни один рыбак своих секретов не расскажет». Но в такт рассказа качал, соглашаясь, головой, делал, как умел, умное лицо, а сам думал и переживал только об одном, - под каким предлогом занять у Василия денег на вино. Ведь не пил уже несколько дней. Может, на дорогу даст? Но Василий вдруг сам предложил деньги:
- Знаю, у тебя сроду денег нет, вот, - возьми. Найди сперва литровую банку и сходи к Мите-голубятнику, скажи, мол, я просил пшенички, он тебе белой насыпет, пшеница-то пшенице, тоже – рознь. Ну, давай, с Богом! Наконец-то, ты за дело взялся. Вонь хоть свою на свежем воздухе повыветришь. Ну, давай, ни хвоста тебе, ни чешуйки, - и даже пожал Махру на прощанье руку.
Денег, предназначавшихся на пшеницу, хватало как раз на бутылку вина.
- Еще чего? – думал он, - такие деньжищи на какое-то зерно тратить. Я лучше дармовых червей нарою.
У
Махра издавна было свое заветное местечко с червями и, самое главное, оно было
под боком – в подвале его дома. Пол в подвале был земляной, а один
канализационный стояк сочился с самой постройки дома. Земля под ним всегда была
влажной и вонючей. Копнув куском шифера в этом месте, Махор к своей радости
обнаружил, как и много лет назад, множество откормленных крупных червей.
-
Значит, так и живут здесь, родимые...
Набрав
их почти поллитровую банку, рассчитывая, видно, на сверхъестественный клев, он
похвалил себя: «Вот
так-то, чай не дурней других-то, про пшеницу сказки детям рассказывай, а на
денежки твои мы лучше винца возьмем – на дорожку...»
Теперь
же, сидя в электричке, он всю дорогу сожалел о том, что не пропил деньги
Василия с вечера. Ведь еще и отдавать их кабы не пришлось, хотя, с другой
стороны, он ведь их не просил... Изводя себя подобными мрачными мыслями, Махор
и не заметил, как доехал. Контролеры, действительно, так и не появились, и это
был все-таки положительный момент, но положительное он замечать не умел...
Сойдя
с электрички, Махор почувствовал, что на улице прохладно. В стороне
железнодорожного моста над рекой плыл туман. Солнышко еще не появилось, над
лесом, за рекой. Но было уже светло, и алый восток вместе с росой, которую он
скоро почувствовал через промокшие кеды – обещали погожий денек. Ходьбы до реки
было не более километра, но и этот путь для Махра был в тягость. Ведь его путь
в последние годы лежал только в свой родной магазин, в сорока метрах от дома.
Подгоняемый комарами, и страшно ругаясь на них, Махор, неожиданно для себя,
довольно скоро дошел до реки.
Спустившись с крутого берега, Махор двинулся по узенькой кромке между водой и берегом, к месту Василия. Как только он миновал поворот реки, ему сразу стало ясно, что мыс существует, но, что он уже занят. Далеко от берега, стоя в воде, чуть выше колен, здоровенный парень то и дело перезакидывал красивую телескопическую удочку. На пригорке стоял, видно его, зеленый «Жигуль». Да и чей же еще, ведь ни по тому, ни по этому берегу, больше ни души. «И Василий, наверное, тут же машину ставит, - подумал Махор. – Куркули проклятые! Понакупали машин на ворованное! Оккупировали весь водоем, простым людям и закинуть некуда...» Проходя мимо рыбака, он старался не смотреть в его сторону. Зная свою натуру, Махор боялся увидеть, как парень выудит что-нибудь приличное на «его месте». Он почему-то считал его уже своим, и потому просто извел бы тогда себя. Махор ушел за следующий поворот, чтоб вообще не видеть ни парня, ни его противной машины!
Ему понравилось местечко у коряг, торчавших из воды. При том, в них еще и рыба «сыграла», и еще, и еще: это окунь гонял с громким чавканьем малька. Махор трясущимися от азарта руками стал спешно разматывать удочку... И опять его ожидало разочарование... На леске не было поплавка. Куда же он делся?.. Ведь был же... Вроде?.. А окуни продолжали чавкать, гоняя брызгающих веером перепуганных мальков. Наконец, он нашел кусочек коры и впился в него зубами (ножа он не захватил), придавая ему форму поплавка. Привязав его наугад к леске, он насадил крупного упругого червя на крючок, торопясь, забросил как раз в то место, где только что ударил окунь. Червяк утонул, увлекаемый грузилом, побежала за ним и леска, а поплавок даже не дернулся. Это означало, что он привязан выше, а значит, крючок лежит на дне, и нужно снасть переделывать. С большой неохотой Махор протянул удилище на себя, но... Не тут-то было!.. Зацеп!.. Этого и следовало ожидать! Достаточно вспомнить, с чего начался день. Он уже жалел, что собрался на рыбалку... Сколько он не дергал удочку, крючок и не думал отцепляться. Он впился, где-то на дне, в корягу – намертво! В запасе у него был лишь один крючок. Рисковать было нельзя, ведь день только начинался. Выходило одно – лезть в реку. Сняв кеды, проклиная всех и вся, Махор полез в ненавидимую им воду. Не то что купаться, умываться для него было каторгой. Когда же он в своем мате упомянул речку, то тут же выскочил с криком из воды, стоная и охая, скача на одной ноге, обнаружил, что ступня на второй порезана... Неудачно наступил на ракушку. Опять – проклятия! Только теперь в сторону моллюсков. Во второй раз он полез уже в кедах, с удовольствием ощущая, как ракушки хрупают под ним. Но глубина не позволила дотянуться до крючка. Да и коряги неприятно щекотали живот. Дальше лезть он не решился. Подергал-подергал, да и оторвал крючок. Плюнув в этом месте на речку и на берег, схватив пожитки, он поплелся дальше, опять матерясь и хлюпая водой в кедах.
На новом месте он привязал последний крючок, перевязав поплавок, насадил червяка и, смачно плюнув на него, забросил. Снова утонул червяк, снова побежала леска, но на этот раз поплавок дернулся и побежал за леской, и неожиданно утонул! Махор, не веря своим глазам, дернул что есть силы на себя удочку!.. Через мгновение из воды выскочил и полетел через голову Махра довольно крупный окунь. Бросив удилище, он побежал искать окуня в траве. Рыбина действительно оказалась приличной, на глаз Махра он тянул на пол стакана вина, никак не меньше. Махор потирал руки – начало есть! Бросив рыбу в пластиковый пакет и поставив его в тень, Махор с неистовством стал полосовать речку своей леской. Течение было сильным, и перезакидывать удочку приходилось очень часто. Но труд был напрасен. Солнышко уже разогрело воздух, Махор быстро утомился и его потянуло на сон. Зевнув в очередной раз, он воткнул удилище посильнее в берег и вспомнил, наконец, о своих ногах. Они буквально сварились в кедах с горячей водой. Он снял их, немного постонал, поковырялся в тупнях и с наслаждением растянулся на траве. Ведь день-то, все равно, был неудачным... Именно так считать ему было выгодно на данный момент.
