Антон ГОЛИК

КРЕСТ и НЕЧИСТЬ

Роман

Мистика – приключения

КНИГА ПЕРВАЯ

 

 

Роман «Нечисть» в трех книгах написан на основе русского фольклора, одобрен иереем Русской Православной церкви, рассчитан широкий круг читателей.

От автора

 

Мистика снова в моде. Она переживает бум. Газетчики, телевизионщики, писатели и труженики киноиндустрии оголтело и с упоением смакуют тему тонкого мира. По невежеству и делитанству своему, они смело ступают на сколь любопытную для человека,   столь же и опасную стезю. Думая о деньгах, известности и славе, (только не о безопасности своей души и душах потребителей их продукции), горе-писаки киношники, сами ни во что не верящие, не обремененные религиозными канонами, сочиняют свой собственный «доморощенный» мистический мир. Населяют его демонами и божками собственного розлива. Наделяют этих сущностей абсолютно высосанными из пальца происхождением, свойствами и устремлениями. Подобные ХУДОжники по собственной прихоти произвольно «кромсают» наш мир на части, деля на сферы влияния между эфемерными светлыми и черными силами, где «светлые» - не такие уж и светлые, и «темные» - не столь уж и темные. И получается у них, что и те, и другие в общем-то какие-то сероватые, и разница между ними не велика. Раз так – к кому примкнуть, и куда податься человеку? Ведь, как правило, авторы подобных произведений ни слова в них не говорят об истинной природе бесов и ангелов, и тем более Боге! – Создателе всего мира, в том числе и тонкого. Потому и становится понятным, что не могут они подсказать как избежать столкновения с нечистью, как противостоять ей, и как спастись…

Эти заблудшие в творческой гордыне овцы (а иногда и вовсе не заблудшие козлы) создают порой не осознавая (а часто и умышленно) альтернативу проверенным многовековой историей традиционным христианским воззрениям на тонкий мир духов. Авторы мистического течения в современном искусстве, часто являются ни кем иными, как провокаторами, уводящими за собой слабо ориентирующихся в духовных вопросах и еще не твердо стоящих на позициях веры людей, не куда-нибудь, а прямиком в ад! Господа мистификаторы (иначе их не назовешь) очень часто вспоминают в своих произведениях диавола,  наделяя его даже привлекательными качествами, но очень редко поминают Христа и Святого Духа, или поминают Его так, что иначе как богохульством это не назовешь…

А потому, дорогой читатель, ты должен как можно скорее определиться – с кем ты? Ведь ставки слишком высоки! Никто не знает, когда пробьет твой последний час. Ты должен сам решить какую брать в руки книгу? Какой смотреть фильм? Какие слушать песни? Прежде чем начать писать этот роман «Крест и нечисть», я, человек Православный, прежде получил благословение у протоиерея Николая Агафонова. Потом, когда рукопись была готова и прочитана иереем Гусельниковым, я получил от них благословение и на издание этого труда. Работая над книгой я ставил задачу не над тем, чтобы напомнить читателю о ярких представителях русского народного фольклора, а наоборот предостеречь, что русалки и лешие являются не только героями сказок. Нечисть появилась гораздо раньше рода человеческого – когда сатана с примкнувшими к нему ангелами восстал против Бога, проиграл бой на Небесах, и был низвергнут Архангелом Михаилом из тонкого мира в мир видимый, где и стала полем битвы бесценная человеческая душа. Как на любой войне бывают предатели, так и в этой есть ведьмы и колдуны, которые теперь совершенно не стесняясь заявляют на весь мир что они экстрасенсы, целители и предсказатели… И демоны, подвластные им, на столько близко рядом с нами, что это и представить сложно! Они поселяются в самом человеке. Они могут предстать перед нами и лешим, и домовым,  а в угоду времени и моде «барабашкой», инопланетянином, а то и в образе самого Иисуса Христа! Из опыта Святых Отцов нашей Церкви  известны и такие случаи… А потому нет большей глупости, чем заигрывать с нечистой силой, вызывать души умерших, и дружить с домовым. Обхитрить нечисть, и получить какую-то пользу для себя без ущерба для своей Души невозможно! Люди, будьте бдительны! "ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ, НЕ ВСЯКОМУ ДУХУ ВЕРЬТЕ,

НО ИСПЫТЫВАЙТЕ ДУХОВ, ОТ БОГА ЛИ ОНИ, ПОТОМУ ЧТО

МНОГО ЛЖЕПРОРОКОВ ПОЯВИЛОСЬ В МИРЕ" (1 ИН. 4,1)

 Главная идея в моей книге заключается в том, что человек крещеный, Православный и Воцерковленный  надежно защищен от нападок нечистой силы.

Даже если на то будет особое Божье попущение, и человек столкнется с кознями врага рода человеческого - то Святая и Апостольская Церковь всегда покажет путь ко спасению его бессмертной и бесценной Души – сосуда Духа Божьего…

Обо всем  этом я и пытался изложить в своем произведении в нескучной, художественно-приключенческой форме. Надеюсь, братья и сестры, что чтение сей книги будет для Вас сколь увлекательно, столь и полезно.

И последнее, дорогой читатель! Прежде чем ты погрузишься в чтение этой книги, убедись: на месте ли твой нательный крест? Я настоятельно рекомендую читать подобные произведения с крестом на шее, и прежде помолясь… Людям же очень впечатлительным лучше и вовсе отложить эту книгу.

С любовью и уважением к Вам – автор.

 

 

 

Часть первая

 

«БОГООТСТУПНИК»

 

 

ГЛАВА 1

На краю села, у трактира, дремала черная кляча, запряженная в сани с утепленным возком. На козлах, бурча что-то под нос, кутался, поеживаясь, в видавший виды тулуп, возница. Похолодало к вечеру и завьюжило. Снег лежал на спине лошади, на крыше возка и на плечах Пантелеймона. Пятидесятилетний ямщик этот высок ростом и худ. Длинное лицо его с жидкой бороденкой не очень умно и всегда, почему-то, напугано. Пантелеймон искоса и недовольно поглядывал в сторону трактира, из которого слышались пьяные веселые вопли и нехитрая музыка. В освещенных окнах мелькали шустрые тени. А из трубы весело вылетали вместе с дымом легкие, алые искры. Нет-нет, да и приносил ветерок от заведения сытный и вкусный дух. От этого извозчику становилось еще неуютнее. Он, в который раз, вздрогнул всем телом и, шмыгнув носом, слегка потянул вожжи, чтоб разбудить коня, и заговорил с ним, по старой привычке:

- Слышь, Черныш? Я говорю – пост на дворе, а эти нехристи все не упьются! И жрут ведь, небось, одно скоромное. Правильно говорят: «Купцы Бога не боятся». Заехали отобедать, а уж скоро – вечерять. А гнали нас с тобой как?! Спешили... называется. Тьфу!.. А может, даст Бог, и... заночуют тут?.. Аль в ночь погонют? Ты, как думаешь?..

Черныш махнул резко хвостом и запрядал ушами. Расценив это, как согласие с ним, возница со вздохом продолжил:

- Вот и я так же кумекаю. Погонют, как пить дать, погонют. Когда нам с тобой везло-то?

В подтверждение его слов хлопнула трактирная дверь. Черныш и Пантелеймон повернули головы к заведению, из которого, шустро перебирая ногами, засеменил в их сторону, с тяжелыми баулами, один из их ездоков – шутник и весельчак Василий – тридцатилетний приказчик купца Ивана Арсеньича, нанявшего Пантелеймона. Он сам открыл возок и, определяя туда поклажу, весело крикнул:

- Ну че, служивые, скрючились? Аль замерзли?!

- Да нам че? – ворчливо отвечал Пантелеймон. – Мы с Чернышом – русские, к холоду привышные.

- Вон че, - усмехнулся Василий, подойдя к вознице и пряча за спиной штоф со стаканом. – А я хотел было попотчевать вас винцом казенным в дорожку, для сугреву и поднятью духа.

- А что ж?! – оживился сразу Пантелеймон и заерзал нетерпеливо на облучке. – Это мы с превеликим даже удовольствицем.

- Да ну?! – улыбнулся Василий. – Прям с превеликим?

- Ага! – глотая слюну, подтвердил ямщик. – Чернышу-то, конечно, не надобно. Че на скота такое добро переводить? А я бы принял чарочку, а то кашель че-то стал горло саднить. – И тут же притворно закашлял и зашмыгал носом. – Не заболеть бы в дороге. А мне ведь вас, с Иваном Арсеньичем, до места еще доставить надобно.

- Ну и хитер ты однако, борода, - рассмеялся Василий и налил полный стакан водки. – Держи, от Ивана Арсеньича. Хотя... – вдруг отдернул он угощение от уже готовившегося принять его ямщика. – Погоди-ка, брат. Так ведь пост же?!. А ты насчет кабака что-то давеча ворчал.

- Так ведь это... – облизываясь, стал оправдываться Пантелеймон. – Того... Жидкостью пост не испортить. Так и наш поп говорит.

- А-а-а, тогда конечно, - с серьезной миной протянул стакан ямщику Василий. – И глядя, как тот шутливо заглатывает его содержимое, с улыбкой произнес. – Батюшка ваш видать не промах!

- Благодарствуйте, - вытирая рот рукавом, возвратил стакан Пантелеймон. – Дай Бог здоровья тебе, Василий, и Ивану Арсеньичу многие лета!

- На здоровьице, - пожелал Василий, унося водку в возок.

Пантелеймон же, передернув плечами, с удовольствием крякнул и похлопал себя рукавицей по животу.

- У-у-у! Как зажгло внутрях! По кишочкам, по жилкам винцо побежало! Вишь, Черныш? И нам кое-что обрыбилось! – дернув опять слегка вожжи, поделился радостью с конем Пантелеймон. На что Черныш, повернув к хозяину голову, вдруг грубым человечьим голосом ответил: «Так это тебе, борода, обрыбилось! А мне-то – ни хрена!»

- Мать честная?! – закрестился испуганно Пантелеймон. – Первый раз вижу, чтоб скотина разговаривала...

- И я тоже! Ха-ха-ха! – раздался сзади него довольный хохот Василия. Оказывается это он, верный себе, обошел возок с другой стороны и разыграл возницу.

- Не то время для шуток ты выбрал, Василий, - с укоризной и обидой проворчал Пантелеймон. – Последние дни перед Рождеством не для смеху православным дадены.

- Да ну?! А для чего ж, Пантелеймон? Ну-ка расскажи, - принимая в тон ямщику серьезное выражение лица, поинтересовался Василий.

- Ну... Чтоб держал себя человек в строгости... Дома сидел больше да молился, а не шлындал по свету и шутки отшучивал, - назидательно пояснил ямщик.

- Так мы же домой и едем, борода.

- Так-то оно и так, да время вы с Иван Арсеньичем выбрали для дороги не больно хорошее. Погляди-ка вокруг, ветер волчки со снега гоняет: к хорошей пурге это и, похоже, не на один день. А ночь в дороге нас застанет, нам не то, что до вашего села, до первой бы дорожной станции добраться. Отговорил бы ты хозяина, Василий. Ехать ведь лесными оврагами, а об оврагах сих слава нехорошая спокон веку!

- Да ну?! – сделал испуганное лицо Василий.

- Да! Перед Рождеством да Пасхой особливо, мужики здешние сказывают, нечистая тут балует.

- Во как?! И как же балует она? – еще больше как бы испугался Василий.

- И свистит, и воет! – делая жуткое лицо, пояснил ямщик. – С дороги уводит! И людишки пропадают бесследно... Ни коня, ни возу потом... как говорится...

Хлопнула опять дверь трактира. И уже трое повернули головы в ее сторону: Василий, Пантелеймон и Черныш, и увидели они, как кабацкие служки выводят под руки, в шубе нараспах и шапке набекрень, пьяного Ивана Арсеньича. У одного из прислуги, под мышкой, большой меховой рулон. Плотный и невысокий купец, еле шевеля ослабевшими ногами, пытался напевать непослушным языком «Барыню», но вдруг остановился и строго крикнул на сопровождающих:

- Шкура где?! Шкура где, иродовы слуги?!

- Здесь-здесь, Иван Арсеньич, - показал служка рулон. – Не извольте беспокоиться, все в цельности и сохранности.

- Смотрите у меня! – погрозил пьяный кулаком. - Если я на ней хоть малую... Хоть такусенькую плешь найду! Я вас!..

- Так мы тут при чем, отец родной?! – возразил другой служка. - То ж вам хозяин продал.

- Ну, так Кацу свому передайте! А то содрал с меня, понимаешь, три шкуры за эту шкуру! Вот... шкура!.. – снова погрозил купец кулаком, но уже в сторону кабака. - И водка у него не пьяная совсем! Разбавляете вы ее, что ли?

- Ну, вот и хозяина ведут. Не пришлось мне твоих баек послушать, Пантелеймон. Смотри, ему пьяному че поперек не скажи. Такой он, норовит все наоборот сделать! – предупредил возницу Василий и пошел помогать усаживать хозяина в возок. Ямщик же только вздохнул на его слова, а за ним тяжело вздохнул и мерин...

Немного не доходя до возка, купец освободился от своих подручных и с удивленьем стал таращится на неказистый возок, на Черныша и ямщика. А затем удивил и других вопросом:

- Не понял, Васька? А где ж тройка?!

- Какая тройка, Иван Арсеньич? – переспросил весело приказчик.

- А на которой мы сюда прикатили?

- Так на тройке мы до «Соснового» только ехали, а сюда уже на этом мерине добирались.

Купец, пошатываясь, подошел к коню и брезгливо осмотрел сначала его, а потом и извозчика.

- Эт че ж, Васька? Мы и в «Светлогорское» свое, вот так вот, и возвернемся?!

- Так ведь подрядились уже, Иван Арсеньич.

- Это я спьяну наверное, Васька, сдуру. Тверезый бы я на такой позор никак не пошел... – и, уже идя к возку, добавил. – Че?! И ямщик нас сюды этот вёз?

- Этот-этот, Иван Арсеньич. Пантелеймоном звать. Вспомнили?

Уже залезая в возок, купец по-пьяному громко шепнул парню:

- Че-то взгляд мне у него, Васька, не ндравится. Не зарезал бы он нас дорогой.

Служки подобострастно кланялись перед готовой закрыться дверцей возка, все еще не теряя надежды на чаевые:

- В добрый путь, Иван Арсеньич! Заезжайте еще!

- В вашу дыру?! Еще чего?! Эй! Трогай, козья борода! Пошел! – рявкнул купец и сильно хлопнул дверцей.

Пантелеймон, перекрестясь, не шибко стегнул по спине мерина, и подбодрил старого окриком:

- Но! Но, Чернышок! С Богом! По-е-ха-ли!..

Заскрипев полозьями, возок лениво покатил к близлежащему лесу, а служки, не солоно хлебавши, побежали с холода обратно в теплый и шумный трактир, где пьют, гуляют и поют, где звенит деньга и всегда есть надежда на щедрую спьяна руку...

ГЛАВА 2

В возке тоже тепло и уютно, он плавно покачивался на мягком снегу, располагая к дреме. На маленьком столике, внутри его, горела за стеклом новая высокая свеча, бросающая причудливые блики на лица седоков от каждого покачивания саней. От нее светлее и даже теплее в возке. Василий и его хозяин расположились на лавочках напротив друг друга, разделенные маленьким столиком. Купца морила дрема, и он, раз за разом, сладко позевывал, моргая тяжелыми ресницами. Зевнув в очередной раз, не выдержал:

- Василий, накрой-ка меня шкурой. В сон клонит.

- Медвежьей? Что купили?

- А какой же? Пусть деньги отрабатывает, что я отдал за нее.

Василий развернул медвежью шкуру с оскаленной мордой и когтистыми лапами, и, накрывая хозяина, спросил:

- А башку его куды пристроить, Иван Арсеньич? В ноги, что ль?

- А хвост мне в морду сунешь нюхать, так?! – возмутился купец. - Сюды, на плечо давай. Не загрызет, чай мертвый? А?! Ха-ха!..

- Да уж конечно, - подхватил пьяный смех хозяина и Василий.

И кажется, что пламя свечи тоже сейчас, мелко задрожав, беззвучно смеялось вместе с людьми...

А мерин Пантелеймона  все бежал и бежал привычной трусцой, то преодолевая подъемы, то сбегая с горки, незаметно ввезя возок в уже сгустившиеся сумерки, все дальше в чрево темнеющего леса, в котором все сильнее разгуливалась вьюга, крутя с посвистом снег и качая высокие голые деревья. К полуночи же пурга бушевала вовсю...

ГЛАВА 3

Толстая свеча в возке догорала. Бесформенный нагар наплыл вокруг нее. Посапывал и давно уснувший Василий, продолжал храпеть громко и смачно купец, под обнявшей его медвежьей шкурой. Черныш уже не так резво бежал, то и дело переходя на шаг...