Накрыв лицо своей «демисезонной» кепкой, он тут же уснул. И сразу ему явился сон. Во сне-то дела шли куда лучше! Ловил он рыбу со «своего» мыса. Беспрерывно клевала отменная сорога. Но во сне он рыбачил на опарыш (личинку мухи). Это была его любимая насадка. С утра насадишь, и весь день можно не менять – сидит крепко. Рыбу, во сне, Махор складывал в большое ведро. Наконец, наловив его доверху и попробовав рукой на вес, - присвистнул: «Да, пожалуй, тут две нормы по пять кил будет. Никогда ведь больше пяти и не ловил...» Довольный, он бросился к станции и, как это бывает только во сне, он тут же оказался в родном магазине, прямо напротив татарки-Розки, по прозвищу – Орда, за ее тяжелый характер. Местные алкаши несли ей за вино все, что могли, она не брезговала ничем, но при расчете всегда обманывала. Вино она «бодяжила» (разбавляла водой) крепко. Но никто не обижался, ведь за всю жизнь еще никто не видел честного продавца. Махор с трудом подал ей через прилавок тяжелое ведро, страшно волнуясь, во что она оценит его. Покопавшись в ведре, Розка сверкнула на Махра глазами, в которых Махор уловил что-то, похожее даже на уважение. Такое было впервые.
- Все сам наловил?
- А кто ж?! Видишь – прямо с рыбалки...
- И что хочешь за все?
- Не... знаю... даже... – выдохнул беспомощно Махор. Он действительно растерялся, не зная, сколько можно получить за такой улов.
- Ну ладно, мне одной много будет, пойду девчонкам предложу.
- Сначала налей, Роза, душа горит, устал как собака...
Она налила Махру авансом стакан вина, приказала приглядеть за товаром, и ушла предлагать рыбу подругам. Хотя Махор и трус был порядочный, но вот так вот стоять один на один с вином! Да еще сторожить его! Нет! Это было выше всех его сил. Оглянувшись воровато, он быстро схватил кувшин с вином и, торопясь и проливая, плеснул в свой стакан. Опрокинул его в рот и... и ощутил, что этот ворованный стакан гораздо вкуснее... Вдруг, как из-под земли, выросла Розка. Она почему-то была злая и красная, такой ее он очень боялся. Неужель увидела?
- На! – бросила она ему уже пустое ведро. – Никому оно не нужно. У него даже дна нет. А я, дура! Связалась с тобой! За стакан должен будешь!..
Махор выпучил глаза, раскрыл рот и потерял дар речи... В ведре действительно не было дна...
- Постой-постой-постой, - затараторил он. – А где же рыба?
Розка расплылась в ехидной приторной улыбке:
- А ты поймай ее сначала!..
Махор начал задыхаться от злости, возмущения и беспомощности. И – проснулся. Кепка прилипла к его лицу и мешала ему дышать. Держась за грудь, он пробормотал испуганно:
- Надо же?! Какой кошмар приснился!.. Вот тварь! А?! Хорошо, я у нее хоть стакан вина украл.
Солнце припекало еще сильнее, он вспотел, пока спал. Пластиковый мешок с окунем стоял на солнцепеке, тень ушла от него уже далеко в сторону. Он почесал волосатую грудь, хрустя суставами, встал, потянулся и двинулся к удочке. Поплавка на воде не было видно, потянув удочку почувствовал, как на другом конце лески что-то недовольно трепыхнулось. Теперь он уже осторожно вывел второго окуня на берег. Этот был еще крупнее. Он опять разохотил Махра к рыбалке, и он снова набросился на речку. Но сколько не предлагал рыбам своего червяка, им никто больше не соблазнился. Он покосился на пакет с двумя окунями и подумал: «Маловато... На эту «Орду» ведь как найдет, может и стакана не налить. Эх! Еще бы одного...»
По солнышку было часа три. На шестичасовой электричке было бы ехать домой в самый раз. Только вот народу будет – тьма! Дачники лавиной попрут на нее. Зато, в такой давке, билеты опять проверять не будут. «Пойду ближе к дому, - решил Махор. – Посмотрю, заодно, что там у парня на моем мысу получается. Рядом с ним попробую, может, хоть что-нибудь еще изловлю».
Он втиснул ступни в жесткие, пересохшие кеды, и подался в сторону моста. Подходя к парню, он к своему удивлению обнаружил маленькую девочку лет трех-четырех, игравшую на берегу. Откуда она? «А, - догадался Махор, - это дочка его, а утром, наверное, она еще спала в машине…»
Когда он проходил мимо, девочка подняла на него свои необычайно крупные, красивые, чистые глаза и улыбнулась. Но Махра ни детские глаза, ни детские улыбки, и раньше никогда не трогали и не интересовали. Сейчас же он все свое внимание устремил на парня, который снял с крючка крупную сорогу и опустил ее в кипящий и бурлящий, видно уже переполненный, садок. Клевать у него стало, как во сне у Махра – беспрерывно!.. Вот он снова подсек, импортная удочка согнулась в три погибели и стала резко кивать. Наверное, на крючок попал крупный язь. Махру стало дурно от зависти: «Неужели вытащит?!» И он взмолился изо всех сил, чтобы рыбина сорвалаь. И, видно, так здорово переживал за язя, что он действительно сорвался. Махор вздохнул с облегчением, а парень, почувствовав чей-то недобрый взгляд, обернулся и, увидев Махра, все понял... Ведь «рыбак рыбака видит издалека»! Тихонько выругался, поискал глазами девочку и, убедившись, что она играет рядом, снова занялся ловлей. И у него опять стало клевать. В животе у Махра забурлило, а в груди закипело. И ему не терпелось тоже забросить удочку. «Надо встать ниже парня по течению и, может быть, удастся перехватить у него хоть что-нибудь». Перешагивая через следы парня, он обнаружил в песке несколько зернышек пшеницы.
«Смотри-ка, Василий-то, не наврал ни про пшеницу, ни про мыс, ни про сорогу, наверное, просто выпил лишнего – язык и развязался».
Он спешно собрал зерна с песка, размотал удочку и ринулся в воду, метрах в пяти от парня. Но прямо у берега оказалось глубоко. И, встав по пояс в воде, Махор, как ни старался, но забросить свой поплавок дальше ног парня у него не получалось. Конкурент же, то и дело подбрасывал в сторону своего поплавка пшеницу, но у него резко прекратился клев, и он, время от времени, невнятно ворчал, косясь на наглого и шумного соседа. Махра не беспокоило, что у того бросило клевать, он спешил поймать сам. Для того он смело залез еще глубже и придвинулся к парню еще ближе, хлестая своей снастью чуть не по его ногам. Парень стал как-то нервно забрасывать свою удочку, но пока терпел. У стонущего и ноющего про себя Махра вдруг клюнуло, поплавок исчез под водой. Он плавно подсек и вдруг, сразу, почувствовал резкий толчок, мгновенную тяжесть и... тут же поплавок с грузилом просвистели рядом с его лицом. Крючка на леске не оказалось. Крупная рыбина ушла вместе с его последним крючком!
- Вот тварь! – выругался Махор.
От волнения он проглотил пшеницу, которую держал за щекой. Но она, собственно, и не нужна была теперь ему. «Ведь этот куркуль не даст крючка, - думал Махор. – Да я бы и сам не дал». Но, на всякий случай, он все-таки решил попытаться. Уж чего-чего, а просить он никогда не боялся и не стеснялся.
- Извините, пожалуйста, вы не дадите мне крючок, представляете, последний оторвался... А в следующий раз я отдам.
И парень, неожиданно для Махра, хотя и ворча, и с недовольным лицом, но все-таки пошел к берегу.
«Неужели даст?» – не верилось Махру.
Выйдя из воды, он положил аккуратно удочку на песок. К нему подбежала дочка, обняла его ноги, он поцеловал ее, и они вместе пошли к машине, крючки, видно, были там. Махру не верилось, пока к нему не подбежала девочка и не подала на крохотной ладошке прекрасный кованый крючок. Махор крикнул парню:
- Спасибо! – и бросился налаживать снасть.
Насадив, наконец, пару бойких червяков на новый крючок, очень спеша, а, значит, опять с большим шумом, полез в воду – и опять поближе к парню. Ему казалось, что вся рыба крутится только возле него. Парень оглянулся, но снова только покачал головой. Махор же, не видя, или делая вид, что не видит этого, при очередном, очень азартном забросе, громко ударил удилищем по воде. Тут-то парень и не выдержал:
- Ну, ты и наглец! Я таких еще не видел! Ты готов мне в трусы забросить! Тебе что, места на речке мало? Может, прямо из моего садка таскать будешь?! А?!
Махор не знал, что ответить, и только глупо улыбался. Парня же, видно, здорово разобрало:
- Что скалишься?! Дубина! Первый раз, что ли, на рыбалке? Сам не ловишь и другим не даешь! А ну, двигай от меня! И подальше!..
- Твоя, что ль, речка? Раскомандовался! – удивляясь собственной смелости, огрызнулся Махор.
- Поговори мне еще, сморчок! Я повторять больше не буду!
Махор не стал испытывать судьбу и, прямо по воде, стал отходить прочь... А уходить с этого места так не хотелось. «Вон - он опять тащит, а его прогоняет от рыбы. Вот, гад, занял мое место, да еще командует!»
На ходу же он продолжал закидывать удочку, ведь «перед смертью не надышишься». И, надо же, - клюнуло! И опять хороший язь. Махор это чувствовал по сопротивлению рыбы. Помня о гнилой леске, он вываживал язя осторожно и долго. Язь на берегу оказался меньше, чем предполагал Махор, но тянул, по его расчетам, никак не меньше, чем на стакан. «Два стакана обеспечено. Сон-то в руку!» – радовался Махор.
Когда он, наконец, нацепил упорно сопротивляющегося червя на крючок и стал заходить в воду, парень очень красноречиво показал ему кулак, это означало, что нужно отодвигаться еще дальше. «Вот, сопляк! Не дает рыбачить – и все!» – сам же, повинуясь, отошел дальше.
Ох, как он сейчас ненавидел этого парня! За все! За то, что он ловит с его мыса и такой прекрасной удочкой! За то, что он молод и силен. За то, что у него есть машина и семья. И еще за то, что у него опять начало клевать! Он проклинал его, как мог, и желал ему самых страшных вещей и гадостей в виде дорожных аварий, и непременно со смертельным исходом, и чтоб машина его тоже – непременно всмятку! Чувство зависти буквально съедало Махра. Ведь парень опять кого-то тащил. И опять это была крупная рыба. Снова его удочку согнуло немыслимой дугой. Тут-то Махор и не выдержал – и изо всей силы махнул своей старенькой удочкой, не рассчитав ее возможностей, и она – переломилась! Да еще, вдобавок ко всему, сломанный конец сильно ударил по воде! От этого ли шума, или просто от совпадения, но именно в этот момент крупная рыбина у парня снова сорвалась. И он, резко развернувшись и страшно матерясь, стал выходить на берег с покрасневшим от гнева лицом. Махор понял, что это по его душу. Он быстрее парня выскочил из воды. Но, то и дело оглядываясь и путаясь в штанах, понял, что не успеет убежать. И крикнул тогда парню первое, что на ум пришло, стараясь опередить его намерения:
- Вы не скажете, сколько время? А то я, кажется, на электричку опаздываю...
Прекрасно поняв Махра, парень решил видно не мараться об него, тем более при дочке, которая, почувствовав недоброе, бросила играть и смотрела испуганно то на отца, то на чужого дядю.
- Пять минут тебе на сборы, и чтоб я тебя больше никогда здесь не видел! – крикнул он Махру.
- Да ладно-ладно, че ты осерчал-то? Я на выпивку поймал, а больше мне и не надо...
Парень погладил девочку по голове, больше, видно, успокаивая себя, чем ее. И снова зашел в воду. Махор же крикнул ему вслед:
- Я же не хапуга... Я не браконьер... Я больше положенных пяти килограмм и не ловлю никогда... Не как некоторые...
Тут он увидел большой катер-толкач, который бесшумно вынырнул из-под моста, и с легкостью стал преодолевать течение реки. «И откуда он взялся, такой здоровущий? Раньше здесь суда не ходили». Катер гнал перед собой большую волну. И надо было быстрее выбираться наверх, чтобы не окатило водой. Шнурок, как на зло, порвался, и пришлось наспех завязывать его на узел. Толкач был уже напротив Махра. Схватив пакет и поломанную удочку, он бросился карабкаться наверх, скользя и спотыкаясь... Поднявшись на безопасную высоту и услышав за собой характерный шорох, а затем удар волны о берег, он оглянулся и увидел, как парню волна достала по самую грудь, накатываясь одна за другой, они стали расшатывать его из стороны в сторону, но он не замечал этого. Потому что снова боролся с крупной рыбой. Глянув же на девочку, Махор ужаснулся! Волны подкрались к ней незаметно, потому что она сидела на корточках к воде спиной. Первая волна сшибла ее с ног! Вторая подхватила и бросила в реку! Третья увлекла еще дальше! Все произошло так быстро, что девочка даже не вскрикнула, а Махор даже не успел толком осознать происшедшее. Он стоял, как столб, и видел только глаза девочки, уже только они виднелись над водой, сейчас она не могла уже и кричать, но, казалось, кричали ее глаза! Неизвестно почему, но, несмотря на расстояние, Махор отчетливо видел их в этот миг! Они кричали: «Дядя, ведь папа не видит, что я в беде, но ты-то видишь, так помоги мне! Ведь взрослые всегда помогают детям!»
Махор не мог больше смотреть в эти детские молящие глаза, он отвернулся и стал почему-то быстро-быстро лезть дальше наверх. Он был напуган, потрясен и растерян. Он карабкался в панике, падая и царапаясь. И бормоча какую-то абракадабру:
- Сейчас-сейчас, сейчас твой папка оглянется и спасет тебя. Потерпи немного, еще чуть-чуть. Наверное, он уже вытащил свою рыбу?! Хапуга проклятый! Он будет, видите ли, хапать и хапать, а кто-то должен за него бросаться в воду, прямо в одежде и обуви, а потом плюхай в мокрых кедах, а я их только что высушил. А может, крикнуть ему? Нет! Тогда он спросит, почему сам не бросился? Ведь мне было ближе. Нет. Я и не хочу иметь с этим сопляком никакого дела! Как он только не обзывал меня?!.
Но все. Он, наконец, взобрался на верх крутояра. Все!... «Наверное, парень уже вытащил из воды девчонку?!» Медленно, неохотно и со страхом, но все-таки повинуясь какой-то неведомой силе, осторожно кося через плечо, Махор посмотрел на реку. Парень уже мучился с другой рыбиной, а, может, и все с той же? Катер скрылся за поворотом, волн уже не было. Девочки... – тоже! «Утонула!!! – пронзила иглой догадка. – Как быстро!» – искренне удивился Махор, Такого конца он никак не ожидал!