- Че-то долго мы сегодня едем, - не то с собой, не то опять с конем заговорил Пантелеймон. – Я чаял, уж за этим бугром «Овражья яма» покажется... Скорей бы уж. На постоялом дворе накормят, там тепло, там люди, а здесь...

Не успел он договорить, как где-то вдалеке, в чаще леса, раздался похожий на волчий, одинокий и жуткий вой. Черныш недовольно всхрапнул и запрядал ушами.

- Ты тоже слыхал, Чернышок?! – испуганно спросил коня Пантелеймон и, раскрыв одно ухо из-под шапки, стал прислушиваться. Но воя больше не последовало.

Зато, только стоило ямщику закрыть замерзающее ухо и сказать коню обыденно: «Показалось видать нам обоим, Черныш», - как вой снова повторился. На этот раз ближе и громче. Черныш даже заржал жалобно и тонко, видно тоже насмерть перепугавшись, и потянул возок быстрее. «Матерь Божья. Пресвятая Богородица, - закрестился в испуге ямщик. – Что ж это такое делается?! Отче Наш, иже еси на Небеси...» Вскоре вой опять повторился, и уже совсем рядом. Не успел Пантелеймон дочитать молитву, как пугающий «некто» взвыл уже впереди на дороге! Конь захрапел и встал, мотая нервно головой и гремя удилами. «Пресвятые Угодники...» - слезно взмолился извозчик, пытаясь разглядеть невидимого врага впереди. Когда же ему показалось, что из темноты на него сверкнули злобно чьи-то кровожадно-красные огоньки глаз, он соскочил со своего места и, открыв настежь дверцу возка, дико заорал:

- Там! Там! Вставайте, люди добрые! Там воют! Там светют!

- Васька, кто это? – послышался изнутри сонный голос купца.

- Пантелеймон это – ямщик наш, Иван Арсеньич, - безразлично зевая, пояснил Василий.

- А че ему надо?!

- Не знай.

- Так ведь там! – делая круглые глаза, пытался напугать пассажиров Пантелеймон. – Нечистая!..

- Дверь-то закрой! Тепло выстудишь. Выдем счас! – уже раздраженно крикнул купец.

Пантелеймон хлопнул в сердцах дверцей возка, вскочил на козлы и, стоя, стал всматриваться вперед. Конь раздувал широко ноздри и взволнованно всхрапывал. Наконец из возка поочередно выпрыгнули, с накинутыми на плечи шубами, оба ездока.

- Где выли?! – грозно спросил проспавшийся купец.

- Там, - махнул рукавицей Пантелеймон.

- А-а, - понятливо отозвался купец и встал в ту сторону, чтоб справить «малую нужду». Рядом, посмеиваясь, пристроился и приказчик.

- А потом чьи-то глазища как засветятся красным! Не оборотень ли это? А, православные?! – продолжал стращать толстокожих попутчиков ямщик.

- Че подглядываешь? – зевая, огорошил его купец.

- Больно надо, - обидчиво отозвался возница и, отвернувшись, стал горячо объяснять. – Вот не верите вы мне, что место это худое, а зря!..

- «Волка бояться – в лес не соваться», Пантелеймон. Ты ж, бывалый ямщик. Аль не так? – спросил, как всегда улыбаясь, подошедший к вознице Василий.

- Волка-то я не больно боюсь, - опрадывался извозчик. – Но они-то друг дружке воем отвечают, а оборотню – никогда. Боятся они оборотня до страсти, и со своими его не путают. Этот как раз в одиночку воет. И глаза у волков зеленым светют, а не красным. Бывали случаи, когда оборотень в возок заскакивал, сонным путникам глотки рвал и тихо уходил. А возница, ничего не зная, дальше уж мертвецов вёз!

- О как?! А что же счас никто не воет? А, Пантелеймон? – резонно спросил приказчик, озираясь по сторонам и поправляя на плечах шубу.

- А ты не спеши за хозяином своим в возок, постой со мной немного, Василий, и услышишь.

- Я б подождал, да вот Иван Арсеньич ждать не любит. Езжай от греха. С похмелья он зело суров бывает, может и в зубы кулаком заехать.

Сказав это, приказчик запрыгнул в возок и хлопнул дверцей. Проводив его взглядом, Пантелеймон влез на козлы, но трогаться не спешил, а продолжал ворчать:

- В зубы-то кулаком мы привышные. Эт что? А вот зубами по глотке – это похужее будет. Вы-то в возке закрылись, вам трын-трава. А я весь на виду торчу тут, словно чирей...

Он повернул от дверцы возка голову и вдруг встретился, нос к носу, с оскаленной звериной мордой! Которая еще и «взорвалась» со страшным ревом. Возница свалился в снег, тут же вскочил с диким воплем, не помня себя, влетел в возок. Держа дверцу изнутри, завопил громче чудища:

- Ратуйте, люди добрые! Спасите, православные! Оборотень! Оборотень!..

С улицы же послышался сначала стук в дверцу, а потом и долгий хохот Ивана Арсеньича, так удачно разыгравшего возницу со своей медвежьей шкурой.

- А-ха-ха! Ну, насмешил! Ну уморил, заячья кровь! Ну и дурак! Ха-ха-ха! Ха-ха! Открывай давай, замерз я уже!

- Открывай-открывай, Пантелеймон, - повторил за хозяином и вдоволь насмеявшийся Василий. – Аль не понял еще ничего?

Но видя, что обалдевший возница не собирается этого делать, отстранил его от дверцы и сам открыл. Придя в себя, Пантелеймон нехотя вылез из возка и больше с подозрением, чем с обидой, взирал на купца и его страшную шкуру.

- Че? Обложался, борода козья? – продолжал посмеиваться купец, залезая в возок. – Будешь знать, как добрых людей стращать! Ха-ха-ха!

- Веселые вы люди, как я посмотрю, - с обидой в голосе проворчал Пантелеймон. – Все шутить изволите и не верите ни во что. А я за свой ямской век и впрямь всякого лиха на дорогах повидал. И не трус я вовсе! Просто – осторожный. У беды на человека и так завсегда пасть раскрыта, да только зачем ему самому-то в нее лезть? – посмотрел на обоих с укором, и побрел на свое ямщицкое место.

Выглянув из возка, Василий крикнул ему вслед:

- Пантелеймон! Иван Арсеньич интересуются, скоро ль «Светлогорское»?

- Да вы что, отцы родные?! – возмутился обернулся извозчик. – Аль не видите, что вокруг творится?! Ветер встречь! Снег нам в харю с конем будто лопатой кидает! До «Овражьей ямы» скоро добраться, и то б, Слава Богу!

Закрыв дверцу возка, Василий беспристрастно сообщил хозяину:

- «Овражью яму» еще не миновали, Иван Арсеньич. Полпути всего-то и проехали.

- Чиво-чиво?! – возмущенно переспросил тот.

- Да ничего, Иван Арсеньич. Зато гостиница Луки Фомича чаю скоро, там на кроватях ноги хоть вытянуть можно будет.

- И горячего поесть, - несколько успокоившись, согласился хозяин. - Я ведь у Каца вчера больше пил, чем жрал.

- А «Светлогорское» не убежит от нас, Арсеньич. Жёнки свои успеют еще надоесть, - весело пошутил Василий.

- Эт точно, - согласился, посмеиваясь, и купец. - Наливай тогда, Васька! Для аппетиту, раз станция недалече.

ГЛАВА 4

Черныш довольно резво побежал после небольшой передышки, видно чуял близкое жилье. Пантелеймон же, устав с опаской крутить головой по сторонам и прислушиваться, снова заворчал:

- Смелые люди - эти купцы, как я погляжу... Да и че им? Водочку, небось, кушают в тепле, салом с чесночком закусывают, да барыш в уме подсчитывают. Ниче дурное им в голову и нейдет. Забывает человек, когда хорошо ему, что дьявол не спит никогда, а рыщет, аки лев, кого пожрать... М-да... А в возке-то у них скусно все-таки пахнет! – со вздохом сожаления и зависти заключил возница, и, на этот раз уже чувствительно, перетянул мерина кнутом...

В возке же Иван Арсеньич, крякнув, поставил на столик только что опорожненную рюмку и, положив на кусочек хлеба ломтик сала, закусывал, аппетитно хрустя вприкуску долькой лука. Глянув на почти совсем оплавленную свечу, скомандовал приказчику, тоже что-то жующему, и, как всегда, с несходящей с лица улыбкой и блестящими, то ли от огня, то ли от водки, глазами:

- Свечку, Васька, смени, а то загаснет вот-вот.

- Сей момент, сделаем, - с готовностью ответил Василий, и, слазив в баул, заменил огарок.

- Сколь езжу по делам торговым, а такого дурня еще не встречал. – Ухмыльнулся в бороду купец. - Где ты только отыскал этого горе-ямщика, Василий?

- Так ведь с дураками веселей, - отвечал бодро приказчик. – Да и наняли вы его сами, Иван Арсеньич.

-Как так?! – удивился купец. – А что ж, других там больше не было?

- Да как жеж не было? Полно. Да вы именно на него глаз положили, вернее не на Пантелеймона даже, а на мерина его.

- Да ну? Неужель правда? Расскажи-ка, Василий, вместе посмеемся, как это меня угораздило? Ха-ха!

- Ну, как в трактире-то сосновском пили-ели, - начал рассказывать приказчик, - вы, Иван Арсеньич, в нужник по понятным делам отлучились... Да что-то надолго, я уж заволновался, на крыльцо вышел. Глядь... А вы на дворе этого мерина-Черныша за голову обнимаете и в губы целуете. Я к вам скорей, пока никто не видал.

- В губы... целую?! Ха-ха, - переспросил купец. – Мерина?! Неужто правда?

- Вот те крест, благодетель наш!

- Да-да... с чего бы это? Ха-ха-ха – расхохотался, дрожа всем телом и заикаясь, купец.

- Да вот с этого, наверное... – тоже смеясь, постучал ножом по штофу Василий.

- Дальше. Дальше сказывай. Ха-ха!

- Целуете и причитаете. Мол, брата вашего покойного – Гришу, он вам напоминает. Царство ему Небесное...

- Царство ему Небесное... – перекрестился и хозяин. – Так потому, наверное... Ха-ха. Что Гриша такой же худой завсегда был, да черный, как цыган! Ха-ха!

- Наверное, - улыбаясь, отвечал Василий. – Ну и Пантелеймон, тут как тут оказался. Вы его и подрядили.

- И много я пообещал ему? – уже озабоченно спросил купец.

- Да нет. Деньги-то вы и во хмелю хорошо считаете, Иван Арсеньич.

- Эт ты точно подметил, иначе нашему брату нельзя. Купец хоть во сне, иль пьяный, а должон деньгам цену знать. Смотри только... дома!.. – уже строго предупредил хозяин, показав волосатый кулак, - эту историю про меня кому не расскажи! Чего только не учудишь по пьяному делу... Ну, а с другой стороны, как не выпить нам, Васька, было, когда мы такое выгодное дельце обстряпали? А?!

- За этакую удачу, Иван Арсеньич, не грех и с недельку погулять, - поддакнул приказчик.

- Ну, недельку не недельку, Василий, а уж дорогу-то скоротать водочкой мы имеем право. Наливай-ка, раз вспомнили опять про нее. Только вот этот оболдуй, - кивнул он вперед, - все время хочет нам праздник душевный испортить.

- Так надо его проучить! Я так понимаю, Иван Арсеньич?

- Вот именно, - согласился хозяин и, опрокинув свою стопку, сморщившись и занюхав хлебом, спросил: - Так как он там стращал? Оборотнем?.. Заскакивает мол тихо и, значит, глотки седокам рвет?

- Ага! – подмигнул Василий.

- Угу! – подняв палец, заговорщицки подмигнул и купец...

Пантелеймон же, сидя на козлах и не ведая о замышляемых кознях против него, продолжал разговаривать с конем, пугая себя и скотину:

- Слышь, Чернышко?.. Чаю, нечистая нас уже давно по лесу водит. Постоялого двора-то, все нет... А-а... Может мы сами где-то не там свернули? И так, и так худо, Черныш. Однако, если купец отмутузит за недосмотр, это заживет конечно. А вот если нечистая к сему руку приложила, так это, Чернышок, верная погибель тогда! И косточек наших не найдут. Не приведи, Господь, - но не успел он перекреститься, как впереди послышался далекий собачий лай. – Ты слыхал, Чернышко?! – радостно воскликнул ямщик. – Собака! Эт значит жилье человечье рядом! Станция близко!

Он снял на радостях шапку, но, вместо ожидаемого собачьего лая впереди, сзади опять раздался леденящий душу вой!

- Тьфу! – в сердцах плюнул назад возница. – Опять привязался, душегуб! – Он вскочил на козлы во весь рост и, уже со всей силы, стал хлестать кнутом мерина. – А ну давай, скотинка! Не подведи! Недалече уж наше спасение!

Снова повторился лай собаки впереди, и снова ответил ему страшный вой сзади, и кажется... совсем уже близко...

ГЛАВА 5

А в это время на постоялом дворе, к которому с таким усердием гнал своего коня Пантелеймон, жизнь шла своим чередом.

В просторной горнице двухэтажной деревянной гостиницы жарко трещали поленья в большой открытой печи, навроде камина. Посреди зала на второй этаж поднималась лестница с перилами. Этот этаж был для отдыха господ, застигнутых в дороге непогодой. На первом же этаже располагались обеденные столы, за которыми, согласно происхождению, сидели и господа, и люд простой. Кто коротал ночь разговорами перед свечой да миской сьестного, а кто спал на расставленных для этого вдоль стен лавках.

Меж столов изредка появлялись служки в безрукавках, с подносами, выполняя поручения заезжих. Рядом с лестницей, напротив входной двери, выступал торцем к ней длинный стол. За ним сидели сейчас ямщики, за много лет извозу хорошо знавшие друг друга. С одного торца – лицом к двери – восседал самый старший по возрасту, седой как лунь, но статный и крепкий старик, в накинутом на плечи тулупчике, – Никита Степанович. По его правую руку – невысокий широкоплечий мужик лет сорока, брат Пантелеймона – Афанасий. Спиной к двери, крутолобый, степенный шестидесятилетний ямщик – Григорий. По его правую руку расположился веселый и подвижный Федька, с усиками, двадцати с небольшим лет. Рядом с Федором – тридцатилетний монах-расстрига с длинными волосами и редкой бородкой – Яков. Ближе к печи, за столиком, расположились два иностранца в штатском – француз и немец. С ними – русский офицер: за бутылкой привезенного с собой вина вели они беседу то по-французски, то на русском языке. Не смотря на ночь, из-за вьюги во дворе один из служек то и дело отгребал снег от ворот, к которым, звеня бубенцами, катила с другой стороны шикарная тройка попадьи. Собака давно учуяла подъезжающих гостей и подняла лай. Эту-то собаку и услыхал Пантелеймон.

- Э-гей! Хозяева! Отворяйте поадье! – задорно крикнул ямщик тройки, в предвкушении скорого отдыха. Насилу добрались с матушкой. Слава Богу!

Служка же, не спеша, сначала поставил к сараю лопату, погладил пса, а потом уж, нехотя, поплелся к воротам, ворча на ходу:

- Как прорвало вас нынче. Тьфу ты! Едут и едут... Едут и едут...

ГЛАВА 6

Пантелеймон, погоняющий коня все еще в лесу, оглянувшись в очередной раз назад, заметил, что дверца у возка настежь открыта и мотается туда-сюда, будто внутри и нет никого, чтоб прикрыть ее.

- Гляди-ка, Черныш! – крикнул он коню со смятеньем в голосе. – Господам нашим жарко стало, что ли? Али спят так, что ниче не чуют?! Оторвет ведь дверку на ухабине какой!

Словно услышав слова его, дверка вдруг с необычайной силой и шумом захлопнулась! Ямщик аж вздрогнул и снова оглянулся. В возке что-то загрохотало и даже зашатало его, будто внутри велась борьба! Послышались приглушенные вопли человеческие и рычанье звериное, которые возница тут же в ужасе заглушил своим собственным криком. Больше не оглядываясь, он стал безжалостно стегать коня, понукая его к такому бегу, на который тот и в лучшие-то годы не был способен. Но, от диких воплей своего хозяина, Черныш поднатужился и вскоре вынес возок из лесу. И показалось впереди, наконец, спасительное жилище человеческое, в виде дорожной гостиницы, обнесенной забором, со стороны которой, навстречу возку Пантелеймона, уже безостановочно несся собачий лай, но ни сам возница, ни его конь этого не слышали. Ибо все заглушал истошный крик Пантелеймона:

- Оборотень! Оборотень! Спасите, люди добрые! – видя уже, как во двор запускают тройку, кричал он, заглушая и собаку, и вьюгу. – Воротá! Воротá не за-крой-те! Мы тута ужо! Мы едем!..