В мгновенье всю его душу сковал панический страх. «Надо бежать! Бежать отсюда! Вдруг парень оглянется и поймет, что он все видел...» Он резко отвернулся и бросился бежать со всех ног в сторону станции...
«Что за день сегодня такой, что я постоянно в бегах?!.» – подумал Махор, усаживаясь передохнуть на рельсы. Он быстро уставал не только от физических движений, но и от сколь-нибудь весомых движений ума и души. А потому скоро мысли его потекли в привычном для него русле – о магазине. А нос его, между тем, уловил какой-то знакомый сладковатый запах... Запах – падали... Недалеко он увидел на рельсах останки собаки. Она была перерезана поездом пополам. Подойдя к ней поближе, он обнаружил, что это кобель.
- Ну что, добегался, дурачина? За какой-нибудь сукой бежал. Теперь она с другими хвостом крутит, а ты вон на солнышке гниешь. От них все зло! Это уж точно! Я, поэтому-то, и не женился.
Присмотревшись повнимательнее, он разглядел множество белых личинок мухи, бойко мельтешащих в трупе пса.
- Ба, да это ж дармовой опарыш! Опять сон в руку! – Он схватил за хвост заднюю часть пса и потащил подальше от железнодорожного полотна в кусты. – Личинки еще маленькие, через пару дней будут как раз! И все мое!.. – Отряхнув руки от волос и схватив пожитки, он двинулся опять к станции...
Дачники действительно «перли» лавиной. Электричка
была битком. Он стоял в тамбуре, топча ягоды и фрукты, а в лицо ему тыкались
ветки саженца. Какая-то бабка додумалась прихватить еще и его. Не саженец, а
целое дерево! Кто-то не простил ей этого. Уже в городе, на конечной остановке,
при выходе, саженец сломали. Вроде нечаянно, в суматохе, но Махор-то уж точно
знал, что специально, чтоб умней была старая в следующий раз...
В магазин он летел, как на крыльях. Сон был действительно в руку. После короткой торговли, уговоров и упрашивания, Махор получил предсказанные сном два стакана вина. «Розка-Орда» забрала рыбу, сказав, что коту. «Знаем, какому коту, - подумал Махор. – Не дурней других. Сама слопаешь за милую душу – воровка!»
Стоя рядом со штучным отделом, облокотясь на деревянные ящики, жмурясь, как кот, от удовольствия, Махор хрустел прихваченным в электричке яблоком и наслаждался кайфом и запахами магазина. Настроение у него было наипрекраснейшим. Рыбка-то, оказывается, - дело стоящее! И это ведь при том, что клева не было. Вот если бы с мыса порыбачить... Но как? Этот ведь гад запретил ему там появляться... Но ничего, он не из трусливых... И тут – дзынь! – знакомый неприятный звук прервал его мысли. Это какой-то алкаш не удержал непослушными руками бутылку с водкой, и она выпрыгнула из рук, как живая. Алкаш стоял на полусогнутых, широко расставленных ногах, согнувшись крючком, раскинув широко руки с растопыренными пальцами, и глядел на водочную лужу с тупым выражением лица. Храбрый Махор, вспомнив, как обзывали его, со злой усмешкой крикнул незадачливому мужику:
- Ну, че уставился? Дубина! Загубил бутылку-то?! Эх, ты! Сморчок! Ни себе, ни людям... Леща бы тебе хорошего по небритой-то морде!
Мужику было не до ругани. Он махнул рукой и подался прочь. Проходя мимо Махра, сверкнул на него обиженно мокрыми глазами... Денег у него, видно, больше не было, а может, и эти были не его. Глядя на стекло разбитой бутылки, Махор вспомнил и свою. Затем, вспомнив перерезанного поездом пса, переломанный саженец старухи, Махор впервые в жизни, наверное, подумал:
- А все-таки не одному мне, порой, не везет...
Затем его мысли снова вернулись к рыбалке, к мысу, к парню, к девочке... И тут его осенило!..
- А ведь после того, что случилось... Парень-то, вряд ли, будет там рыбачить?!. Конечно же нет!.. Ему теперь не до рыбалки... Мыс-то, выходит, теперь – мой!!!
И шерстяное, небритое лицо его разъехалось медленно и надолго в счастливой улыбке...
«Шахá» была самой старой сукой в гараже. Ее шерсть была цвета грязной промасленной ветоши, о которую вытирают руки шофера и слесаря, и которая повсюду валяется в гараже. Этой «серобуромалиновой» масти была вся гаражная стая – около десяти собак. Все они были родня друг другу, потому что их вожак «Нахал» никогда не подпускал к своей стае чужих кобелей. В стае он оставлял только сук, а молодых самцов терпел только до того момента, пока не замечал, что они начинают проявлять интерес к его гарему. Он тут же задавал наглецу жестокую трепку и, безжалостно и навсегда, прогонял его с территории гаража. «Шаха» и «Нахал» были братом и сестрой одного выводка. Они были самыми крупными в стае и больше других походили на немецкую овчарку, приличная доля крови которой текла в их жилах. От нее, видно, они унаследовали и мощный интеллект. Но если Шаха имела тихий и уступчивый характер, то Нахал полностью оправдывал свою кличку. Он добивался всего, чего хотел, благодаря силе, бесцеремонности и настойчивости. Ни одну женщину он не пропускал на работу без «взятки». Требуя от каждой чего-нибудь съестного. А они потакали ему, несли из дома разную вкуснятину, с ласковой улыбкой кормили его и, казалось, что им даже нравятся притязания матерого пса. Воистину, женская душа – загадка.
Вся стая беспрекословно подчинялась Нахалу. Заслышав низкий бас вожака, все псы устремлялись к нему, зная, что просто так он никогда не залает. Собаки помнили всех работяг в гараже. И на своих не лаяли даже ночью. Но чужой, особенно в темное время суток, всегда был бы обнаружен, окружен и крепко напуган бдительной и страшной сворой. Они здорово помогали сторожам, полностью отбирая у них работу.