Наконец, перепуганный и загнанный «вусмерть», Черныш буквально внес возок во двор станции. Пантелеймон, бросив вожжи и оставив на произвол судьбы свою упряжку, влетел в гостиницу, пугая всех истошным криком:

- Оборотень! Оборотень! Спасайся, кто может!..

Вдобавок, он сшиб с ног еще и служку с подносом, и спешно закрыл изнутри дверь, всунув в ее скобы накладную доску.

- Да никак это Пантелеймон?.. – приглядевшись к орущему, предположил из-за стола ямщиков Григорий.

- Точно - он! Брательник! – заключил уверенно Афанасий и, встав, поспешил к Пантелеймону, вопрошая на ходу: – Ты че, брат? Зачем шум поднял?

- Оборотень! Не впускайте! – продолжал орать ямщик, навалившись еще и плечом на дверь.

- Что такое тут?! – властно крикнул показавшийся на лестнице хозяин гостиницы: невысокого роста, лет шестидесяти, с благообразной бородкой – Лука Фомич. На плечах его был накинут полушубок, в руках свеча, в глазах тревога.

- Да вот, - отвечал служка, показывая обеими руками на Пантелеймона, - заскочил тут, понимаешь... Наскандалил... Дверь не велит открывать...

А в ту уже настойчиво стучали. Военный, напряженно вглядываясь в заходившую на петлях дверь, на всякий случай вынул саблю из ножен, и направился к входу.

- Оборотень! – сообщил уже не так громко, глядя на хозяина заведения, Пантелеймон.

- Откройте, хозяева! – раздались по ту сторону голоса шутников.

Все вопросительно смотрели на Луку Фомича.

- Пантелеймон, дурак! – слышался из-за двери сердитый голос Ивана Арсеньича. – Открывай, собака, не то рыло начищу! – и он подкрепил угрозу сильным пинком в дверь.

- Так это, вроде, Иван Арсеньич?! – узнал голос купца Лука Фомич. – Какой же это оборотень?

- О-оборотень, - уже и вовсе неуверенно, и заикаясь, повторял Пантелеймон.

- Пустое, - махнул на это хозяин, спускаясь по лестнице. – Петро, - обратился он к служке, - прибери непорядок. А ты, Пантелеймон, перекрести дверь, коль сумлеваешься, да отворяй людям, неча гостей на пурге студить.

- Эка его перекосило всего, - оторвав с трудом от двери и отводя в сторону, ничего не слышащего и не понимающего брата, проговорил удивленно и сочувственно Афанасий.

- Ладно, я сам. Опять все приходится самому, - проворчал Лука Фомич, подходя к двери и трижды крестя ее, повторил: «Во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа...» Затем высвободил доску из скоб, запуская Ивана Арсеньича и Василия с баулами.

- Какие знатные к нам гости?! – развел руками хозяин заведения. – Давненько у нас не были, Иван Арсеньич!

Они хлопнули по рукам, а потом и обнялись, как и положено старым друзьям. Василий же пока устроил свою ношу у стола, что пустовал рядом с ямщиками. Военному пришлось возвратить саблю в ножны. Направляясь к своему столу, уже на ходу он стал что-то пояснять гостям-иностранцам по-французски, крутя у виска пальцем и кивая на Пантелеймона.

- Да как-то в вашу сторону все не заносило, - пояснял хозяину Иван Арсеньич. – А раньше, помнится, людей на крыльце морозить у вас порядка не было. А, Лука Фомич?

- Так и счас у нас такого не заведено. Это Пантелеймон все! Бес, что ли, его попутал? Проходите к столу, погрейтесь с дорожки, у нас натоплено. Перекусите, а там и постельку приготовим.

- Во-во! Перекусить бы нам с Василием не мешало. Че б погорячее, да понаваристей, - согласился купец, подходя к столу, что облюбовал Василий.

- Так ведь пост, Иван Арсеньич, - развел руками Лука Фомич. – Из скоромного ничего уж месяц не готовим. Могу тока кашку гречневую с грибками предложить. Да чаёк. С липового цвету и медком.

- Да ты че, Фомич, шутишь, что ли? – удивился гость.

- Ни в коей мере, Иван Арсеньич. Вон, и господа-иноземцы, не православные, однако постным обходятся, не обижаются на нас. Понимают, что в чужой монастырь со своим уставом не ходют.

- Смотри, какой ты набожный стал на старости лет, - проворчал купец.

- А когда им еще становятся-то? Ведь старость – последнее время для человека на земле.

- А вот вчерась у Каца... – начал было купец.

- Так нам с Каца брать пример не с руки, - перебил его Лука Фомич. – Они другой веры. Но свои-то посты Кац соблюдает, это я знаю точно.

- Ладно, - примирительно махнул рукой гость, усаживаясь поудобнее, - уговорил! А вернее, нуждой припёр. Куды ж деваться, раз непогодь да дурень-ямщик нас в сей «монастырь» загнали.

Лука Фомич кивнул Петру и тот, щелкнув каблуками, с готовностью ответил:

- Сей момент сделаем! – и подался на кухню.

- А у Бога, мил человек, ничего зря не бывает, - заметил Никита Степанович, встревая в разговор.

- Кто это? – кивая на старика, тихо поинтересовался купец.

- Это Никита Степанович, - пояснил Лука Фомич, - мудрый старик. Он у ямщиков навроде старосты, они его слушаются.

- Ну, раз ты такой мудрый, дед, - с лукавой улыбкой, расправляя усы и бороду, обратился к Никите Степановичу купец, - ответь тогда, какой Богу резон, что мы с Василием застряли из-за проклятой метели в этой яме? И, может, по самое Рождество? Заместо того, чтоб дома дела свои торговые обделывать?

- Бывает так, - отвечал степенно старик, - что человеку невдомёк поначалу... потом ясным становится. И не то человеку хорошо бывает и на пользу, об чем он мечтает и чего хочет себе сам... Богу же – завсегда все виднее...

- Хэ?! – ухмыльнулся купец. – Эк мудрено загнул, старче! Без рюмки и не разберешь.

Петро принес хлеб, чашки с кашей и соленой капустой, и проворно поставил все на стол гостей.

- А ну-ка, Василий! – обратился купец к своему приказчику. – Что у нас там осталося? Предъяви запасы.

Василий проворно достал из баулов два штофа с водкой: початый и полный, и определил их на стол.

- О! – потирая радостно руки и кивая на бутылки, воскликнул купец. – До завтрева уж точно не помрем! Один штоф нам, другой – на стол мужикам! Пусть выпьют с удачного дельца.

Василий тут же исполнил приказание и поставил к ямщикам полный штоф. Те оживились сразу, расплылись в масляных улыбках и наперебой заблагодарили хором:

- Благодарствуйте! Доброго вам здравия! Долгия лета, Иван Арсеньич! Удачи в делах!

- Ладно-ладно вам!.. – махнул рукой купец. – Я сам такой же мужик, токмо дело у меня малость другое. Ну и, понятно, - доход... Садись и ты к нам, Лука Фомич, - обратился он уже к хозяину.

- Да, пожалуй, - охотно ответил Лука Фомич, присаживаясь за стол купца. – Ломота в суставах все равно спать не даст.

- Вот ее водочкой и полечишь. Иль в пост не потребляешь? – лукаво спросил купец.

Видя, что хозяин станции не знает, что ответить на это, его выручил обернувшийся Яков:

- Раз в церквах и в пост причащают вином, знать можно, Лука Фомич, и нам грешным. Коль в меру, а не в веселье. Но токмо в утешеньице.

- О! – радостно воскликнул на это Лука Фомич. – Яков из монахов. Он все знает!

- Так может ты, Яков, и про оборотней знаешь, - хитро подмигнул Иван Арсеньич, - коими нас Пантелеймон всю дорогу стращал. И скажешь нам, есть ли они в самом деле?..

- Пойду я, коня определю, - направился к двери заволновавшийся тут же Пантелеймон.

- Сам не видал, Иван Арсеньич, - отвечал Яков. – И не приведи Господь – увидать. Но не значит сие, что нету их. Видал их зато Григорий Василич, а ему мы не можем не верить, ибо знаем его хорошо. Да ведь и сатана, пока не посажен на тыщу лет на цепь, будет с нечистой своей безустанно рыскать по земле, чтоб завладеть душами человеков. А личина у слуг его всякая может быть. Обернутся... кем хочешь.

- Очень даже верно сказано! – победоносно заключил, оглянувшись, Пантелеймон, и вышел во двор.

- Как раз перед тобой, Иван Арсеньич, Яков страшную историю начал сказывать, про купца одного, - заметил Никита Степанович. – Так, может быть, тебя сюда и направил Господь, чтоб и ты услыхал ее? Если хочешь, Яков по-новой зачнет.

- А как же? Конечно хочу! Пусть расскажет. Тем паче, про нашего брата-купца. Сказки-то я с детства любитель по ночам слушать, - отвечал с улыбкой купец. – Только, чтоб слишком страшно не сделалось, давайте, выпьем сперва...

Мужики подняли чарки и зачокались: «Будем! Во здравие! Прости, Господи!» Выпив, крякнув и закусив, все приготовились слушать. Присел на табурет и служка Петр. На переговаривающихся Афанасия и Федьку Никита Степанович цыкнул:

- Цыц, робяты, не мешать Якову! Давай, монах, сказывай...

ГЛАВА 7

- Ну, - начал с глубоким вздохом Яков, - теперь уж я не монах. Расстригся. Теперь я – ямщик. Однако историю эту услыхал в монастыре, когда еще в послушниках ходил. Поведал нам ее странствующий инок. Монастырь его далеко в северных лесах затерялся, где-то у Печоры-реки. Случилось это с ним, когда был он еще молод. Обитель их только благоустраивалась, и каждый брат жил тогда в отдельной келейке-землянке. Его –крайняя к лесу. Был тогда, как и счас, конец поста, только Великого, перед Пасхой. И хоть уж апрель заканчивался, у них в это время еще зима лютовала. Встал этот инок посреди ночи, печь подправить. Сунул поленцев в нее и подошел к иконкам: перекреститься чтоб, да снова лечь; как услышал, что дверца в келейку его открывается со скрипом...

Под вой вьюги за окном, под треск дров в печи и дрожащий свет свечей на столах, в воображении слушающих возникла живо та самая тесная монашеская келья, о которой рассказывал Яков. Она освещалась открытой печуркой, лампадкой и свечами у образов. Спиной к двери, в огромных валенках, стоял на коленях молоденький, тщедушный монах и, глядя на икону Спасителя, шептал подобострастно молитву, отбивая поклоны. Вдруг позади его, со скрипом, распахнулась дверь! Монах обернулся и увидел черный человеческий силуэт, контур которого, на фоне фиолетовой ночи, освещался желтой полоской лунного света. Юноша в страхе вскочил на ноги. А незнакомец, с топором в руке, вошел, и дверь с шумом захлопнулась за ним.

Теперь, при бликах огня, пришелец стал зримым. Вид его был необычен и страшен: одежда в лохмотьях, шапки нет, длинные растрепанные волосы и всклоченная борода – абсолютно седы! Лицо изрезано морщинами, почти черно от ветра и мороза. А голубые глаза светлы до белизны и безумия. Полная седина, ужасная худоба и страшная усталость во всем виде его, вводили в заблуждение, будто это – старик.

- Свят-Свят-Свят! – быстро закрестился монах, но разглядев, что лезвие топора у странного пришельца сломано по самое топорище, несколько успокоился.

- Душно у тебя, - вдруг хрипло заговорил незнакомец, - и смердит чем-то...

- Ладаном я... с вечера курил. От него сие благовоние... – пояснил дрожащим голосом инок. - Ну и напугал же ты меня, добрый человек, - попытался улыбнуться он.

- А ты?.. – прищурясь и недоверчиво склонив голову на бок, спросил пришелец. – Сам-то... Человек ли?

- Ко-конечно, - заикаясь, озадаченный вопросом, ответил юноша. – Кто же еще?! В монахи недавно пострижен. Антонием наречен. А как твое имя, добрый человек?

- Деодюл, - просто ответил пришелец.

- Деодюл?! – переспросил Антоний. – Какое странное имя. Такого и в святцах, поди, нет.

- Так меня Бугешуд назвал, - буднично пояснил непрошенный гость, оглядывая келью.

- Бугешуд?! Так вы – не русские? Не крещеные, что ли?

- Того не ведаю... Может, они знают? Их, пойди спроси, - указал пришелец на дверь. – Они там... На деревах расселись... Меня ждут.

- На деревьях?!. – изумился монах. – Ах, вон что! –понимающе, закивал головой сочувственно Антоний. – Ты, поди, болен, брат. Так?

- Не разумею, об чем ты?

- Ты и не разумеешь потому, что разумом болен, - ласково пояснил Антоний. – Ты сядь, - уже безбоязненно подойдя к гостю и взяв за плечи, усадил Деодюла хозяин. – Заблудился, видать? Но мы не оставим тебя, мы поможем. Вот только братия проснутся... Батюшке нашему – игумену Геннадию – тебя покажем. Он подлечит тебя. Ему это дано... Может, ты есть хочешь? У меня сухарики имеются.

- Эт кто? – не слушая монаха, но уже сидя напротив печи, спросил гость, указывая топорищем на образ, освещенный лампадой.

- Как, кто?! – Это же Бог! Спаситель наш... Господь Иисус Христос.

- Бог, говоришь? А ну-ка... дай его сюда!

Монах, перекрестившись, снял с иконостасца икону Спасителя и, поцеловав, осторожно и трепетно передал ее в руки странного гостя. Тот, бесцеремонно повертев ее, так и сяк, повернул образ тыльной стороной, понюхал и постучал по доске костяшками пальцев, прислушиваясь к звучанью дерева.

- Не-а... Не лиственница, - переводя взгляд на монаха, уверенно заключил гость, и равнодушно отдал образ Антонию. Тот снова поцеловал, довольный ее обретением, и благоговейно возвратил икону на прежнее место.

- Ну так что ж? Наверное, так и есть, братец. Ведь икона сия – греческого письма. А где же взять у себя нашим греческим братиям это северное древо?

- Ну вот! – обрадовано закашлялся в смехе Деодюл. – Не лиственница. Ха-ха! А говоришь: «Бог-Бог». Бог ведь только с лиственницы может быть. Ха-ха! Аль, не знаешь?

- Что ж ты такое говоришь непонятное, братец, - с укоризной повернувшись к гостю, посетовал монах.

Глянув же на потрескавшиеся, израненные пальцы его, предложил:

- Дай-ка, лучше я тебе руки лампадным маслицем смажу. – Но тот будто не слышал и продолжал посмеиваться над Антонием. – Сам говорит: «Не лиственница». А туда же: «Бог! Бог!»

Антоний же, смочив тряпицу в лампадке, подошел к смеющемуся Деодюлу и стал мазать потрескавшуюся, в ранах руку. Гость же вскочил от первого прикосновения и взвыл нечеловеческим голосом, устремив безумный взгляд в потолок! А потом вдруг рухнул, как подкошенный, без чувств! Монах испугался, засуетился, заметался от икон к Деодюлу, причитая: «Господи! Господи! Что же это делается?! Убил я его, что ли? По недомыслию своему?! Может, водица Святая поможет?»

Он, крест накрест, сбрызнул Святой водой на беспамятного, и трижды повторил: «Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!» После третьего раза Деодюл вскочил на четвереньки, устремив в огонь печи свой безумный взгляд! Ему что-то явно мерещилось в пламени.

- Горит! – вдруг завопил он, бросаясь к печи, и стал шарить в ней голыми руками, будто ища там что-то. – Крест горит! Мой крест!

- Что ты, брат? – закричал и монах, кидаясь за ним и пытаясь оттащить Деодюла от печи.

Тот продолжал с воплями шевыряться в угольях. Наконец Антонию удалось оттеснить гостя от огня. Деодюл больше и сам не сопротивлялся, потому что видение пропало, только горько вдруг зарыдал, стоя на коленях и не обращая внимания на дымящиеся рукава и кисти рук:

- Сгорел!.. Сгорел крест моей жизни в огне... И мне теперь гореть вечно!..

Антоний не терял времени: он уже поднес деревянный ушат с водой и сунул в него руки гостя, который, казалось, ничего не видел, не слышал и не чувствовал. И продолжал причитать:

- Гореть мне в аду, несчастному...

- Почему ты так говоришь, Деодюл? – спросил участливо, совсем сбитый столку монах.

- Не смей! – вскочил вдруг тот, делая страшные круглые глаза. – Не смей называть меня сим поганым именем!

Видя, что насмерть перепуганный монах отскочил от него к стенке и сжался, как ягненок перед волком, мужчина уже более спокойным тоном пояснил:

- Иван я. Трофимов сын. Вспомнил я. Вспомнил все!.. Пока лежал на полу... От масла твоего, думал, сгорю... А водицей Святой остудил ты рассудок мне... И вся жизня моя промелькнула перед очами в мгновенье: Дух Божий, знать, возвернулся в меня. Но надолго ль? Ну, да все равно, знать, не зря! Ох, не зря я к тебе забрел, монах... Они! – показал он изумленному Антонию опять на дверь. – Послали за топором к тебе! Мой-то сломался... Где он?!