Но с некоторых пор лай собак стал ленивее, реже, и не всегда по делу. Потому что влияние Нахала на стаю стало ослабевать. Началось это больше года назад, когда Нахал начал увлекаться алкоголем. Первый раз шофера влили водку ему в пасть насильно, чтобы отучить его ходить за ними, когда они выпивают. Ведь где пьют, там и закусывают. А Нахал не упускал возможности, что называется, «сесть на хвост». Тем более, что любил мужскую компанию, которая с каждой дозой становилась все добрее и ласковей к нему. Но присутствие огромного пса со временем стало выдавать начальству род занятий их подчиненных на данный момент. Нахал, после первого знакомства с водкой, покашлял немного, потряс низко опущенной головой, задумался над чем-то надолго, а потом вдруг плаксиво завыл, чем насмешил и людей, и собак. Но тут же, спохватившись, побрел, покачиваясь, на свое любимое место; чтобы, чего доброго, не уснуть где попало. Вскоре эксперимент повторили. Затем еще. А там он уже сам уловил какой-то свой интерес во хмелю. И с присущей ему наглостью стал требовать свою долю водки. Вся жизнь его разделилась теперь на две части. Ожидание дозы и пьяный сон после нее. Когда же рабочие долго не получали зарплату, то вместе с людьми страдал и пес. В «трезвые» дни он вспоминал о стае. Снова выполнял обязанности вожака, но уже без прежней прилежности и с большей раздражительностью. Такое халатное отношение к своему гарему не замедлило сказаться. По пьяной лавочке он «проморгал» Шаху и оказался не единственным отцом ее щенкам. Один из них был явно не от него, серой масти, с белой грудью и уже, с раннего детства, очень хитрыми глазками. В год, это был средних размеров, стройный кобелек, с торчащими ушками, лихо закрученным хвостом, и очень ласковым, подхалимным характером. Весь в отца, который «совратил» когда-то своими ласками Шаху за территорией гаража. Его назвали «Волчёк», он сразу стал любимцем заведующей столовой. По ее приказу для него соорудили даже конуру в палисаднике столовой, повара кормили его со своего стола и всячески оберегали от Нахала, который, по понятным причинам, невзлюбил его. Когда-нибудь он все равно бы расправился с Волчком, если бы сам вдруг скоропостижно не сдох. Рабочие с трудом отволокли тяжелого кобеля к мусорным контейнерам. На их лицах был некий оттенок вины. Ведь у смерти Нахала могло быть лишь две причины. Либо они его перепоили, либо не похмелили вовремя. И в том, и в другом случае, виноваты были люди. Шаха успела обнаружить его тело еще до вывоза мусора. Не впервые она видела труп собрата на этом месте. Автомобильные колеса естественным образом регулировали численность гаражной стаи. Но этот пес был для нее в трех Ипостасях: Брат, вожак, и отец ее щенков. Он только ушел из жизни, а в большом животе Шахи уже толкались, нетерпеливо спеша в жизнь, его сыновья и дочери – живая память, оставленная Нахалом в последний раз.
Если собака живет рядом с людьми, и с ней что-то случается, то это, как правило, по вине человека. И если уж жизнь людского коллектива порою всецело зависит от личности одного человека, то судьба собак – тем более.
Начальник этого автопредприятия начинал когда-то с простого слесаря, сам долгие годы крутил баранку, и до последней должности прошел через все производственные ступени. А потому, руководителем был мудрым, всегда знал, что нужно людям, чтобы было полезно и для производства. Уважал рабочий класс, знал, что он гораздо умнее, чем кажется некоторым из кабинетов, и находил умело золотую середину между строгостью и снисходительностью. Для него не было мелочей. Например, сколько помнил он себя, в этом ли гараже или на другом предприятии, как везде у нас в России, вместе с людьми уживались собаки, кошки, птицы, и даже белки. Они вместе с деревьями и цветами составляли живую декорацию и ту отдушину, которая, в противовес лязгу, гулу, рокоту, гари и копоти была так полезна и необходима человеку. Многие же любящие животных люди не имели возможности общаться с ними нигде, кроме как на работе. Если рабочий, во время перекура, потрясет за шею пса или с улыбкой понаблюдает за игрой котят, то приниматься за тяжелый труд снова ему уже легче. Начальник это понимал и относился к гаражной живности либерально. Особенно он стал ощущать необходимость общения человека с природой в последнее время, когда стал частенько прихварывать. Он почувствовал серьезность своей болезни, а это всегда делает человека сентиментальным. А может быть, в этом состоянии человек просто лучше все понимает?
Он стал часто лежать в клиниках. Прошел слух, что у него рак. Над гаражом нависли тучи недобрых перемен. Люди это уже почувствовали. Собаки же, пока еще нет...
В кабинете начальника почти уже «прописался» его зам. Прямая противоположность своего шефа – бездарная, трусливая личность, но с родственными связями «на верху». Он знал, что это кресло его не минует. Все теперь зависело от того, сколько протянет больной. У которого действительно был рак. Об этом его информировали сверху. Но ему не ждалось, он нетерпеливо ерзал в кресле, желая скорее начать по-настоящему хозяйничать в гараже. Зная, что здесь его не любят, он наметил великие перестановки в кадрах. Как и любой меленький человечек, дорвавшись до власти, он мечтал, чтоб перед ним трепетали, лебезили и пресмыкались. Всю жизнь просидев в кабинетах с кондиционерами, он не понимал и побаивался рабочих. Но и на них надо было научиться нагонять страх. Для своего полигона он избрал сторожей, на стариках и инвалидах ему было проще отрабатывать свою систему устрашения. В планах он мечтал их разогнать и нанять настоящую охрану. Пусть это было бы дорого, но с помощью этой сильной руки ему было бы безопаснее проводить свои реформы, и легче было выставить за забор любого грубияна. Начать действовать он решил, как у нас принято, с ближайшего понедельника.
Именно в понедельник, в шесть утра, он уже почти подкрался незамеченным к помещению сторожей, как вдруг собаки подняли такой переполох, что не только спящих, но и мертвых подняли бы. Став по стойке смирно и дав обнюхать себя каждой псине (а их он панически боялся с детства), и кое-как, бочком, почти на цыпочках, добравшись до спасительного помещения, он уже сам поднял настоящий лай на двух перепуганных сторожей. Обвинив их в пьянстве, беспробудном сне, в воровстве и разведении бешеных собак. Пообещав всех уволить и захватив с собой молодого парня-инвалида, как прикрытие от собак, велел открыть ему контору. Накануне же, вечером, при обходе здания конторы сторожа нечаянно закрыли внутри увязавшуюся за ними Шаху. Она терпеливо ждала утра, хотя, по причине своего положения, терпеть ей было трудно. Но, так как она была собакой умной, она ни за что на свете не напачкала бы в помещении. Парень долго не мог открыть замок, корявые, больные пальцы при строгом начальнике были еще больше непослушны. Нетерпеливый зам. вырвал у него ключи с ехидной и обидной фразой: «Сразу видно, салага, что в армии не служил!» Лихо открыл замок, победоносно глянул на сторожа и уже занес было ногу за порог, как вдруг почувствовал ею что-то мягкое и живое. Это Шаха спешила вырваться наружу. Зам. от неожиданности отскочил от двери с диким воплем, чем напугал и сторожа, и собаку. Когда же он разглядел в темноте псину и понял, как глупо себя сейчас выставил, то вне себя от ярости пнул со всей силой выбегающую Шаху в живот. Хотел еще раз, но промахнулся, попав в металлический косяк. Великого труда стоило ему скрыть свою боль. Обернувшись с перекошенным красным лицом, он зло провизжал на сторожа: «Развели псарню! Всех уволю! Чтоб сегодня же написали заявления!» Хлопнув дверью и сняв носок, долго стоял на одной ноге, потирая другую, и проклинал всех и вся...
Шаха даже не взвизгнула от нестерпимой боли, но неприятный голос и запах этого человека она крепко запомнила, хотя и без зла. Злиться на людей она не умела. Человек был для нее выше этого собачьего чувства.
Зато зам. мог злиться и мстить даже животным. Он знал, что гараж – это «деревня», тем более та, в которой его ненавидят, а потому слух об его испуге и неудавшейся проверке сторожей быстро облетит гараж. И все будут злорадствовать. Была бы возможность, он разогнал бы весь гараж, но раз таковой нет, он решил побыстрее отыграться на сторожах и собаках. Один только был человек верен ему как пес – это личный шофер. Сколько замов сменилось, но водителя все оставляли прежнего. Для него любой начальник был непогрешимым авторитетом. Любому из них он добровольно вверял себя в рабство. Это был – феномен. Его-то послушными руками и решил расправиться с собаками зам.
План он в общих чертах уже имел. Но реализовать его можно было не раньше, чем через неделю. Именно в выходной день, без лишних глаз и пересудов. Когда же «поезд уйдет», то все можно будет свалить на санэпидемстанцию.
За неделю в гараже произошло три события. Сторожей сменили крепкие ребята в камуфляжной форме, с резиновыми дубинками. Сука-Шаха ощенилась. И, самое замечательное и печальное событие, - умер начальник гаража. Бывший зам., не мешкая, затеял ремонт в его кабинете уже на свой лад. А в благодарность за недолгие ожидания начал и подготовку к пышным похоронам покойного, за счет гаража...
Удар в живот привел к преждевременным родам Шахи. Из семи щенков два родились мертвыми. Погоревав немного, умная собака отнесла их к мусорным контейнерам. Звериный инстинкт подсказал ей, что в смерти ее щенков виноват человек с неприятным запахом. Воспоминание о нем каждый раз теперь вздыбливало шерсть на ее загривке, и она глухо ворчала. Но предаваться злобе было некогда. Ведь пять живых недоношенных детенышей требовали особого ухода и кормления.
В трудный для страны переходный период тяжело не только людям, его ощущают на своей шкуре и собаки. Отходов, пригодных для пищи, было теперь очень мало. Приходилось уходить от гаража в поисках съестного все дальше. В некотором смысле Шахе повезло больше, чем другим собакам. Благодаря своему росту, став на задние лапы, она могла обследовать любой мусорный ящик. Ее размеры также позволяли ей не бояться собак-конкурентов. Но недавно, на одной из помоек, с ней произошел странный случай. Буквально спиной она почувствовала вдруг опасность, резко обернувшись, она еле успела отскочить в сторону! В сантиметрах от нее пронесся тучный Доберман-Пинчер, раскормленный чуть ли не до Ротвейлера. Он больно ударился головой о железный контейнер и тупо уставился на него. Самое странное было то, что это был кобель, а по неписаным собачьим законам он не должен был бросаться на суку. На его шее болтался строгий никелированный ошейник и такая же длинная блестящая цепь. Он посмотрел на Шаху невидящим взглядом. Глаза его были сильно выпуклы, и казались однотонно-серого цвета, как у змеи – без зрачков. Он тяжело дышал и ронял слюну из открытой пасти. Под шерстью Шахи побежали мурашки. Ноги ее ослабли, тело забила нервная дрожь, ей почему-то стало так страшно, как никогда в жизни. Все ее существо почувствовало близость какого-то ужаса. Доберман же, вдруг подпрыгнув высоко вверх, громко взвизгнул и помчался прочь, затем облаял кого-то невидимого, резко сменил направление и скрылся так же неожиданно, как и появился. Будто ужасный собачий призрак. Шаха же побежала в обратную сторону, и на этой помойке она больше не появлялась...
Похороны начальника должны были состояться в понедельник. Гроб с покойником, перед кладбищем, должны были привезти в гараж, чтобы с ним могли проститься и рабочие. Под «шумок» похорон, с воскресенья на понедельник, было самое удобное время для расправы с собаками. В воскресенье, поздним вечером, согласно плану, к подъезду теперь уже бывшего зама подъехала персональная «Волга». Шеф сам спустился вниз со старым школьным портфелем в руках.
- Вот, возьми, - сказал он шоферу. – Здесь, сбоку, резиновые перчатки, работай в них. В портфеле мешочки с фаршем. Яд я уже размешал. Разбрасывай так, чтобы каждой твари хватило, чтобы все до единой, понял?! Только этого постарайся не отравить, - серого. Ну, которого зав. столовой любит. Не будем с ней ссориться. Ну, давай, «ни пуха»...
Машина уехала, а он решил прогуляться, дома он остался один, семья жила на даче. На свежем воздухе ему лучше думалось и мечталось. Все пока складывалось, как нельзя лучше. Все шло по плану. Настроение у него было приподнятое, но вдруг неожиданно что-то больно обожгло ему ногу. Он вскрикнул и обернулся. На него смотрел, по-щенячьи наивно наклонив голову, черный упитанный пес. На нем блестел белый металлический ошейник. В собачьих породах теперешний начальник гаража не разбирался, но сообразил, что перед ним не дворняга. Пес же, как будто что-то вспомнив, развернулся и побежал прочь, споткнулся о бордюр и растворился тут же в темноте.
- Так ведь он укусил меня, сволочь! – догадался, наконец, пострадавший. Задрав штанину трико, он ничего толком не увидел, но пальцы ощутили липкое, - кровь.
Дома он разглядел рану – чуть заметный синяк и маленькая черная дырочка от клыка. Если бы рана была больше, или собака была какой-нибудь помойной, он бы решился на ненавистные ему уколы. Но, так как был пустяк, он успокоился. «Хорошо, что никто не видел, ведь покусанный начальник – это смешно. Но вот хозяев этого пса я вычислю. Я с ними еще рассчитаюсь!..» Уснул он опять под мрачные мысли о мщении...
Шофер, выполняя задание шефа, заманил в укромное место гаража всю стаю. И с удовольствием наблюдал, как голодные собаки буквально в драку пожирают отравленный фарш. Только Шаха стояла в стороне и подозрительно наблюдала за происходящим. А когда подошла и, обнюхав портфель, уловила запах его хозяина, то вообще убежала прочь. Ничего не поняв, шофер посчитал ее просто сытой. И, выбросив около ее логова остатки фарша, подумал: «Ничего, проголодаешься, сожрешь, лишь бы яд не подвел».
Но яд не подвел, ночью околела вся стая. Шаха, обнаружив несколько мертвых собак, забилась в логово поглубже, и посильнее прижалась к щенятам...
Опять же по плану, до начала рабочего дня, охрана собрала мертвых собак и набила ими целый контейнер. Вместе с мусором их спешно вывезли с территории, потому что гараж готовился встретить гроб, с телом бывшего начальника, чисто убранным.
Как у всех покойников, на лице «бывшего» было выражение честно выполненного долга. Почти с таким же выражением лица шофер доложил своему шефу, что его задание выполнено, за что тут же получил премию наличкой из его кармана. У дорогого гроба, усыпанного цветами, последние минуты прощаясь с покойным, стояли все сослуживцы, родня и большое начальство. В этот самый неподходящий момент и пробегала мимо Шаха. За всю ночь она не слышала ни одного собачьего лая, и вдруг сейчас до нее донеслось слабое тявканье Волчка. С радостью побежала она убедиться в том, что жив хотя бы он. Пробегая мимо толпы, она все-таки уловила знакомый неприятный запах одного человека. Остановилась и подошла ближе. Зам. оглянулся, их глаза встретились. Звериным безошибочным чутьем, в мгновение, собака поняла, что и в смерти стаи виноват этот человек. Она бросилась с грозным лаем к нему, от неожиданности все расступились, но тут же стало ясно, что собака лает лишь на него. Она делала круги вокруг него, не переставая лаять и угрожающе рычать. Услышав ее, также обрадовался и прибежал Волчок, радостно виляя хвостом, он лизнул ее в морду. Было видно, что он тоже здорово напуган смертью стаи и очень рад живой Шахе. Он добровольно тут же признал ее за своего нового вожака, и бросился помогать ей, звонко и беззлобно лая на нового начальника гаража. Это стало смотреться смешно. Даже Шаха, видно поняв это, несколько успокоившись, отправилась восвояси. Волчок радостно поскакал за ней. А начальство, улыбаясь сочувственно, в шутку поинтересовалось у «нового»:
- За что это они тебя так?