Схватив с полу топор, Иван бросил его в печь со словами:

- Пропади ты пропадом, проклятый!.. Что?! Ха-ха-ха! – расхохотался вдруг он. – Просчитались, сатанинские слуги. Ха-ха-ха! Они приказали, Антоний, чтоб разжился я у тебя топором, да и зарубил потом! А кровью идолов накормил!

От этих слов «инок» попятился от Ивана и сел на лавку, служившую ему постелью.

- Просчитались, дьяволовы дети! Никогда! Никогда им не ведать путей Господних! Сжалилось Небо надо мной! Боже, как здорово, оказывается, ощущать Дух Божий в себе! Он ко мне возвернулся для того видать, монах, чтоб рассказал я тебе жизнь свою, и что приключилося со мной! Чтоб, если уж не верну душу свою, так хоть других от беды упрежу! Дай слово, монах! Что все, что услышишь от меня, другим поведаешь! Дай слово, Антоний! Чтоб... Умереть я мог с надеждой... на последний Суд Божий! Дай слово, Антоний!

С этими словами он упал на колени, подполз к монаху и, уткнувшись в валенки его, сквозь рыдания запричитал:

- Дай слово, монах... дай слово...

- Хорошо-хорошо, - стал успокаивать Ивана Антоний, поглаживая его голову. Потом перекрестился перед горящим взором гостя и пообещал. – Истинный Святой Крест тебе, Иван, Трофимов сын! Все, что поведаешь мне, расскажу людям, как ты просишь.

- Спасибо тебе, монах, - уже спокойно ответил Иван, со слезами благодарности вставая с пола и садясь напротив. – Зачтется тебе это. Зачтется. Только молод ты, не убоишься ли? Ну, да ладно. Другого здесь нет! Слушай, Антоний, что поведает тебе величайший грешник... Верно сказано: «От дурного дерева не может быть хорошего плода...»

ГЛАВА 8

- Отец мой безбожником был, - начал свое печальное повествование Иван. - Он говаривал: «В Бога верить – что на привязи быть. То и дело сверяться с Ним надо: А хорошо ли подумал? А не грешно ли поступил? Хлопотно все это. А не лучше ли в безбожниках ходить? Свобода-то – куда как приятней! Как себе на душу положил – так и делай! И никто не указ!» Жил мой батя без веры легко и праздно. Целыми днями в кабаках с гулящими бабами проводил. Деньги у него завсегда водились, только - непонятное дело – откуда?.. Но там он их все и спускал, домой ничего не приносил. Жили мы с матерью впроголодь и его кулаков боялись пьяных. Считался-то он на селе плотником, и завсегда с топором за поясом ходил. Только вот, по плотницкой части, махал топориком редко, да с неохотцей. И частенько из села пропадал. А появится - сразу в кабак. Знать, опять денежки завелися. Поговаривали, что топориком этим он людишек, за их кошельки, на тот свет отправлял. Но за руку пойман не был: ни на убийстве, ни на воровстве. Все ему при жизни с рук сошло. Может потому, что помер внезапно. В бане спьяну угорел. В наследство один новехонький инструмент и оставил. Не было у меня выбора, как с его топора свою самостоятельную жизнь начинать... Нет, конечно, людей я убивать да грабить не собирался. Острога боялся завсегда пуще смерти. Свое будущее счастье я связывал с торговлей. Только в купцах можно ведь простолюдину разбогатеть. Видал, как широко живут да гуляют заезжие купцы. Завидовал и деньгам их, и что бабенки вокруг них вьются, и что по свету ездят: разного да всякого повидали, многое знают. Сначала батрачил на кого ни попадя: рубил да строгал, а потом смекнул, что с моей мечтою поближе-то надо к торговым людям быть. И, хотя капитальца своего пока нет, дело купеческое изучать уже надобно. На купцов стал спину гнуть, а меж тем разговоры их слушал, дороги узнавал, где да какой товар, по какой цене взять можно, и где с барышом продать. Наука вся мне потом пригодилась. Трудовую копейку к копейке складывал. Через несколько лет только, в кармане что-то зазвенело. Но еще не те деньги, с которых дело начинать можно. Но... Это если по чести да по совести... А ее в меня, родитель-то мой, видать не много заложил. Хочь и боялся очень, но однажды у одного неосторожного купчика кошель все-таки увел. Уж больно долго он меня им искушал. Трудно было не взять, что так плохо лежит. «На меня не подумали, ну и ладно, - кумекаю себе, - почин сделан». Да и есть ли на земле хоть один капитал, честно нажитой? Сложил краденые со своими деньгами – уже кое-что! Потом как-то, споив одного пермяка-охотника, всю пушнину у него за бесценок скупил. А затем подумал, возвернулся в трактир, да свои же деньги у него и выгреб. Пушнину продал и понял, подсчитав, что с таким капиталом, и именно с этими темными лесными народцами, торговлю я хоть счас начинать могу. И начал! Да как! Грабил, спаивал и обворовывал так, что к сорока годам богаче меня из купцов в нашем крае никого не было! Дом – самый большой на селе. С десяток лошадей и столько же батраков уже на меня работали! Мой товар и в Пермь, и в Вологду, и до Москвы торговые люди довозили. Сам уж подумывать стал о том, чтоб с Севера этого опостылевшего, из глухомани, поближе к стольному граду перебраться... Да вот приключилося со мной, нежданно-негаданно... вот это вот... лихо...

В тот раз, еще до снега, взял я шесть батраков да столько же лошадей, что покрепче, да отправился налегке в тайгу к промысловым людям. И комяки среди них были, и пермяки, мне все равно было, кого дурить. И за грех это я вовсе не считал. Они же, и крещеные даже, все равно к своим идолам в лес молиться бегают. Какая еще у них там душа? Опоил всех, как всегда, и скупил всю лучшую семгу и первую пушнину за бесценок. Сделали на месте и сани, и возок, дождались, как речки встанут, да и собрались восвояси уже по зимнику, в аккурат, в начало Рождественского поста.

ГЛАВА 9

Слушал Антоний рассказ Ивана Трофимыча, и видел, как-будто, и сам в воображении там был зимний берег неширокой таежной речки. На льду реки уже стоят, готовые в дорогу, пять лошадей, запряженных в гружёные Добров и покрытые рогожей сани. Шестая лошадь запряжена в дорожный возок. Лошади фыркают, гремят бубенцами, извозчики нетерпеливо оглядываются на хозяина – Ивана Трофимовича. Тот же стоит со своим возницей Тимохой, молодым добрым парнем, и прощается с местными полупьяными рыбаками-охотниками, среди которых выделяется маленький дедок, - их старейшина. Несколько молодых девушек озорно поглядывают на купца, а одна – на Тимоху, очень пристально и с любовью. Все в меховых национальных одеждах, в дешевых бусах и украшениях. Старик, с северным акцентом, говорит Ивану:

- Мозэт, Трофимыц, на ноць останисса исо? – показывая на верхушку высоченной ели. – Ворона, однако, шибко высоко расселся. Пурга будет.

- Нет, Ухтым, - мотая головой, отвечал купец. – Дел дома по горло. Да и пургу я вашу знаю. Зарядит, так на неделю. Все равно по речке поедем – не заблудимся.

- Приезай на будусий год, однако. Соль привози, нитка, гивозди. Мы рыба налови опять, зверя набей, торгавать холосо будем.

- Конечно приеду, куды ж я денусь? – с хитрой улыбкой пообещал Иван. – Девки ваши как раз подрастут, кто-то ведь портить их должон? Ха-ха!

Тимоха, поймав взгляд своей подружки, дергает головой от неловкости, и опускает глаза. Ухтыма же эти слова нисколько не смущают:

- Ага-ага, - соглашается он. – Приезай портить, однако. Девка плохо! Баба с пузом холосо! Она люди родит. Рыбаки нам родит, охотник родит, пастухи родит. Нам все люди холосо, осень нузна побольсы люди... Водка, однако, больсы привози. Насы люди сыбко ее люби. Наса люди, однако, подарок тебе, Трофимыц, в дорога хотеть давай.

- Что еще за подарок? – сморщился Иван.

Ухтым что-то сказал на своем языке сородичам. И два молодых парня подтащили вскоре тяжелый мешок.

- Лосиный нога, однако. Молодой сохатый – скусный, - пояснял вождь, - будис струганина в дорога кýсать. Осень скусна, однако.

- Не, Ухтым! Не обижайся, - встрял в разговор Тимоха. – Но нам нельзя сейчас скоромного. У нас пост.

- Да ладно, - махнул рукой Иван. – Пускай их!.. Кладите в возок! Ну, что? Пора прощаться? – протянул руку старику купец.

К Тимохе подбежала местная подружка и, взяв правую руку, ловко повязала на безымянный палец ему алую тесемочку. И... поцеловала ее.

- Зачем это, Ал-Ю? – спросил он девушку. Та с чувством, тоненьким голоском, что-то пролепетала на своем языке. Тимоха не понял и вопросительно посмотрел на Ухтыма, с улыбкой наблюдавшего за этой сценой.

- Ал-Ю хоцет, однако, чтобы ты помнил ее, хотя б столько, сколько не потеряес эта нитка, - пояснил старик.

- Милая, - нежно погладил по волосам девушку Тимоха. – Совсем ребенок! Ниточку я сберегу до будущего года, а тебя вовек не забуду.

Они обнялись, девушка заплакала. Трофимыч коротко пожал руку только Ухтыму, и то, тут же, не стесняясь, обтер ее о снег.

- Давай, Тимоха, кричи трогать! – скомандовал он парню и запрыгнул в возок. Тимоха побежал к упряжке и, с возка уже, зычно крикнул передним:

- Трогай, робяты! С Богом! Домой!

Обоз тронулся. Ухтым замахал вслед:

- Просяй, Трофимыц! Стистлива!

Остальные что-то тоже загалдели, девушки махали варежками. Ал-Ю смотрела каравану вслед не вытирая своих горючих слез, заливающих щеки.

- Прощайте-прощайте, - кричал им из приоткрытой дверцы возка купец. Но очень скоро хлопнул ею и проворчал с презрением: «Орда немытая! Надоели, как собаки!»

Поначалу Трофимыч вздремнул немного, а потом, от нечего делать, водочку стал кушать, что в запасах на обратный путь держал. Пил винцо. А ложкой: то икру подцеплял, то клюковку. Нет-нет... семужки малосольной кусочек надкусывал. На душе у него праздник был великий: ведь весь лучший товар – один скупил. Сумел ведь! Сообразил! И под хмельком вот нахваливал себя вслух и за это... и за то:

- Ну, и молодец же я! Никто и не учил – сам смекнул. Пока остальные запрягают, а я уж с товаром заявлюсь. Да с каким! Поворчат горе-купцы, бороды да зады почешут, да и распрягать им придется. Ха-ха! Так-то! Знай наших! Иван – Трофимов сын, своего не упустит! Правильно батя говаривал: «Бог-Бог, да сам не будь плох!..» Да и Бог-то, когда мне помогал? Всю жизнь сам ведь кручусь-верчусь. А ни помощи Его, ни Самого, что-то видеть не пришлося. А может?.. Его наш поп Никодим видал?.. Который за присест гуся уминает, а наших сельских дураков поститься уговаривает? Людишек ветром качает, а его бесстыжая рожа только краснеет, да пухнет! Уж с крышку от доброй кадушки расплылась. Возвернусь, в эту самую крышку-то ему и настучу! Год уж, как на корову занял, а не отдает, думает, что забыл я?! Али, как подаяние, ему сподобил? За дурня меня, что ль, держит? Стой-ка? А не дурак ли я в самом деле? Тоже ведь – как выжившая из ума старуха – пост держу! Ягоды кислые с рыбой мну, когда на меня свежанина из мешка глядит.

Трофимыч с трудом подтащил к себе тяжелый мешок с мороженой лосятиной и, раскрыв его, стал искать глазами, чем это мясцо настругать.

- О-о! – радостно вскрикнул он от осенившей догадки. – Да у меня ж топорик есть!

Нагнувшись, достал из-под лавочки топор и, ласково глядя на него, произнес с нежностью:

- Батино наследство, - Иван поцеловал инструмент и потрогал лезвие. – Живой еще. И востер! Столько уж лет ему, а подишь ты, служит еще нашему роду.

Трофимыч ловко наскоблил мяса в миску. Выпил рюмку, заел горстью подсоленной строганины и расплылся в благостной улыбке:

- У-у-у! Как хороша! Как приятна... живая кровь! Чувствуешь, как сразу сила по жилам побежала звериная... Хотя, мне и так ее не занимать. Здоров и силен в свои сорок лет, как бугай. И своя, и чужие бабы мной завсегда довольны. С кем за гостинцы только, а со мной и «за так» на все согласные! Й-е-э-х! – ударил он с чувством в ладони. – Щас бы молодуху какую попокладистей в возок! Да дурь с ней согнать мужскую! Эти грязнульки лесные не по мне! Я наших, русских баб люблю, грудястых да задастых, чтоб в бане с ней вдвоем тесно было! Да посмелее и покуражистей. Чтоб голую, да раскрасневшуюся, да от вина одуревшую: и так ее, безотказную... И эдак! Ух! Скорее бы «Моховое»... В сём поселке одна такая краля имеется. Она уж мной по-всякому объезженная...

«Тпру-у-у!!» – раздался вдруг снаружи громкий окрик Тимохи, прервав сладострастные мысли купца. Возок остановился. Встал, видно, и весь караван. Мужики что-то кричали друг дружке. Иван с трудом вышиб примерзшую дверцу и выглянул наружу. Уже было темно и вовсю мела метель. Даже спину возницы, и то было плохо видать. Теплый воздух паром быстро покидал его кибитку.

- Че там, Тимоха?! Че встали?! – недовольно прохрипел купец.

- Передние передали, - оглянувшись, отвечал возница. – Завал на реке. Бурелом – от берега до берега. С весны еще, видать. Объезжать берегом надоть. А каким? Черт его знает? И на том, и на этом, вроде как, просеки имеются.

- Счас порешим, - рявкнул купец и скрылся в возке. Там он, зябко кутаясь в шубу, удивился вслух:

- Ну и студено там! И как они только терпят? Хотя... Пусть их! Я в свое время тоже, не мало претерпел, не сразу в шубы-то дорогия укутался... Счас-счас, определимся, куды править, - проговорил он, опять наливая рюмку. А выпив, загадал:

- Ежели пальцы мои сойдутся – влево заберем. Не сойдутся – направо поедем.

Он зажмурил глаза, развел руки в стороны и плавно свел. К его радости, пальцы сошлись.

- О! Есть! Попал! Знать, не пьян еще! Ха-ха! Ну и здоров же я водочку кушать, пожалуй, и бате бы не уступил в сем деле.

Похвалив себя в очередной раз, он выглянул из возка и бодро скомандовал:

- Влево вели, Тимоха! Влево пусть берут! А сам ко мне давай!

Тимоха смекнул, конечно, зачем хозяин к себе зовет, а потому, чтоб угодить ему, что есть мочи закричал вперед:

- Хозяин влево велел брать! Иван Трофимыч налево приказали! На-ле-во!

Живо соскочил с сиденья и нырнул в теплый, уютный возок. При свете свечи глаза хозяина неестественно сверкали. Он тяжело дышал. И, хотя возок стоял, рука с протянутой Тимохе рюмкой выписывала фигуры. Знать, уже набрался, а такой он и буен бывал. Но выпить очень хотелось Тимохе:

- Благодарствуйте, Иван Трофимыч!

Купец только махнул рукой. Не мешкая, перекрестившись, запрокинул Тимоха голову, с удовольствием глотая обжигающую водку, но только успел оторвать рюмку от губ, как почувствовал во рту толстые пальцы Трофимыча. Тот, с пьяным упорством и сопеньем, пытался что-то запихать ему. Парню большого усилия стоило вырваться из купеческих лап. Он открыл дверцу возка и выплюнул то, что не по его воле оказалось в нем.

- Ах ты, гад! – услышал он сзади недовольного Трофимыча. – Кусаться?! Плеваться?! Так-то с моим угощением поступаешь?!

- А че вы мне суете, - сплюнул еще раз на улицу Тимоха, - мясо сырое? Это ж скоромное!

- Строганина, дурень! – пояснил купец.

- Так нельзя жеж нам, - оправдывался возница. – Пост на дворе.

- Дурак ты, Тимоха... Пост, пост... – передразнил купец. – Да что же может быть постнее лосятины? А? Морда твоя скоромная...

- Так, отец Никодим...

- Только скажи еще чё про этого кабана! – прервал Иван. – Приеду, бородищу-то прорежу ему! Дурит он вас! Пока вы на капусту да грибы налегаете, сам, на скоромном-то, гляди – какое пузо наел!

- Господь с тобой, Иван Трофимыч. В сане и годах человек. А ты такое про него. Побойся Бога!

- Чего-чего?! Какого такого Бога?! – вспылил не на шутку пьяный купец. – А ты Его видал?!. А вот это видел?! – он схватил топорик одной рукой, а другой - за грудки Тимоху. – Я – твой Бог сейчас! Вот захочу – башку раскрою! Захочу!.. С возка сгоню! И собакой побежишь за санями!

Тимоха молчал, от страха только молитвы про себя строчил, да глазами лупал! Таким он Трофимыча еще не видел. Молитвы, видно, помогли, так как, посопев еще, купец все-таки Тимоху отпустил. На место сел и топор под сиденье закинул.

- Чую... Ох, чую... – негромко, грозно, , пообещал Трофимыч. – Прогуляюсь я, когда-нибудь, по твоей дурной башке этим вот струментом! Выведешь ты меня... А ну, сказывай! Почему до «Мохового» еще не доехали?!

- Так ведь стоим... – заикаясь, попытался оправдываться Тимоха. – Ка-как бы от остальных не отстать. Все уж, не-не знамо где.

- Ну и труслив ты, братец. Не-не знамо где... – передразнил его купец. – Попробуй только не догнать обоз!.. Хотел тебе, дураку, еще водки налить, а теперь вот - выкуси! – и приставил к лицу Тимохи волосатый кулак, который потом превратился в кукиш. – Пшел вон отсель! Дубина!

Ямщик с радостью выскочил на холод, а вслед ему неслось:

- До «Мохового» не будить!

Стегнув коня, Тимоха привстал с козел, пристально вглядываясь почти в полную мглу перед собой...

В возке Трофимыч свечу задувать не стал, а, сладко зевнув, укутался поглубже в шубы и вскоре провалился в кромешную темноту...

ГЛАВА 10

А в тайге царствовала студеная зимняя ночь. Вековые сосны и ели раскачивались и трещали под напором ветра и завыванья вьюги. Накаты снежных волн налетали на возок Тимохи то спереди, то сзади, то сбоку. Казалось, если б уже и день был, из-за сплошной снежной стены все равно ничего бы видно не было. Упавшие деревья, попадавшиеся на пути, приходилось объезжать Тимохе, все больше и больше забирая влево. Тимоха несколько раз слезал с саней и осматривал снег перед конем.

- Где ж следы-то, от наших? – вопрошал он испуганно сам у себя. – Неужели замело так скоро?

Но вдруг расслышал знакомые бубенчики, для верности даже шапку снял.

- Они! Наши бубенцы! Знать, верно еду! – обрадовался ямщик, вскочил на свое место и снова тронулся в путь, обнадеживаемый далеким, манящим за собой перезвоном. – А все же? Где же река? – через некоторое время резонно спросил он самого себя. – Почему передние лесом решили ехать? – но бубенцы впереди опять успокоили и позвали за собой. – А-а! Плевать! Заплутаем – так не я виноват! Пусть с них Трофимыч и спрашивает!..

И снова настырно полз по ночной тайге одинокий возок. Внутри же его раздавался удалой храп беззаботного купца. Проспал он довольно долго, свеча уж оплавилась. Язычок ее горел теперь ровно. А это означало, что возок стоял на месте... Наконец, раздосадованный Тимофей постучал по его крыше. Он давно уже, чуть не плача, вглядывался в темноту и вслушивался в вой вьюги. Но ни просвета впереди, ни следов от саней не видел. И ни ржанья лошадиного, ни бубенцов не слыхал. Куда править – не знал, а без приказа хозяина трогаться с места теперь не решался. Хозяин же спал, видать, крепко, и настроенный уже на скорую расправу, возница постучал по возку во второй раз, уже сильнее и настойчивей.

- Не тарабань, слышу! – раздалось глухое и недовольное из возка. – Че, приехали? «Моховое» уже?

- Приехали, - тихо, чуть не плача, отвечал Тимоха, нервно перебирая вожжи.

Купец, выскочив в накинутой на плечи шубе, и одновременно крутя головой по сторонам, торопливо пристроился по нужде к сугробу.

- Че-то не пойму, - наконец прохрипел он. – С какого края мы к хутору подъехали? Чья это изба?

- Где изба?! – переспросил удивленно Тимоха, поворачивая голову в сторону, куда кивнул Трофимыч. И тут же с испуганным: «Свят, свят, свят!» – повалился с козел на снег и, прямо на коленях, заспешил к хозяину, истерично повторяя:

- Не было! Не было! Не было! Не было там никакой избы!

Трофимыч схватил со злостью его за грудки, поднял с колен и несколько раз ударил спиной о возок, приговаривая:

- Ты мне Ваньку-то не валяй! А ну, сказывай, скотина! Куды завез?! Обоз где?! Ну!..

- Иван Трофимыч!  – задыхаясь от страха и волненья, стал оправдываться Тимофей. – Послушайте, что скажу. – Он перешел на заговорщицкий тон, озираясь в страхе по сторонам. – Правил я всю дорогу за нашими. Сам обоз не видал, но бубенцы-то наши слыхал. Позвенят, я за ними, позвенят... Я за ними. Потом вдруг - раз! Как обрезало! Ну, я и остановился...

- Где?! - зло и нетерпеливо спросил Трофимыч. – Где остановился?!

- Да вот тут! Тут и остановился. Чтоб не плутать! Вас разбудил. Но... Никакой! Никакой избы тута не было... Вот те крест, Трофимыч!

- Знать, плохо смотрел, олух! Заплутал, а теперича еще и башку мне морочишь! А ну, правь к жилью, скотина!

Тимоха вырвался из рук хозяина, обежал возок и уставился на избу.

- Мне что... еще раз повторить?! – подходя к нему, переспросил, трясясь от гнева, купец.

- Так как жеж к ней править, Иван Трофимыч? Гляньте! Она прямо в лесе! Как из-под земли выросла! Ни дороги к ней, ни построек каких, даже собаки не лают.

- А то ты не знаешь, как здешние народцы живут?! Им подворье и незачем! Они скотину в избе держат.

- Нечистое это место, хозяин. Чует мое сердце беду великую! – заголосил в истерике возница.

- Правь, сказал, меж дерев к избе! – свирепел все более купец.

- Ну, как хотите, Иван Трофимыч, но теперя вы и за меня пред Богом ответ держать будете, - срывающимся голосом предостерег Тимоха.

- Ах, пред Богом?! – переспросил ехидно купец. – Ну, так держи пока ты предо мной ответ!

И с этими словами, со всего маху, ударил кулаком Тимоху в лицо. Тот упал в сугроб и, пока барахтался в нем, Трофимыч, увязая в снегу по колено, пошел к лесной избушке напрямки пешим. Изба смотрелась довольно большой и, чтобы протопить ее как следует, хозяева, видать, дров не жалели. Малые слюдяные окошки ее жарко алели в темноте, а из огромной трубы вылетали снопы искр и далеко уносились, гонимые ветром. К двери Трофимыч поднялся по высокому крыльцу с перилами. Сверху он оглянулся на Тимоху. Тот понуро шел по его следам, ведя лошадь под уздцы и прикладывая снег к носу.

- Вот так то, - удовлетворенно проговорил он.

Хотел Иван в дверь постучать, да она открылась: оказалась не запертой. Шагнул купец вперед и, еще ничего не разглядев толком, сразу почувствовал великий жар. И не мудрено было: посреди большой горницы стояла огромная печь. Заслонка ее настежь была раскрыта, и набитое поленьями чрево пылало с треском и гуденьем. Вся горница освещалась ее пламенем. Не надо было никаких свечей, все видать и так хорошо.

Вдоль стены, напротив печи, стол длиннущий стоял, яствами да кувшинами с хмельным уставленный. За столом – лицом к гостю – шестеро сидят, пируют. Несмотря на жару, все в овчинных полушубках. Три девки и три мужика. Купец девок наперво разглядел. Все трое – на одно лицо. Сестрицы, видать. Волосы распущены, лица понамазаны, ноги голые, но в валенках. И, прямо на наготу, полушубки коротенькие кое-как накинуты. Взор хмельной, смелый у них, гостю незнакомому, не стесняясь, нагло лыбятся. Трофимыч подмигнул им – не сдержался, и на мужиков взгляд перевел. Один из них, что с краю сидел, старик совсем, волосом сед и с длиннущей бородой. Но телом еще крепок, взгляд из-под густых бровей властный и с хитрецой. Хозяин и отец, похоже, всем тут. Два сына – по виду младше Трофимыча, но у них рожи с придурью, не в отца, пьяно щерятся, зубы гнилые напоказ выставляя. Никто из хозяев, похоже, гостю ночному не удивился.

- Здрасте, люди добрые, - сняв шапку, поздоровался купец.

- Будь здрав и ты, - ласково пропел за всех старик.

Стал Трофимыч, по обычаю, образа глазами искать, да старик вмиг очутился рядом и, взяв его под локоть, повел к столу.

- Давай, гостюшка дорогой, к трапезе поближе. Праздник праздновать вместе будем. Это куда приятней, чем поклоны-то отвешивать. У нас это вовсе и не принято. Садись-ка вот напротив дочурок моих, они за тобой поухаживают.

Купец с удовольствием уселся за стол. Одна дочка – куски требухи, горячей и дымящейся, стала накладывать ему, другая – вино в бокал наливать, да так все нерасчетливо делали, что, того и гляди, груди налитые вот-вот наружу вывалятся. Трофимыч чувствовал себя как тот козел, что в капусту забрел. Деда слушать вполуха только мог, ибо голова кругом пошла от желаний сладострастных. А старик все пел у него за спиной:

- Пей винцо, гостюшко, белое – как слеза оно, детская; пей винцо наше красное – как кровушка оно, честнáя.

- Видать, не поститесь вы, отец родной, - утираясь после чарки, обернулся к хозяину купец.

- Мы – итреч-народ. Нам посты ни к чему. Пусть православное стадо постится, гонимое пастырями своими. Нам праздники больше к душе. Когда хотим, тогда праздник себе и устраиваем.

- Ты, дедушка, извини, не знаю как величать тебя... Совсем, как мой отец, говоришь.

- Зови просто – Бугешуд.

- Ничего себе, - удивился купец. – Просто? Такого имечка и в святцах-то, поди нет.

Тут все шестеро так расхохотались на его слова, что и сам Трофимыч, глядя, как безудержно смеются хозяева, тоже стал подхохатывать. Когда же вдоволь насмеялись, Бугешуд дружески положил руку на плечо гостю.

- Чуть не уморил ты нас, купец. Конечно, наших имен в святцах нет. И быть не может. Мы не крещеные, а значит Богу не рабы. У нас свобода во всем. Имя я себе сам нарек такое. Зачем чужое мне – затасканное? И сыновьям своим имена особые дал. Один у меня – Модос, другой – Аромог. А на девок всех и одного имени достаточно – Амьдев. Любую так кликнешь и не ошибешься.

- А откуда ты, Бу-ге... Бу-ше, - замешкался Трофимыч.

- Бугешуд, - подсказал старик.

- Бугешуд. Откуда знаешь, что я купец?

- Да потому, что... – влез в разговор, глупо улыбаясь, Модос, - к нам купцы, в основном-то, и попадают. Ха-ха-ха!

- Цыц! – хлопнул по столу отец.

Тут дверь отворилась и вошел несмело в горницу, теребя шапку в руках Тимоха. Поздоровался негромко и, не найдя образов, замешкался. Стараясь не смотреть ни на стол, ни на хозяев, обратился к Трофимычу:

- Я это... Я того... Сказать только, что я в возке... заночую.

- Угу, - жуя горячую требуху, с наигранным равнодушием согласился купец. – Давай-давай, упрямец. Может околеешь там, на морозе-то.

- Не-е, - теперь, так же пьяно и глупо, ощерился Аромог. – Он не от мороза околеет, он по-другому помрет.

- Цыц и ты! – опять ударил в раздражении по столу старик. – Опять наперёд батьки в пекло норовите?!

Когда Тимоха вышел, старик обратился снова к купцу, кивнув на дверь:

- Понял я эту овцу сразу. Не наш он. Раб он. На челе его прямо написано: «Раб Бога».

- А есть ли Он, Бог-то? – перебил старика купец. – Я вот сёдня еду и думаю себе: «А есть ли Он на самом-то деле?»

- Ну, и что же ты удумал? – настороженно спросил старик.

- Да думаю, что нету, - с пьяной смелостью ответил Трофимыч.

- Вот и молодец, - погладил нежно по голове его Бугешуд. – Вот так и думай. Умная ты башка.

- А все ж таки, люди добрые, откуда же вы прознали, что я купец? Я ж про себя ничего еще не сказал? – спросил Трофимыч, налегая на брагу.

- Сыны тебе расскажут, друг наш, а я пойду – сердце дожую. Из всего внутрянного я больше всего его уважаю жрать, - сообщил старик, возвращаясь на свое место.

- Ларец сей просто открывается, - неизвестно чему улыбаясь, стал пояснять Аромог. – В такую непогодь в дорогу только нужда погонит.

- Вот, как его, - махнул на дверь костью Модос.

- Али корысть, - продолжал Аромог. – А, окромя торговых людей, большей корысти ни у кого почитай не бывает. Да и шубами своими дорогими вы, как никто, любите удивлять.

- Вот так вот, мил человек, - впиваясь здоровыми зубами в жесткое сердце и урча от удовольствия, подытожил Бугешуд. – Все просто.

Девки же, в это время, продолжали угощать гостя, следя, чтобы чарка его не была пуста. И жеманно кокетничали с ним, то глазки строя, то краем полушубка, как опахалом, себя освежая и прелести свои оголяя. То, уронив нож, дали купцу его поднять: из-под стола тот с явной неохотой вылезал. Братьям же, похоже, это было все равно. А вот отца купец побаивался пока, и напряженно думал, как к его дочкам поближе подобраться, да поскорее, и чем деда строгого для того умаслить. Пока же делал вид, что внимательно слушает его рассужденья, которые тот между едой отпускал.

ГЛАВА 11

А в это время на улице Тимоха выдирал из своего сиденья солому и скармливал ее лошади, опасливо оглядываясь по сторонам и приговаривая:

- Ой, не нравится мне здесь, скотинка дорогая. Чует сердце нехорошее. То ли – со мной. То ли – с хозяином. А может, и со всеми нами случится беда какая-то.

А в горнице, перед девками, его хозяин пьяно хвастал:

- Все сам! Вот этой самой башкой заработал. И энту шубу, и весь свой капитал...

- А у жены твоей тоже дорогие шубы? – ехидно спросила одна из девок.

- Да ну ее к бесам! Я тоже свободу уважаю! У меня в кажной деревне по жене. Я, знаете, какой жеребец? Ого-го!

Девки только смеялись на это, их же отец опять стукнул по столу.

- Девки, цыц! Это ты, купец, хорошо сказал насчет свободы. Жизнь одна. И век человеку короткий отпущен. А посему он не должен себя на вожжах держать. Разные удовольствия спытать ему успеть надо. А не как некоторые дурачины, в тесный садок себя сами сажают.

- Как работник твой, например, - опять, щерясь, вставил Аромог.

- Во-во, - продолжал старик. – И так ничего радостного да приятного по бедности в жизни не видят, так еще постом себя морят, запретами всякими.

- Законами, - вставил Модос.

- Попов слушают, - продолжал дед. – Последние копейки им несут, а те только пухнут, как на сдобе, и сами-то живут далеко не праведно. Уж я-то знаю.

- Ох, как правильно говоришь ты, Бугушуд. Ну и мудер ты, старче. Ох и мудер, - качая все более пьянющей головой, небескорыстно хвалил хозяина Трофимыч.

- Умишком-то я богат. Это я и сам ведаю, - согласился Бугешуд. – А вот смиренья! – снова зло стукнул он по столу. – Смиренья от меня не дождешься!

- Вот у нас тоже... Поп Никодим... – икая, вспомнил купец. - Приеду... В морду ему дам! – быстро закончил он неказистую мысль, видя, что уже снова налито.

- Опять, молодец, - похвалил старик.

Выпив, гость решил схитрить, ибо, хоть и пьян, а по купеческой привычке свой резон все равно в уме держал.

- Бугешуд, а, Бугешуд?

- Чего хотел, гостюшка?

- Имя мне придумай какое новое. Насподобье ваших. Мне мое что-то опостылело. Рабское оно какое-то. Заму... Замусоленное...

- От! – поднял победоносно палец вверх старик. – Ждал я этого! Сразу ведь смекнул! Как только вошел к нам, что наш ты человече. Наш!

- Не то, что некоторые! – хором, радостно кивая на дверь, вскричали братья. И девки тоже возбужденно загалдели и захлопали в ладоши.

- От, молодец! Ай, порадовал старика. Дам я тебе имя, купчик дорогой. Дам, конечно, и возрадуемся после вместе мы... Только вот, сначала освободись.