- Собаки чуют человека, - кто-то из рабочих ответил вместо него из толпы.
А красный и глупо улыбающийся «новый», не зная, что ответить, искал только глазами своего шофера. Но, почему-то, не мог найти...
Ну, а насмерть перепуганный водитель выказывал, тем временем, великую прыть. Сев в «Волгу», он опередил Шаху. Достав из логова пару щенят, положил их в раскрытый портфель у ног и приготовился к бою. Терять ему, как он понимал, было нечего, всю надежду он возлагал теперь на монтировку, спрятанную за спиной. Подбежав к нему, взволнованная Шаха сразу сунула голову в портфель и тут же получила убийственный удар в голову, второй удар она уже не ощущала. Ее тело забилось в судорогах, под задними лапами образовалась лужа. Череп и морда были залиты кровью. Раскрылась и оскалилась пасть.
- Ну, вот и все! – вытер пот со лба убийца. – «А щенки? – мелькнула догадка. – Подрастут, и снова проблема?!.»
Он быстро достал их, пока никого не было рядом, и, одного за другим, стал бить с размаху об асфальт, выбрасывая поочередно за забор. Шаху же за хвост оттащил к мусору, так, чтоб ее хорошо было видно. Подкатив тут же к шефу, затараторил:
- Садитесь, я покажу, я все исправил, я сделал как надо. Я убил ее.
Шеф зло посмотрел на него и, поколебавшись минуту, сел в машину. Объехав на скорости вокруг мастерских, около мусора притормозили. Шофер бросал взгляд, то на труп собаки, то на лицо шефа. Наконец, каменная физиономия расплылась в улыбке:
- Так-то на меня лаять... Сволочь!..
Затем, строго глянув на шофера, прорычал:
- Сразу надо было так сделать... Другого промаха не прощу!..
На поминках он все-таки сидел в прекрасном расположении духа...
К вечеру пошел дождь, он, как живая вода, омыл рану
на голове собаки, стал потихоньку и осторожно возвращать ее к жизни. Она не
совсем покинула ее. Ведь, умирая, Шаха думала о щенках, а не о себе. А кто
думает и переживает о других, того убить не просто. Видно мысль матери о своих
детях не могла сдаться смерти без боя. И невидимый никому бой начался. И дождь
был в этом бою на стороне жизни. Сознание Шахи то вспыхивало короткой искоркой,
то снова погружалось в темноту, Но, самое главное, сильнее забилось материнское
сердце, гоняя остатки крови по неподвижному телу. К полуночи собака стала
поскуливать, а лапы ее стали дергаться, как во сне. Еще через два часа она
подняла голову и огляделась, жалобно посвистывая носом, но ничего пока не
понимая и не помня. Утро было прохладным, но от мокрой шерсти Шахи поднимался
пар. Скуля, то и дело останавливаясь, она поползла к логову. Что-то неясное в
ее больном сознании подсказывало, что ей нужно туда. Через любую боль, любые
страдания, но обязательно надо добраться до этого места. Потратив весь остаток
своих сил, она все-таки доползла и соскользнула вниз, в который раз теряя
сознание...
Следующей ночью к ней в логово заглянул Волчок, он
тявкнул радостно, увидев, что блестят в темноте открытые глаза Шахи. Он
прибегал и днем, но Шаха этого не помнила. Голод и жажда заставили собаку
попробовать выползти наружу, у нее это получилось. Она попыталась подняться и
идти, но это вышло только на полусогнутых лапах, и то всего несколько шагов. А
дальше кружилась голова, темные пятна плыли перед глазами, и она ложилась
отдыхать до следующей попытки. Кроме физической боли еще два чувства томили ее
душу и сознание. Страх перед людьми, которые пытались убить ее, и огромная
потеря чего-то очень дорогого. Она ясно понимала, что, через боли и страх, она
обязательно должна была искать пропажу, но что или кого, пока не могла
вспомнить. Кое-как Шаха доползла до газона перед столовой, именно сюда привел
ее инстинкт. Здесь она стала находить и поедать нужную для ее организма травку.
Этот же звериный инстинкт подсказывал ей, что, только встав на ноги, она сможет
искать то, что потеряла. Миски у Волчка всегда были полными. Из одной она
напилась воды, в другой нашла кашу. Всегда сытый Волчок с радостью с ней
поделился, но постоянно мешал ей, путаясь у нее под ногами. Он почти не покидал
ее, как будто знал, что недавно чуть не потерял ее навсегда – последнюю собаку
в гараже. Каждую ночь он теперь прибегал за Шахой, словно звал ее в гости.
Ходить она стала лучше. Силы возвращались к ней. И, наконец, она вспомнила, что
потеряла, оказывается, самое дорогое – своих детей.
Если бы новые охранники не спали, то они видели бы, как каждую ночь появляется, словно привидение ниоткуда, крупная собака. И делает неверной, вихляющей походкой, несколько кругов по территории гаража, заглядывая по нескольку раз в каждый укромный его уголок...
У бывшего зама дела шли вроде бы не плохо, но и не хорошо. Люди, он заметил, разговаривают с ним неохотно и пытаются поскорее отойти, как будто от него дурно пахнет. Почему это происходит, он не мог понять. Все его нововведения встречались в штыки. Он и сам видел, что пользы от них мало. Проблем было больше и работа сложнее, чем казалось со стороны. В замах было проще и удобнее. Кресло начальника уже не радовало его. Неважное настроение усугубили и два недавних видения во сне и наяву, которые глубоко запали в его душу. Сон приснился наиглупейший, но с каким-то намеком. Во сне он, темной ночью, спасался от стаи разъяренных собак. Они загнали его на дерево, а дерево неожиданно стало медленно падать и, наконец, он свалился прямо на их мягкие, лохматые спины, и в ужасе проснулся. К чему бы это?! И еще... На днях его водитель чуть не задавил того пса, который укусил его. Собака неожиданно вылетела из кустов и чуть не угодила под колеса. Шофер еле успел притормозить.
- Хорошо, не задавили, - обрадовался возбужденный водитель, - за этого Пинчера не расплатишься, - дорогой, наверное, - собака!
- Пинчер, говоришь? – Оглянулся на убегающего пса начальник. И с сожалением покачал головой.
Это ведь точно был он, тот же блестящий ошейник и цепь. Какое-то неприятное предчувствие овладело им.
Сегодня днем он был на поминках бывшего начальника, уже пролетело девять дней со дня его смерти. В этот раз он был угрюмым и задумчивым, как и полагается на поминках, но мысли его были не о покойном. Какая-то апатия овладела его телом и душой. Он предчувствовал надвигающиеся неприятности. Было воскресенье. Родные были опять на даче, и он, не зная чем заняться, приказал отвезти его в гараж. Там отпустил своего шофера, он его тоже стал в последнее время раздражать. На территории гаража, в утепленном боксе, стояли его личные «Жигули», с ними он и решил повозиться. А еще у него была бутылка водки, выпитое на поминках и плохое настроение требовали добавить хмельного. А пить один он уже давно привык...
Шаха досконально обследовала каждую пядь гаража, но щенков так и не нашла. С людьми она старалась не встречаться, удар по голове что-то сломал в ее душе. Людям она больше не доверяла, потому что и в исчезновении щенков были виноваты тоже они. Услышав звук ворот давно не открывавшегося бокса, она решилась вылезти из логова даже днем. Его она еще не обследовала. Подходя осторожно к раскрытым воротам, она уловила неприятнй запах «того» человека. Он стоял к ней спиной и, запрокинув голову, медленно цедил из стакана водку. И вдруг ему показалось, что он услышал грозное рычанье. Мурашки побежали по его спине, он оглянулся, но никого не увидел. Хмыкнул, покачав головой, и налил себе еще. Но только пригубил стакан, снова почувствовал спиной опасность. Резко оглянулся и выронил стакан из рук. На него смотрела, грозно скаля клыки и захлебываясь от рычанья, «та самая» мертвая сука! В испуге он стал искать то, что могло бы послужить ему защитой, но, взглянув в ворота, он снова никого не увидел.
- Тварь! Сука гаражная! – выругался он, чуть не плача. – Что же это со мной?!
Взяв ломик в одну руку и нож в другую, он стал медленно красться к выходу. Осторожно выглянув наружу, он вздрогнул в испуге – мимо него пробежал Волчок. Он хотел было успокоиться и внушить себе, что видел в воротах его, но Волчок целеустремленно бежал за угол боксов, не замечая его. Как будто там его кто-то ждал.
- Может, эта проклятая прячется там? Но она же сдохла?! Боже, что за проклятье собачье надо мной?!
Подумав немного, он сел за руль «Жигулей», в машине было безопасней. Выгнал машину и потихоньку поехал туда, где скрылся Волчок. За углом он никого не обнаружил. Но зато перед кучей досок, где было логово Шахи, лежал Волчок и вилял хвостом, заглядывая куда-то вниз.
«А вдруг она там? Вернулась с того света?.. Да нет, это другая собака». – Он тронулся с места, решив сделать на машине круг, может быть за это время собака выйдет из укрытия?..
Шаха, увидев, что машина скрылась за углом, бросилась, насколько это могла израненная собака, к открытому боксу, может быть там прячут ее детенышей? Волчок, естественно, помчался за ней.
Объезжая медленно вокруг мастерских, бывший зам. пытался навести порядок в своей, совсем затуманенной голове: «Если мне не показалось, и та мертвая собака снова жива, и если она следит за мной, то явно с тем, чтобы отомстить. Да она, в конце концов, просто загрызет меня!» – от этого страшного вывода он чуть не заплакал.
Остановив машину и вяло стукнув по рулю, жалобно прогнусавил:
- Но почему меня? Не я же ее убивал...
Взяв, через некоторое время, себя в руки, он стал осторожно подъезжать к своему боксу.
- А вдруг она там? Вдруг она мне устроила засаду? Тогда... Тогда посмотрим! – обрадованно пробубнил он. Ему в голову сейчас пришла очень удачная мысль. Он прибавил скорость и со всей силой надавил на клаксон.
Услышав совсем рядом резкий звук сигнала, собаки, мешая друг другу, бросились наружу. Волчок тут же оказался под колесами. Шаха метнулась в сторону, потом в другую, каждое резкое движение невыносимой болью отдавалось в разбитой голове. Предсмертный визг Волчка буквально парализовал ее, и машина скоро настигла Шаху. Удар был так силен, что она несколько раз перевернулась, пока не ударилась головой о железные ворота крайнего бокса. В горячках вскочила и, все-таки, успела скрыться, жалобно скуля, за спасительным углом.
Погоню пришлось прекратить. Бывший зам. снова ударил по рулю, но на этот раз со всей силой, от переполнявшей его досады и злобы. В погоне за проклятой сукой он поцарапал весь левый бок своих «Жигулей». Но не это взбесило его, а то, что она снова от него ушла. И теперь снова ему будет грозить опасность. Глянув в салонное зеркальце, он вдруг увидел, как к задавленному им Волчку бегут работяги. Четыре человека. Они, наверное, видели всю его странную охоту на собак. Ему страшно захотелось выехать из этого проклятого гаража, выехать, и больше никогда не возвращаться.
«С понедельника начну подыскивать себе новое место», - решил он.
Кое-как Шаха доплелась до своего убежища. Теперь она уже точно знала, что на этот раз ей не выжить. Силы и сознание быстро покидали ее вместе с хлеставшей из головы кровью. Она хотела уже было забиться поглубже в логово, чтобы там тихо расстаться с жизнью, как вдруг случилось чудо! Она разглядела под забором своего щенка. Шатаясь, Шаха подошла к нему, на ее измученной морде появилось подобие улыбки: «Наконец, наконец-то я нашла тебя, пусть один, но все же уцелел. Люди убили зачем-то всю нашу стаю, но, может быть, пощадят хоть тебя?»
Она тихонько взяла его зубами и осторожно сползла с ним в логово. Прижала его к своему животу и ей стало хорошо и покойно от того, что щенок сосал молоко с большим аппетитом. Теперь оно все принадлежало ему. Перед ее закрытыми глазами замелькало множество теплых комочков, десятки ее щенят. Она впервые вспомнила их всех – кому дала жизнь. Потом она вдруг, тоже впервые, ощутила на мгновение настоящее блаженство. Всей своей сущностью, душой и телом, радостное, прекрасное и самое приятное неземное ощущение. Такое мгновение всегда является ненадолго, перед наступающей смертью...
Ее измученное тело вскоре застыло навечно в позе кормящей матери. А около ее остывающего живота остался лежать сиротливо и неподвижно ее «щенок», - лоскуток грязной промасленной ветоши, которая повсюду валялась в гараже...
Но с собакой зам. решил покончить именно сегодня, раз и навсегда. Он поехал домой к участковому, своему хорошему знакомому. И, вкратце объяснив ситуацию, повез его в гараж.
К логову Шахи участковый крался осторожно и один. Пистолет был снят с предохранителя и взведен. Ведь дело не шуточное, собака, как объяснили, - бешеная. Вдруг успеет укусить, потом сорок уколов в лучшем случае, а в худшем, и ноги можно протянуть. Осторожно заглянув под доски и увидев темное пятно он, не мешкая, выстрелил, потом еще один раз, для контроля. В ответ - ни звука. Когда же сбросил несколько досок и обнаружил, что собака мертва, с облегчением вытер со лба пот.
- Готова! – крикнул он. – Иди, посмотри.
- Да ну ее, еще заразишься, - проворчал бывший зам., не вылезая из машины...
Водку они допивали в боксе, с чувством выполненного долга.
- Да, развелось этих бешеных! – жуя колбасу, удивлялся участковый. – На днях на нашего милиционера Доберман бросился здоровущий, - тоже бешеный оказался, пристрелил он его, но теперь, бедняга, на уколы ходит. С бешенством же шутки плохи.
Перед глазами бывшего зама мелькнул черным призраком укусивший его пес, но он спокойно продолжал пить и закусывать, потому что точно помнил, что водитель назвал того пса Пинчером.
- Умоляю тебя, - попросил он, - давай о собаках больше ни слова...
На сорок дней к покойному начальнику бывший зам. поехать не смог, потому что очень плохо почувствовал себя...