- Да! Освободись! Освободись! – завторили хозяева хором.

- И будешь нам родной и близкий, - заключил старик.

- В самом деле буду близкий? – подмигнул девкам, спросил купец.

- Да будешь-будешь, - прошептала одна.

- Будешь, ближе некуда, - вторила другая.

- Батюшка позволит. Только соглашайся, - подтвердила третья. – У нас с этим просто - полная свобода.

- Согласен! – ударил решительно по столу купец. – Освобождаюсь!!

После некоторой паузы и замешательства все начали взахлеб смеяться.

- Какой смешной купец. Брякнул слово и думает – все. Ха-ха! Ха-ха! Ну, насмешил опять! Ха-ха.

- Цыц, дурачье! – прикрикнул на родню Бугешуд. – Дело очень важное. И еще не закончено. Смеяться да радоваться после будем! Объяснить надо человеку... Дело, хоть и серьезное, да простое, купец. Освободиться ты должон от ботала, что вы русские на шее носите, как скот: чтобы пастыри ваши с чужим стадом вас не путали. Сыми то, что носишь на шее своей сызмальства. Что одели тебе – несмышленому, тебя – не спросивши!..

- На шее? А-а... крест, что ль? – купец с готовностью снял и простодушно подал его Бугешуду. – Так на, бери... – тот шарахнулся от его руки, как от проказы, махая на него в страхе.

- Что ты?! Что ты?! Не мне!.. В огонь его! В печь!

- В печь? – немного призадумавшись как бы, переспросил Трофимыч.

- Ну да! Давай! – заторопили девки. – Чтоб не подобрал его больше никто. Или ты передумал?

- Да он не хочет свободы, - ехидно проговорил Модос.

- Он все врал, - вторил брату Аромог.

- Ты не хочешь быть нам родным и близким?! – удивленно спросила одна из девок.

- Имя ведь новое хотел! – напомнил старик. – Новое имя! Значит – новая жизнь!

- Да ну его, к бесам! – наконец решился купец. – Он мне всю шею натер!

Встал и, подойдя неверной походкой к печи, остановился. Снова, замешкавшись, посмотрел на крест в руке.

- Ну же?! Ну что он медлит?! – ерзали нервно девки на скамье.

- Бросит? – тихо спросил Аромог у Модоса.

- Слышал? Было сказано: «Наш», - значит наш, - ответил уверенно тот.

- Ну?! – крикнул нетерпеливо старик.

Купец даже вздрогнул и, зажмурившись, бросил крест в печь, но не попал в горнило. Крестик ударился о верхний угол его и упал на пол. Гул неодобрения прокатился по просторной горнице. Купец схватил крест и с криком: «Пропади ты пропадом, постылый!» – кинул, на этот раз точно угодив в пламя. Блеснул крестик ярче любого огня и исчез. И на это печь отозвалась будто взрывом. Пламя вырвалось из нее, чуть не опалив купца. Вовремя тот отпрянул от огня, закрывая лицо. Огонь успокоился тут же, а купец, глянув в пламя и взявшись за грудь, с напряженным лицом, как будто ощущая боль не то телесную, не то душевную, спросил тихо вслух себя самого:

- Что же наделал я?

И вдруг, вместо ответа, сзади его раздался адский свист, вой и рев! Он оглянулся в страхе, но через мгновенье лицо его расплылось в сладостной улыбке, ибо он увидел, что это ликуют его новые друзья, которым он стал теперь, похоже, очень близким. Потому как они страшно радовались, прыгая вокруг него высоко и крича, извиваясь, как в конвульсиях, хохотали и свистели неистово, а главное... Девки в полушубках нараспашку не скрывали уже своей наготы нисколько! Эта истерия была для пьяного купца и нова, и захватывающа. Он, увлекаясь общим диким ликованием, взявшись с ними за руки, тоже стал скакать, корчась и горланя непонятное, не забывая вожделенным взглядом пожирать женскую наготу.

Тимоха заглядывал несколько раз в горницу, привлеченный дикими воплями, но напуганный и пораженный увиденной вакханалией, ретировался к коню, который, хоть и скот, казался сейчас ему существом более разумным и чистым, нежели беснующаяся компания. Крестился и молился за себя и за хозяина, и, чтобы ночь эта ужасная поскорей закончилась.

ГЛАВА 12

В самый разгар пляски увидел вдруг Трофимыч этакое!.. Отчего и кричать перестал, и застыл, как вкопанный, с раскрытым ртом. Ибо такого он даже здесь, у странного и свободного народца-итреч, увидеть, ну никак не ожидал! А увидел он, что старик загнул к лавке одну из дочек своих, и ну, с ней, непотребный грех справлять прямо при всех. Пока он это разглядывал, дед обернулся, подмигнул ему молодецки, и прокряхтел:

- У нас свобода!

- Я тож так хочу, - выдавил из себя умоляюще купец.

- Так не теряйся, - ответил старик с ехидной улыбкой. – Ты ж теперь нашенский.

Купец развернулся: глядь-поглядь, а рядом уж никого. Только в углу, что потемнее (дров в печь давно не клали), возня какая-то. Братья девок делят, кому с какой сестрой быть. Трофимыч, не мешкая, засучивая рукава на ходу, с залитыми, как у бугая, кровью глазами, и тяжело дыша, направился в этот угол, угрожающе приговаривая:

- Щас... Щас я вас рассужу, братья и сестры!

Подскочив к ним и, не разбирая особо, одному саданул в ухо, другую – на пол уронил, третьему – в морду заехал. Сгрёб какую-то и, не решаясь все-таки на виду, в темноте нагнул девку, а сам сзади пристроился. Но вскоре, хоть и пьян был, почувствовал, однако, что-то не то. Пошарил груди – нету грудей! За лицо... Борода! Он за бороду хвать и на свет срамника потащил. Вывел на середку горницы – глядь... А это – Модос! Да еще, щерится довольный!

- Ты что ж молчишь, паскудник?! – деря его за бороду, свирепел купец.

- Так мне понравилось с тобой, - нисколько не стыдясь, отвечал Модос.

- Понравилось?! Со мной?! Ах ты, бесовское отродье! – размахнулся купец, чтобы со всего маху вдарить в наглую наипротивнейшую рожу. Но, на полпути, его рука завязла напрочь в руке подоспевшего отца.

- Ты что же это, милок? – недовольно пропел старик. – Ты его сам же приласкал, а теперь бить?

- Так я думал – баба это, - оправдывался купец. – А он помалкивает, сволочь.

- У нас свобода, - защищал сына старик. – Кто хочет чего, то и делает. Ты разве забыл?

- Так разве ж свобода такая? – удивился купец.

- И такая тоже. У нас не только свобода, - пояснял старик, - у нас еще и справедливость. Ты его попробовал? По справедливости и он тебя должен теперича попробовать. А как же?

- Должен-должен, - подтвердили, кивая одобрительно, и остальные родственнички, обступившие странную парочку из купца и Модоса.

- Давай нагибайся, я тоже хочу, - ощерился сладострастно Модос.

- Да вы что?! Сдурели?! – оглядывая всех, трезвея на глазах, возмутился купец. – Такой позор я не потерплю! Мне ваша свобода такая ни к чему!

- Поздно свободой-то расшвыриваться, братец, - ехидно пропел Аромог.

- Во-во! Становись-ка вот так, да побыстрее, - бесстыже показала позу одна из девок, оголяя зад.

- А я так решаю сделать, - властно сказал Бугешуд. – Раз мы за справедливость и свободу, мы должны все его испробовать, кто как пожелает.

- Ну нет! – завопил возмущенно купец, но, не успел и разу рукой махнуть, а уж скрутили его какой-то адской силой хозяева в бараний рог.

Согнули пополам, и оказалась голова его зажата меж колен чьих-то. Почувствовал он, что с него портки снимают, и нет у него сил никакого сопротивления этому оказать. А тут еще девки перед лицом его ехидные рожи стали корчить и приговаривать:

- А врал – мужик ты, штаны зачем-то еще носишь! Не жеребец ты, оказывается, а шлюха блудливая! Шлюха! Тьфу на тебя! Тьфу!

Слезы покатились по щекам купца: «Господи, помоги!» – взмолился он, вспомнив все-таки о Боге в тяжелую годину.

Тут, с позором его, заминка вышла у нехристей: то ли они не поделили, кому первым быть, то ли еще что? Воспользовался купец их возней и препирательством, да и выскользнул-таки из объятий железных. Не веря в собственное спасение, на ходу поправляя штаны, сбежал по ступеням с криком: «Тимоха! Ты где?! Хозяина твово убивают!»

Открыл возок настежь – нет Тимохи! «Удрал, значит! Бросил одного, сволочь! Ну, погоди! – пообещал купец, доставая топор из-под сиденья. – Раскрою я тебе еще башку! А пока что этих черед!» Он бросился в бешенстве в дом. Там возня и ругань, в потемках: печь погасла почти, но промахнуться-то трудно было. Ударил в гневе первого подвернувшегося по голове, тот и рухнул, как сноп, на пол. Визг, крик сразу поднялись!

- Убили! – кто-то завопил.

- Да это не нашего, - орал другой.

А купец уж снова топор было занес, но последние слова его охолодили. «Как это - не ихнего?» – глянул он на бьющееся в конвульсиях тело... А это – Тимоха! Это он, видать, драку затеял, за хозяина своего заступившись. Кто-то услужливо и дровишек в печь подбросил, чтобы купцу сподручней страшное деяние рук своих было разглядеть. Все!.. И ноги уж перестали по полу сучить! Погиб! Отдал Богу душу верный слуга его, в луже алой честной крови! Выронил Трофимыч топор из рук и попятился, безумно тараща глаза на всех, к столу, вопрошая белыми губами:

- Это что ж наделал я?! Эт зачем жеж я?! Что?! Что теперь будет со мною?! Убивец, что ль, я теперь?!

- Убивец-убивец, - успокоил глупый Аромог.

- Говорил я тебе, - наклонясь над мертвым, напомнил Модос, - что не от морозу будет смерть ему.

- Да, - согласился Бугешуд, - убивец ты и есть! Как есть – убивец. В пьяном угаре, жизни лишил человека. И суда мирского тебе не миновать теперича! А за невинную пролитую кровушку, что тебе, купец, будет?

- Что... будет? – как-то отрешенно глядя на Бугешуда, повторил за ним Трофимыч.

- Вечная каторга! – хором ответили девки и захлопали, почему-то радостно, в ладоши.

- У-у-у! – взвыл волком, обхватив буйную голову, купец. – Убивец я проклятый! И не будет мне никакой пощады! Прощай, торговля! Товары! Деньги! Семья! – и затряслись плечи его в безутешных рыданьях.

Однако утешитель нашелся быстро. Им оказался все тот же Бугешуд.

- Брось слезы лить, купец, - толкнул он, приободряя гостя, в плечо. – Наше ли это дело? Наше дело так все обстряпать, чтоб сухим, хочь из воды, хочь из крови, выйти.

Купец тут же поднял голову, вовсю уставившись на Бугешуда.

- Да разве ж?.. – попытался засомневаться он.

Но Бугешуд перебил:

- Никогда не сомневайся, если дело с нами имеешь! Мы в любом деле своему брату – самые верные помощники. Да и в твоем деле – выручить нам тебя – не в особый труд! Только...

- Что, только?! – вскричал купец. – Выручай, Бугешудик дорогой! Все для тебя сделаю! Золотом осыплю! – обещал он, позабыв уже, что хотел недавно его самого порешить.

- Не-е-е, - брезгливо протянул хитрый дед. – Золотом я и сам, кого хошь, осыплю. В тайге его много. Пожалуй есть кое-что, куда как подороже. Хотя... Кому как, вообще-то...

- А?.. Не смеешься ли ты надо мной? – вдруг слезливо протянул купец, косясь на труп. – Куды вот теперича его денем?

- Его-то? Его – в снег, - буднично ответил Бугешуд. – До весны.

- Вон как, - почесал задумчиво бороду Трофимыч. – А зверьки всякие-разные... Не пожрут ли его за зиму-то? Жалко парня.

- Ну и пожрут! Че теперь жалеть-то?.. Один конец у нас. Все будут там. А ему неча было дурную-то башку из-за пустяков под топор совать! Сам виноват, ведь так?

- Ага, - согласился с радостью купец. – Сам! Сам виноват! Неча было. Совать...

- Во-во, - продолжал развивать свою мысль старик. – А то, что убил, не бери в голову. Мало ли таких на свете? Живут себе тыщи убийцев припеваючи, и в ус не дуют. А этот агнец, что ж? – кивнул он в сторону Тимохи. – Раб, он и есть раб. Одним меньше, одним больше... Таких у Бога ихнего – стада! Ха-ха!

- Точно, стада! Ха-ха! – рассмеялся и Аромог.

- Еще народятся овцы! Хи-хи! – вторили ему сестры.

- Они народятся. Ха-ха, - попробовал пошутить уже и Модос, - А их – фить! – провел он ладонью по горлу. – Какая с них польза? С этих овечек! Ха-ха! И шерсти ведь даже никакой! Ха-ха!

- А ну, хватит веселиться! – властно гаркнул Бугешуд. – За дело, давай, все!

Приказ был понят без лишних пояснений и проволочек. Братья с легкостью схватили тело Тимохи за руки и за ноги, и выволокли наружу. А сестры, взявши тряпки, стали кровь подтирать с полу. Бугешуд же, усадив за стол гостя и сев сам напротив, стал увещевать, подливая в бокал его, то и дело, брагу.

- Сделаем, Трофимыч, все как надо. Вверь душу свою мне и ничего не бойся. Ни в чем не сомневайся. Но и ты же нас не подведи, коли хочешь, чтоб мы своим тебя до конца считали. И имя ведь новое ты хотел заиметь.

- Я на все готов, - уже несколько успокоившись, вытирая хмельное с бороды и снова поглядывая заинтересованно на дочерей Бугешуда, согласился купец.

Ловя его вожделенный взгляд, старик понимающе хмыкнул:

- А то!.. Не готов!.. Ведь мужик ты – умный. Не был бы умный, богатым разве стал?

- А то! – подтвердил довольно купец.

- С бабами куда как приятней валандаться, нежели по острогам в кандалах заживо гнить.

- Бугешуд, дорогой, - умоляюще протянул купец, кладя свою руку на его. – Не пугай ты меня больше этой каторгой проклятой. Ну ее, к бесам!

- Да ладно, не буду, - похлопал опять старик ободряюще гостя по плечу.

Тут сыны его вошли, розовый снег прямо в избе отряхивая.

- Дело сделали, батя.

- Быстро управились, - похвалил старик. Садитесь к столу, коль так.

- И мы тож, свое покончили, - подошли к столу и девки.

- Бугешуд, а Бугешуд, - провожая их похотливым взглядом, забыв все обиды, спросил купец. – А когда имя мне дашь новое... С девкой могу твоей переспать?

- Да хоть со всеми троими, - пообещал запросто старик.

- А они... – попробовал засомневаться Трофимыч.

- Да мы согласные, раз обиды не держишь на нас, - загалдели девки хором.

- Нет-нет, не держу, - поспешил заверить купец.

- Токмо всему свое время, - пояснил старик, отрывая куски мяса крепкими зубами от огромного мосла, и запивая брагой. – Прежде имени, что дам тебе, расписку напишем оба, чтоб поверили мы друг другу.

- Так я тебе ж слово даю купеческое, что согласный на все. Тебе мало, что ль, этого? – уже заплетающимся языком, опорожняя одну за другой посуду с брагой, спросил нетерпеливо купец.

- Слово людское, - пояснил Бугешуд, - живет, пока в ухе оно звенит. А написанное нашим чернилом – вечно будет.

- Ну, ладно-ладно, - согласился купец. – Тащите тогда быстрей ваши чернила. Мочи уж нет терпеть.

Бугешуд кивнул девкам, и те принесли чернильницу, перо и бумагу. Старик сгреб лишнее напротив купца со стола, освобождая место. Девки положили перед гостем принесенное. Никто уже не ел и не пил. Все вмиг посерьезнели и смотрели только на купца. Похоже, наступил самый ответственный момент. Слышен был лишь треск горящих дров в печи. Трофимыч же, с пьяной ухмылочкой макнув перо, рассматривал, как стекают чернила с него обратно в склянку.

- Смотри-ка?! – удивился он. – Чернила – и впрямь – особенные. Красного цвету.

Потом перевел взгляд на хозяев и, даже шарахнулся в сторону, оттого, что те стояли кружком вокруг него и глядели аки на лягушонка.

- Че писать-то? Че не-не... говорите-то? – испуганно спросил он.

- Вспомни! – произнес строго и трезво Бугешуд. – Ты говорил, что Бога нет.

- Ну, говорил... Вроде, - подтвердил купец.

- Не вроде! А говорил! – строго поправил Бугешуд.

- Говорил-говорил, вспомнил! – быстро согласился Трофимыч. – Ну и что?

- Вот это и напиши, - уже более мягко пояснил Бугешуд. – Так начни: «Я, Иван, Трофимов сын, такой-то... В Бога теперь не верую...»

Купец макнул перо и, с той же пьяной ухмылкой, удивился: «И всего-то?» Начал скрипеть им по бумаге под диктовку Бугешуда: «Крещен был без моего спросу в малом возрасте, а посему... Отрекаюсь ныне от Него! И душу свою навечно вверяю Бугешуду. А он за это меня убережет от суда мирского за убийство христианина».

- Теперь, ставь день и распишись. И я, чтоб честно было, тоже распишусь. А слово свое я держу, Иван, чтоб другие тоже верили, – пробежав по бумаге глазами, и сам подмахнув пером, Бугешуд отдал документ девкам, и те куда-то унесли его спешно. Старик же хлопнул с чувством по спине купца.

- Ну, вот ты и совсем наш теперь!

- Еще один наш! – закричали хором братья и завизжали в восторге девки.

- Ну, че рот-то раззявил, - крикнул, подмигивая купцу, Бугешуд. – Аль не знаешь, что рот должон жрать да пить. А ну, наливай все по полной. Радость-то у нас какая! А?! – потирал с удовольствием руки старик.

- А в чем радость? – непонимающе глядел на всех купец. – Бумажка, она и есть бумажка. Тем паче, что о деньгах ни слова. А вот че я все-таки на селе скажу? Куды я Тимоху дел?

- А! – махнул рукой на него, как на муху, старик. – Скажешь, что деньги он у тебя спер, да и в тайгу подался. А мало ли в тайге людишек зимой пропадает? И мы подтвердим, если коснется. А радость?.. Радость, купец, в том у меня, что имя я тебе стоящее подобрал!

- Да ну?! – косясь опять на девок, нетерпеливо воскликнул Трофимыч. – Так говори скорей! Не мучь!

- Скажу, купец, скажу, токмо еще один наш обрядец сперва исполни, - кивнул он сыновьям, и те зачем-то вышли из избы.

- Ну, какой там еще обрядец? – поморщился Трофимыч.

- Да лёгкой, последний. Для мужика стоящего он не в тягость, а на пользу токмо. Без него имя новое – пустой звук.

Скоро вошли в избу сыны, и в горшке, тряпицей накрытом, отцу поднесли что-то. Тот снял тряпку и удовлетворенно сказал гостю:

- Вот гляди, какую вкуснотищу мы тебе приготовили.

Купец глянул в горшок и сморщился. Братья же облизнулись жадно.

- Так, то ж мясо сырое, - брезгливо проговорил Трофимыч.

- Отведай парного, - отрезая кусочки и пачкая руки в крови, уговаривал Бугешуд, - не пожалеешь, иначе как с троими сразу справишься? – кивнул он на пол, где, посреди избы, на своих сброшенных полушубках обвились в ласках жарких голые сестры, им так желанные.

Глядя на игры и утехи девок, купец крикнул им:

- Стойте, дуры! Меня обождите, иду я ужо! – и попросил Бугешуда. – Ну, хоть бы мороженой строганины, куды ни шло еще. Сытый я до темени самого.

- Гляди, купец, как надо, - сказал тот, и кинул по кусочку сначала одному, потом – другому сыну; те ловили мясо жадно прямо ртами, словно псы, и глотали не жуя. – От, молодцы! – хвалил их отец. – Они знают, какой в сем мясе толк.

- Ну, ладно! – согласно махнул рукой купец, не в силах больше слышать вожделенные возгласы развратниц. – Давай и мне!

Получив свою порцию и спешно жуя сырое мясо на ходу, он, обернувшись к Бугешуду, заметил только:

- Фу! А сладкое-то какое. Посолить... и то не мог?! – но, через мгновенье, падая в объятья сестер, кричал уже в упоении. – Вот я, девки-амьдевки, весь ваш! Берите с потрохами!

Они его обвили змеями, раздевать стали, хихикая и охая вожделенно. Он же, от их ласк похотливых, только стонал на всю горницу, не стесняясь уже никого: то ли спьяну, то ли у остальных свободе полной научился. Братья же, сидя за столом и попивая, глядели на разврат, похохатывая, и пальцем тыча на срам, творящийся на полу. А отец скакал вокруг этого грязного клубка из голых тел и кричал купцу радостно:

- А имя я тебе – Деодюл – даю! Запомни – Деодюл! Деодюл – имя тебе!..

Купцу же, вместо радостей столь желанных, то ли от выпитого за день, а то ли от пережитого всего, кошмары какие-то мерещиться стали. Казалось ему, что не девки это вовсе, а медведицы языками своими длинными его вылизывают. А потом пропали они, и на их месте уже старухи седые, беззубые, хихикали и ублажить его старались. А потом и вовсе змеи огромные привиделись, и так придавили его в кольцах тугих, что ни слова сказать, ни вздохнуть он не мог уже... Пошли круги перед глазами, и провалился он куда-то в темное забытье, и сквозь пьяный сон был слышен ему напоследок только все более и более затихающий и удаляющийся крик старика: «А имя тебе – Деодюл – даю... А имя тебе – Деодюл – теперь...»

ГЛАВА 13

Просыпаться потихоньку он стал, когда его уж на улицу выволокли. Таращился купец вокруг, еле приоткрыв глаза, еще пьяные, и ничего понять не мог. Модос с Аромогом его под руки держали, а отец их за пояс купцу топор его запихивал. Девки стояли наготове с кувшином и сумкой, со снедью в дорогу.

- Ну, Деодюл! – сказал старик, поправляя купцу воротник. – Вот ты и собран в путь. Прощаться не будем, может дорожки наши еще сойдутся? Себ - работник наш – вмиг тебя до дому доставит.

- Чего-чего?! – пьяно возмутился Трофимыч. – Ты сдурел, что ль, дед?! Какой я тебе Деодюл?! И что ты за гусь, вообще? Почему не знаю?!

- О-о-о?! Да ты, видать, заспал все, человече? Ха-ха! – рассмеялся Бугешуд. – А кто ж ты? Ну-ка, сам скажи.

- Я? Да я!.. – купец напрягся, но не смог вспомнить свое имя. – Я – этот, как его?.. А где Тимоха?! Он знает! – спросил Трофимыч, икая и косясь на сгорбленную спину Себа, в мохнатом армяке сидящего на облучке вместо Тимохи.

- Сажай его, - скомандовал старик сыновьям. – Небо уж сереет. Свет идет!

Сыны посадили Трофимыча в его возок, Бугешуд поставил ему в руки кувшин с брагой, а сумку положил рядом.

- Это тебе на дорожку. Похмелишься, все и вспомнишь. А с Тимохой своим уже в пути поздоровкаешься, Деодюл ты наш! Ха-ха-ха! – хлопнул он на прощанье по плечу купца и подал сигнал Себу.

Тот с такой силой ударил лошадь кнутом, что та присела. Он ударил ее еще и еще! Скотина завопила не по-лошадиному, переходя на визг от боли, и так дернула с места, что Трофимыча прижало к сиденью, и понесся возок с невероятной скоростью.

Купец от страха трезвым сразу стал. Ему показалось, что возок над землей полетел, мешок с мясом дрожал в углу и стучал об стенку возка барабаном. Лошадь снаружи дико верещала, Себ хохотал не по-человечьи. Купца совсем ужас обуял. Приоткрыл он дверцу возка. Глядь, а тайга – и впрямь - внизу! А по ветру хвост бесовский развевается и гулко стучит по возку. Он захлопнул дверцу и подумал в страхе: «Черти мерещатся, упился видать! Похмелиться срочно надо! – и приложился к кувшину жадно. Но вскоре, зажав его меж ног, полез в сумку, морщась: «Ну и брага?! Чем заесть?! Помои, что ль, мне нацедили?» Но, вместо закуски, достал рукой правой из сумки... Тимохину правую кисть, с тесемочкой цветной на пальце! Он вскрикнул от страха и бросил ее от себя! Кувшин  тоже упал, и вылилась из него алая густая жидкость...

- Вспомнил! – глядя на лужу крови, крикнул истерично Иван.

Перед глазами его предстала вчерашняя лужа крови, в которой бился в судорогах его возница. Быстрыми картинками побежали все события в лесной избушке. «Мы – итреч-народ!» – услышал он снова слова Бугешуда.

- Итреч, - повторил Трофимыч в задумчивости, окончательно протрезвев. – Так ведь, ежели... Итреч – с заду наперед произнесть... Так ведь... Черти ж, получатся! – зажал он тут же в страхе себе рот. – А Себ? – покосился он на дверцу. – Бес... выходит?! Бугешуд – Душегуб! А Деодюл... – глянул он на валявшийся кувшин, обтер торопливо рот и бороду... И, видя на руке кровь, сморщившись, брезгливо и в ужасе, проговорил по слогам:

- Лю-до-ед. Стало быть теперь – Людоед! А был?!. Был?!.  – наморщил он напряженно лоб. – Убей, не помню!.. Ах! – вдруг вытаращил он в страхе глаза. – Так ведь я... Я же душу... Душу свою Бугешуду продал! И от имени, и от Бога отрекся! И расписку в том написал... - чуть не плача, застонал купец, обхватив сокрушенно голову.

Тут ударился возок о землю и замер вмиг! Трофимыч рухнул на пол и, к еще большему ужасу его, свалился рядом мешок, а из него голова Тимохи выкатилась...

- Обманул, змей! – вскричал купец и, на четвереньках полез из возка.

А на улице уже светало. Кукарекали петухи в селе, лаяли собаки. Рядом с дорогой – родная речка Студёнка вьется. Дома все знакомые. Его родное село! Себ исчез, будто и не было его никогда. Лошадь, запряженная в возок, с окровавленной спиной и обледенелой шерстью, лежала, околевшая, меж оглобель, с замерзшей пеной на губах. Ударили гулко в сельском храме колокола. Трофимыч испуганно вскочил на ноги и вытаращился в сторону церкви. Но дом Божий чужим ему теперь стал. Все, что с Богом связано, покинуло память его.

- Это еще что?! – вопрошал он вслух, безумно глядя на церковь и не понимая уже значения ни звона колокольного, ни её крестов на куполах. – Что за шум такой в нашем селе? Откуда он идет? И почему страшно мне так от него?! И чей это терем огромный с крестом вознесся над селом, не помню?! Ой, страшно мне от них, - перевел он взгляд на погост, что за дорогой, и шарахнулся в ужасе в сторону. – Зачем крестов столько понавтыкали люди тут?!

Вдруг, со стороны села, послышалось лошадиное ржанье и звон бубенцов.

- Никак, люди едут?! Это что ж теперь будет, а?! Остаток дней на каторге должон я провести?! Обманули, гады проклятые! Бесы-черти-слуги адовы! И некому теперь за меня заступиться?! – схватился он за ставшую совсем седой голову. И в бешенстве, со стонами, стал драть волосы и лицо свое. – Бежать! – осенило купца, наконец. – Бежать мне надоть от людей! – и, не теряя времени, кинулся он в сторону от дороги, съехал по крутому снежному обрыву к реке и помчался на противоположный берег в тайгу...

ГЛАВА 14

Он бежал и бежал, не зная усталости, в ужасе – от столь страшных и чужих теперь людей, сквозь таежный лес, помогая себе топором, рубя перед собой лапник и сучья. Только через многие вёрсты упал под толстым стволом дерева и, полежав и отдышавшись немного, вдруг сначала посмеиваться начал, а вскоре – и безудержно, и безумно, хохотать стал, показывая пальцем на сук, что над ним. Встал и, не прекращая то и дело придурковато хихикать, стал связывать ремешок со штанов с поясом, что на рубахе, петлю смастерил и перекинул через этот самый сук. Перекинул раз, но кто-то, невидимый, петлю сбросил. Он повторил попытку - произошло то же самое. И в третий раз кто-то скинул его ремешок с выбранного сука. После этого, наконец, он услышал голос невидимки. И голос этот был - его отца, только тихий, измученный, дрожащий:

- Не дело. Ой, не дело задумал ты, сынок.

- Батя? – спросил купец, в напряжении вглядываясь в пространство над суком.

Наконец, разглядел прозрачный, еле видимый и очень легкий силуэт отца. Привидение держалось за ветку, чтобы ветром не унесло, ноги и борода его колыхались от любого колебания воздуха.

- А ты мне, батя, не указ! – отрезал купец, ничему уже особо не удивляясь.

- Это почему же, сынок?

- Потому, что ты еще больший грешник, чем я. Я хоть одного убил, а ты – многих!

После некоторой паузы и тяжелого вздоха, отец ответил:

- Твоя правда, сынок. Я многих убивал. А посему в аду. Приглядись, что делают они со мной.

Трофимыч сощурился и увидел, наконец, мельчайших, тоже еле различимых, бесов. Словно черви, грызли они полупрозрачную плоть отца, а некоторые проедали ее и насквозь.

- Так они скоро совсем пожрут тебя, - без тени жалости к отцу заметил Трофимыч.

- Телесную плоть черви земные давно уж сожрали, сыне. А душу... эти будут жрать вечно... Они никогда не насытятся... Это очень больно, сынок... Поверь... Я не хотел бы, чтоб и враги такое испытали, не токмо сын родной. Жизнь твоя была мне показана. Видел, что к богатству стремился ты. А о душе, как и я, не думал. Обманывал, грабил и развратничал. А после всего – еще и гордишься собой без меры. Все это ведет в преисподнюю. А себя порешить – это самое верное дело, чтобы попасть туда побыстрее.

- Что же вы, батя, раньше так не учили, а токмо дорожку мне в ад протоптали?

- А чему путному мог научить я, коль в Бога не верил?.. От дурного дерева и плод такой.

- Спасибо, тятя, вам за все! – поклонился до земли Трофимыч. – Недалече, значит, друг от дружки будем скоро!

- Мучаюсь я, сыне, и не от того столько, что убил, но больше от того – что не раскаялся... Кабы верил и раскаялся, то и простить могли б. У тебя же время есть еще, сыне. Спасай свою душу, а по твоим молитвам, может, хоть когда-нибудь и меня вызволят отсюда. Или хоть послабление какое Бог даст...

- Так Он есть, что ли, Бог-то?

- Даже бесы знают, что есть, и трепещут о Суде Его. Потому и лютуют. Обрети Бога, сынок, и раскайся.

- Как же обрету Бога теперь, когда этой ночью я отрекся от Него!

- Как, отрекся?! – вскрикнул удивленно и с болью отец.

- Так! Расписку даже написал Душегубу: «Отрекаюсь», - мол, и все!

- Что ты наделал, сыне, - сокрушенно простонал отец. – Обречен ты на муки вечные теперь!

- Да пошли вы к черту, батя! Путное бы че сказали! – буквально завизжал купец и кинул, сгоряча, топор в отца, да попал в ветку, что держал тот, перерубив ее. И понесло прочь легкий призрак, ветром поднимая все выше и выше, словно сухой лист...

- Батя! – побежал было за ним сын. – Не покидайте! Один! Один ведь я остался теперь!

- Все равно, ищи Бога! Он милостив! – слышался удаляющийся голос отца.

- Где?! – увязая в снегу, кричал вслед уносимому ветром призраку Трофимыч. – Где искать-то Его?! Я ведь, все забыл о нем!

- Иди к людям... – еле-еле донеслось до него. – Он чрез людей человеку помогает...

Трофимыч упал в снег, а когда поднял опять голову, то отца уже не видел и не слышал. Пропал призрак.

- Будь ты проклят! – погрозил он в бессилии кулаком вслед пропавшему отцу. – Всё вы, мертвые, знаете! Да нам не договариваете, чтоб за вами пошли. Скучно, видно, вам там без нас пропадать, да мучиться!

Он зарыдал безутешно, забился в снегу... Но долго ведь в нём не пролежать. Встал, подобрал топор и поплелся по тайге, время от времени безумным криком нарушая ее зимнюю тишину:

- Бог!.. Бог!.. Где ты?!.. Объявись! Прошу!..

ГЛАВА 15

Сумерки постепенно опустились на тайгу. То ли от усталости, то ли от безнадежности, Трофимыч заглядывал и под колоды, и в дупла деревьев, поднимал валежник, ища и там Бога. Не найдя Его в очередной раз, он глупо пожимал плечами и лепетал, как дитя:

- Нету... Тю-тю, Бог. Бабай унес... Унесли и спрятали. А я найти все равно должон. Тятя велели. Не найду – пожурит... А то и выпорет, чего доброго? А рука у тяти тяжелая. С ним – лучше не шути. Ведь... Ведь убивец же он! И убить может! – сделав вдруг испуганное лицо, Иван бросился в бега. Побежал, побежал, да вскоре и остановился с новым криком.

- Ну, так ведь... И я – убивец! – и снова побежал, увязая в сугробах, но уже в другую сторону, с торопливыми возгласами сумасшедшего:

- Душегуб! Душегубы все! Тимоха?! Прочь! Прочь! Отстань! Не виноватый я! Не я! Не я! Душегубы – Бугешуды! Они! Они это с тобой сделали! Итречи! Амьдеви всякие! Прочь-прочь! Отстаньте, демоны! Модосы и Аромоги! Сгиньте! Чур! Чур меня!

Стемнело уж, а купец все пытался от кого-то убежать. Неизвестно только, откуда силы брал. Но вот появилась и настоящая погоня, послышалось за ним хлопанье крыльев, стали ломаться и падать толстые ветки с высоких деревьев. Кто-то летел, мощный и невидимый, за человеком и над ним, не отставая от него. Трофимычу стали слышны свист и демонический хохот. Он с еще большим упорством пытался убежать от преследователей. Но вскоре окончательно выбился из сил и упал в снег лицом. Хлопанье крыльев прекратилось, толстые ветки деревьев над человеком прогнулись под тяжестью невидимых бесов, рассевшихся на них. Купец осторожно поднял голову и, как по команде, в темноте ночного леса десятки пар глаз зажглись на деревьях алыми огнями. И постепенно стали проступать и ужасные образы всей этой нечисти.

- А-а-а! – в ужасе вскрикнул купец и спрятал снова лицо в снегу.

- Видишь нас? Слышишь нас? – узнал он голос Бугешуда. – Это уже хорошо. Это твои духовные очи и слух прозревают.

- Что ж хорошего? – трепеща от ужаса, тоненьким, не своим голосом спросил купец. – Слыхал, как страшны вы – исчадия ада, но не думал, что так.

- Ха-ха-ха, - многоголосо возрадовалась нечисть.

- Но страшнее всех, все-таки, ты – Бугешуд, - заключил купец, мельком глянув на бесов.

- Так и быть должно! – самодовольно прохрипел Бугешуд. – Для этого мира страшны мы. Но для ада – в самый раз! Да скоро и сам увидишь, дурень! Мы ведь тебя очень скоро со свету сживем, раз ты слово не держишь! Мы-то договор выполняем. От суда людского тебя сберегли. А ты Бога взялся искать! Кого искать-то надумал, требуха купеческая?! Сам ведь расписался, что нет Его!

- Вы!.. Сказали мне, что нету! – поднял голову, горячась, купец, но снова со стоном уронил ее в снег. – Я же – пьяный, поверил вам!

- Э нет, - не согласился Бугешуд. – Неча с дурной головы на здоровую валить! Мы-то всегда знали, что есть Он! А вот сомневаться сам ты стал умишком своим, хилым да горделивым! И отрекся с легкостью! А посему айда к нам в ад! Да побыстрее!.. На твой выбор, так и быть: хошь – вешайся, а хошь – топись в проруби! Ну, а если сможешь? Ха-ха! Башку свою дурную сам с плеч руби! Топор у тебя имеется!

- Ха-ха-ха! – хором довольно рассмеялась нечисть. – Мы на своем веку и такое видали! Ха-ха-ха! Вам, дурачью, нас ничем уж не удивить! Ха-ха-ха!

- Вот вам всем, демоны заклятые! – вскочив в бешенстве и сам не ожидая от себя, вскричал купец, закрутив вокруг кукишем на обеих руках. – Не дождетесь! Я Богу на вас пожалуюсь!

На что нечистая ответила сначала недовольным ропотом, а потом разразилась ужасным гулом и ревом. Купец попытался закрыть уши, но это не помогло, и он бросился опять прочь! Бежит, а нечистая за ним, визжа, свистя, хохоча и рыча устрашающе. Поначалу они просто гнали его. Потом, как бы играючи, задевать стали, налетая. Падая от толчков, купец не только не выпускал топора из рук, но, вставая, пытался еще им и обороняться, рубя направо и налево. Это только забавляло бесов, и те еще громче хохотали. Затем они все сильнее подталкивать его стали, он чаще падал, налетал лицом на стволы деревьев, демоны шубу его рвали и резали с треском в клочки, когтями и зубами. Когда же он упал, обессилев вконец, и не смог больше подняться, схватили его за ноги, подняли над деревьями, потом все выше и выше понесли, приговаривая хором со злым шипением:

- Мы покажем тебе Бога! Мы покажем тебе Бога!

Подняв очень высоко, они отпустили его, и он полетел камнем вниз с отчаянным криком. Над самыми деревьями нечисть подхватила его снова и поволокла по воздуху по верхушкам деревьев вниз головой, так, чтоб лицо его билось о ветки. Наиздевавшись вдоволь над человеком, нечистая зависла с ним над какой-то поляной, когда в небе уже заголубела полоска утреннего света.

- Уходим. Ибо свет грядет! – вскричал Бугешуд. - Нам с ним встречаться не с руки. Прощай до будущей ночи, душепродавец! Вот тебе и твой Бог! Ха-ха-ха!

Брошенный нечистью, купец упал в снег и, потеряв сознание, уже не видел, что лежал у основания деревянного идола, который беззвучно улыбался даже тогда, когда сверху, вслед за купцом, упал топор и вонзился истукану прямо в темя...

ГЛАВА 16

Но любая, даже самая ужасная ночь, кончается. На смену этой ночи пришел яркий погожий зимний день. В тайге закипела обыденная жизнь: куда-то спешил огромный лось, перелетали рябчики с березы на ель, на сосне белочка лущила орешки. Расселись на ягодных ветках снегири, и стали перекликаться друг с другом. Зайцы бегали, играя и петляя в пушистом снегу. Безмятежная идиллия царила в природе. И казались все ночные кошмары, происшедшие тут недавно, несуразицей и нелепицей. Но мир был лишь среди зверей, которые не интересуют бесовщину. Ее объектом охоты всегда является лишь человек...

Трофимыч, пролежавший до полудня без сознания и без движений, наконец приоткрыл глаза. Над собой он увидел голубое небо, яркое солнце и перистые облака. Когда же со стоном чуть шевельнулся, то совсем рядом раздалось хлопанье крыльев. С испуганным криком он закрыл лицо, вспомнив тут же о ночном кошмаре. Но это всего лишь лесные вóроны отлетели от него, удивленные тем, что этот человек все еще живой. Они расселись на соседних деревьях, ожидая все-таки скорой поживы. Глаза их, как показалось купцу, сверкали сверху такими же злыми, алыми огоньками, что он видел и у бесов.

- Врете, демоны! Рано схоронили меня! – скорее шептал и хрипел, чем кричал им, Иван.

Он попытался приподняться, хватаясь и опираясь об истукана, и, глядя на птиц, не замечал пока его лика. Когда же он встал, пошатываясь, и перевел наконец взгляд на идола... то со страшным криком отпрянул от него. Наскочил спиной на лиственницу и закрыл руками глаза в испуге. Когда же убрал их от лица, не было в очах его уже почти никакой мысли. Совсем пустые, они безразлично и неспешно изучали божество из старого почерневшего дерева, украшенного цветными, почти выцветшими лентами, и с коричневым, от запекшейся ритуальной крови, ртом.

- Так вот ты какой, Бог! – с восхищением и благоговением зашептал он через некоторое время. Потом бросился вдруг перед ним на колени и начал причитать, плакать и жаловаться, шмыгая носом, как нашкодивший ребенок.

- Бог!.. Бог, а Бог! Не виноватый я ни в чем! Все Бугешуд проклятый! Это он – злодей! Он напоил! Он девок своих мне подсунул. А они и не девки вовсе, а старухи!.. Бумагу заставил меня подписать, а я не хотел! А они заставили! Их много, Бог, а я один! Мне страшно, Бог! Очень страшно!.. Не виноватый я в том, что Тимоха сам под горячую руку голову сунул! А они меня Деодюлом обзывают! Ты их это... Осади, Бог! Ты их порази и разрази! Поруби и заруби...

Тут он замолк на полуслове, заметив, наконец, топор в темени деревянного идола.

- Эвона, как они тебя?.. – удивленно произнес он, прикусив палец. Встал, уставившись на свой инструмент, потом на белые пятна птичьего помета на истукане. Вынул топор с разочарованным видом, и вдруг всадил его глубоко в шею идола. Зажмурился крепко-крепко, но ничего не произошло. Открыл глаза и снова стал придурковато похохатывать:

- Ну и Бог?! Ха-ха! Птички обгадили всего, а он улыбается. Ха-ха-ха! Топором рубят, а ему хоть бы хны. Ха-ха-ха!

Он размахнулся и снова ударил топором, отсекая щепу.

- Вот это Бог?! – хохотал он все больше и больше. – Всем Богам – Бог! А еще рожа в крови. Ха-ха! Ну и ну! Нашел я себе Бога-защитничка. Мать его!..

Вдруг он оборвал свой смех, пугаясь последних слов своих.

- Так кто ж защитит теперича меня?! От этих! А?!

Он постоял некоторое время в растерянности. Потом, завидев щепу, которую отсек от истукана, поднял ее и, разглядев, улыбнулся, от осенившей его догадки.

- Вон оно что! Еловый он! Еловый – бог-то! Ну, а разве такое может быть? – и снова захохотал смехом сумасшедшего. – Еловый бог. Ха-ха-ха! Еловый бог! Ха-ха-ха!

И, опять так же неожиданно, прекратил смех и снова стал безумно таращиться по сторонам.

- А какой он должон быть, Бог триклятый?! Скоро ж эти поналетят... – и тут же раздался на всю тайгу его радостный крик. - А-а-а! Вон что! С лиственницы! Конечно же, с лиственницы он должон быть! И как я сразу не догадался?! Она покрепше и подороже ёлки-то будет!

Он тут же снял остатки шубы с себя, плюнул на руки и принялся с огромным рвением за работу. Рубил без продыху, поспешно, и наконец свалил толстенную лиственницу. А когда отрубил от ее ствола двухметровое бревно, в лесу стемнело. Он уже начал вырубать лик идола, когда вокруг него закачались опять ветки деревьев под тяжестью нечисти. Огни глаз снова вспыхнули, и послышался их приглушенный ропот. Но и это, довольно тихое сегодня, их присутствие раздражало увлеченного работой обезумевшего купца. Он обернулся и крикнул им бесстрашно и гневно:

- Тихо, мрази! Я Бога себе творю!

- Твори-твори, - неожиданно мирно ответил Бугешуд. – Нам любо, когда люди себе богов сотворяют. Пока ты сим делом занят, мы не потревожим тебя. Это деяние нам по духу. И мы тут, похоже... сегодня не надобны...

Раздалось хлопанье крыльев улетающего Бугешуда. Затем и других. И скоро не горело уже рядом ни одной пары ужасных глаз. Только полная луна продолжала освещать поляну и рубящего без продыха дерево безумно увлеченного человека...

ГЛАВА 17

Утро следующего дня застало купца за тем же занятием. А к концу его он, из последних сил, поднимал и устанавливал в снегу, рядом с другими, уже пятого готового истукана. Все пять очень были похожи на шестого – старого обгаженного идола. Купец сел в снег, прислонившись к этому шестому, и, глядя на свою работу, прошептал умиленно уставшими устами:

- Любо? Конечно любо. С лиственницы ведь боги сработаны. Это вам не елки-палки. Ха-ха-ха.

Глаза его закрылись, голова упала на грудь и непонятно было, то ли уснул, то ли помер этот странный деревянных дел мастер...

И снова ночь, неизвестно уже какая по счету, опустилась на тайгу. В который раз шуршат крыльями и урчат-рычат летящие, невидимые обычному глазу, духи над лесом. Летят сначала над безмолвной тайгой, потом стал слышен далекий, поначалу непонятный, равномерно повторяющийся звук. Но вот он уже ближе и узнаваем. Это звук топора. Уже знакомого им топора. Они кружат наверху, не желая даже опускаться вниз, ибо это без надобности, потому что человек, трудящийся внизу, это Трофимыч – их раб, рубящий очередное дерево для очередного бога, а значит и мешать ему не стоит. Вот очередная лиственница падает на землю с великим шумом, нарушая тишину, и нечисть, издавая непотребные звуки, похожие все-таки на одобрение, покружив немного, улетает восвояси...

Ночи сменяются днями: с высоты деревьев клестам и тетеревам хорошо видны следы одинокого бродяги на снегу. Они приводят всегда к лиственничным пням и свежесделанным истуканам. И таких семей, из деревянных божков, с каждым днем становится по тайге все больше. А вдалеке... опять слышен стук одержимого топора... И никто больше не пугает и не мешает этому сумасшедшему дровосеку творить себе богов...

ГЛАВА 18

- Ну вот, больше и рассказывать нечего мне. Топор вчерась сломался... – этими последними словами Иван, Трофимов-сын, вернул Антония в его келью.

Антоний, сидя напротив Трофимыча, смотрел во все глаза, не моргая, на гостя, держась обеими руками за свой нательный крестик. Трофимыч же, вздохнув тяжело, добавил:

- Не токмо я. Любой человек, без истинного Бога в душе, уподобляется безумцу с топором в зимнем лесу. Сколько я дерев срубил, одному Богу ведомо, и сколь истуканов этих настругал... не считал! Думал, чем больше богов, тем лучше мне. Нагрешил, еще пуще прежнего, пред Господом. Хотя уж больше, наверное, и так некуда. – вздохнул сокрушенно гость. – Правда выходит: коль захочет наказать Господь, то последний разум у грешника отнимает. Но если сподобил Он к тебе прийти, Антоний, в келейку вот эту самую, и исповедаться перед тобой дал, знать надежда есть у меня хоть какая-нибудь! И хоть грешен я, как никто на свете, - опустился, заплакав, Иван на колени, - молись, Антоний, все равно за упокой души моей. А также и отца моего... И уговор не забудь. Расскажи всем про нас... падших...

- Расскажу-расскажу, Иван, Трофимов-сын, - погладил седые волосы купца Антоний. – Успокойся братец, водицы испей, помолись. А мне дозволь сходить за игуменом. Послушаем его, что делать тебе в твоем положении подобает. Я ведь в этих делах пока не очень-то сведущ.

- Что ж, иди, Антоний, - грустно посмотрел, будто навеки прощаясь, Иван.

Антоний  вышел не мешкая и, пока шел, в предрассветных сумерках вглядывался в голые кроны ближайших деревьев, помня рассказ Трофимыча. Но не видел никого. Однако его очень хорошо видела с дерев нечисть, и злобно посылала вслед монаху неслышимые для него проклятия и ругательства...

Скоро дверь в келью Антония опять открылась. Вошел старец и остановился у порога, пораженный. За ним показался и Антоний. Молодой монах вскрикнул от удивления и сожаления: на полу, ногами к ним, вытянувшись во весь рост и сложив руки на груди, с открытыми глазами и широко раскрытым ртом лежал без признаков жизни Трофимыч... Антоний стал спешно креститься, а старец закрыл покойнику глаза.

- Отмучился наконец, - произнес скорбно и слёзно Антоний.

- А вот сие нам неведомо, - вздыхая и тоже крестясь, произнес назидательно старец. – Уж больно грех его велик... Грех богоотступничества...

- Вот и весь мой сказ, - закончил Яков, и тишина, постояв немного в гостиной постоялого двора, вскоре нарушилась: пораженный его рассказом народ возбужденно загалдел.

- Ох, и страшную историю ты нам поведал, Яков, - почесывая то бороду, то затылок, заговорил, первым Иван Арсеньич. – Давайте, братья, помянем, что ли, Трофимыча с отцом-то его.

- И то, правда, - подхватили хором ямщики.

- Сами не знай, где будем. Только не чокайтесь, - предупредил опытный Никита Степанович.

Все, перекрестившись, выпили.

- Ты, Яков, своей историей, - закусывая, сказал Иван Арсеньич, - пожалуй уж на всю ночь сон отбил.

- Какой там сон, - махнул рукой Лука Фомич. – И подниматься-то к себе боязно. За каждым углом бесы будут караулить!

- Расскажи, Яков, еще что-нибудь, - попросил Василий. – Мне вот ни капельки не боязно.

- Смотри, смелый какой! – иронично произнес Иван Арсеньич.

- Не... Теперь Григорий Василич пусть расскажет про оборотней. Его быль может, и похлеще моей будет, - предложил Яков.

- Во-во, - с живостью подхватил идею Якова Иван Арсеньич. – Про оборотней я бы с интересом послушал. Правда ль, что они в волков превращаются?

- Правда, Иван Арсеньич, - ответил степенный Григорий Васильевич. – И в других тварей тоже. Сие и в нашем селе было, сам видал. Природа, видно, у них у всех одна. Но повидать этакое сызнова... Ни себе, и никому другому бы не пожелал... Истинно было сказано здесь, что добро Господь чрез людей творит. Но также истина, что и нечисть зло делает, опять же - через человеков. Некоторые же сами готовы бесам в этом помогать! Но рассказ мне начать придется по-первому о ведьмах...