Антон Михайлович ГОЛИК

Действие пьесы происходит в наши дни в одном из районов России, граничащих с Белоруссией и Украиной, в егерской избушке охотхозяйства «Малое Задолбаево», на опушке леса, в разгар зимы и в преддверии выборов главы районной администрации.

АКТ ПЕРВЫЙ

В избе егеря, с левой стороны торца длинного стола, сидит сам хозяин в подпоясанной деревенской рубашке-косоворотке навыпуск, в меховой безрукавке и подшитых валенках. На носу очки. За ухом карандаш. Он внимательно читает какую-то книгу, лежащую перед ним, время от времени смачно плюя на палец и перелистывая страницы. В сенях слышен топот ног, сбивающих снег с валенок. Входит в избу Марья отряхивает веником остатки снега с валенок, снимает с себя телогрейку и теплый платок, под которым легкий. Одевает фартук.

Степан. (Не поднимая головы.) Метет?

Марья. На то и февраль, чтоб мести. Чтоб ему пусто было! Весь скелет ноет. (Потирает поясницу.).

Степан. (Задумчиво) Это хорошо. (Опять громко плюет на палец.)

Марья. (Моет руки под умывальником, вытирает их полотенцем, подходит к клетке с Крой.)

Степан. (Задумчиво глядя в книгу, опять так смачно плюет на палец, что Морья даже оборачивается к нему.) К скотине ходила, что ль?

Марья. К скотине я ходила, когда ты еще дрых. А щас брательнику твоему сюрприз заделала. Может, отучу ходить к нам кажный выходной.

Степан. (Все так же глядя в книгу, громко плюет на палец.) Это хорошо.

Марья. (К Кире.) Этому Степе Ряхину все хорошо. Да, Кирочка? Заплевал всю книжку и хорошо ему. Кроме гороскопов своих ничего знать не хочет. А на мне и скотина, и уборка, и готовка, и ты вместе с клеткой, да плюс ревматизм в придачу. А мужик мой всю жизнь тунеядит, потому и здоров, как боров. Где, спрашивается, справедливость?

Степан. (Все так же глядя в книгу.) Пила б медовуху, и у тебя б ревматизму не было.

Марья. Если б еще и я пила, тебя из егерей давно бы в пастухи опять поперли. А пасти-то теперь некого. Скотину-то колхозную начальство продало всю. Да и пасти за тебя частенько приходилось, пока Вы болеть от самогону изволили И так охотхозяйство на мне. Да еще и готовь для новых бар теперешних, и баню им топи, и убирай за всеми потом. А до охоты ведь у вас так ни разу, на моей памяти, и не дошло – одна пьянка. (Ласково к Кире.) Так ведь, Кирочка? Что молчишь сегодня, девочка? Скромница наша, красавица брюнеточка.

Кира. (Неожиданно громко, хрипло и грубо.) Тьфу на вас!

Марья. (Возмущенно и удивленно.) Ах?! Ах ты, шлюха носастая! (Бьет полотенцем по клетке.) Так-то ты за все хорошее?! Ну, вот кукиш теперь жрать получишь за это! (Показывает вороне кукиш.)

Степан. (Глядя поверх очков на жену, с укоризной) Э-э-х! Темнота! Чему учишь птицу? Она ж, тварь безмозглая. Как мама твоя, что услышит, то и повторяет без смыслу за другими.

Марья. (Оборачиваясь гневно.) Ты лучше маму мою не тронь! А уж меня, тем более! Это папа твой – темнота беспросветная – был! Всю жизнь семечки лузгал, да на пол харкал до самой смерти! И тебя плевать научил!.. А ты, ворону! (Берет швабру и вытирает около клетки. К Кире.) Еще раз только плюнь в хате!

Кира. (Настырно) Тьфу на вас на всех!

Марья. Ну, все! Лопнуло мое терпенье! (Бросает швабру, хватает клетку и выносит ее в сени, ворча на ходу.) Я тебя научу ценить труд уборщицы!

Степан. (Им вслед.) Застудишь птицу. В сенях морозно нынче.

Марья. (Входит в избу, отряхивая руки. Из-за двери слышен голос Киры.)

Кира. Кукиш жрать получишь! Тьфу на вас!

Марья. Слыхала, вороны до трехсот лет живут. Наша, мне кажется, не из долгожителей будет.

Степан. Это погода на нее действует.

Марья. Еще скажи, климакс у нее! Заступник! (Направляется к печке.)

Степан. Не любишь ты животных, мать... Скажи-ка, лучше... (Достает карандаш из-за уха, плюет и на него, и что-то подчеркивает в книге, не глядя на Марью.) Ты – дева?

Марья замирает, ошарашенная таким вопросом.

Степан. (Не поднимая головы.) Ну? И что ж мы молчим?

Марья. Хэ? А ты что? Засомневался? Не поздновато? Трудно, знаешь ли, оставаться девушкой, будучи тридцать лет замужем, и имея троих детей. Или у тебя на этот счет свое мнение? Рахинское? (Снова идет к печке и чего-то шерудит там ухватом.)

Степан. (Поднимая на нее взор) Ты о чем, мать? Я о знаке Зодиака твоем спрашиваю. Ты ж у нас в сентябре родилась?

Марья. (Оборачиваясь, с укором.) В июле твоя жена родилась, бульбаш дремучий! В июле! Пора бы знать! Тридцать лет женаты! Э-эх! (Снова шерудит ухватом в печи.)

Степан. (Листая книгу, удивленно) Значит, Ра-а-к?! Тогда понятно, почему у тебя усы стали расти.

Марья. (Оборачиваясь и засучивая рукава, притворным тоненьким голоском.) Что ты там, про усы-то?

Степан. (Видя, что жена берет ухват наперевес, как копье, испуганно.) Ты что, мать, какие усы? Разве у раков есть усы?

Марья. (Ехидно.) А что же у них есть?

Степан. У них клешни, мать. Пора бы знать. Как у крабов. Только те в море обитают, а раки в речке.

Марья. Ты мне зубы-то не заговаривай! В следующий раз не спущу! (Показывает мужу кулак и снова поворачивается к печи.)

Степан. (Похлопывая нежно по страницам книги.) Умнейшая книжица. (Потягиваясь.) А хочешь, мать, всю выкладку на сегодняшний день тебе по гороскопу этому выдам?

Марья. Не верю я гороскопам!

Степан. А кому же ты веришь?

Марья. (После паузы, устремив взгляд в потолок, с пафосом.) Нашему президенту!

Степан. Так это я его по звездам вычислил. Чтоб он у нас президентом стал. Звезды разным известным людям много чего понапредсказывали. Пушкину, например: смерть на дуэли? – Нате, получите! Грозному астрологи день и час гибели указали. Тоже сработало. Смерть Екатерине вто...

Марья. (Оборачиваясь, перебивает.) Так ты что же?! Гад?! Смерть решил мне на сегодня предсказать?! (Показывает кукиш.) Кукишь тебе! Не дождешься!

Степан. Э-хе-хе. Жаль мне тебя, Марья.

Марья. Это почему?

Степан. Потому, что в твоем возрасте, акромя кукиша, ты больше ничего показать уже не можешь.

Марья. (Грозно, беря ухват наперевес.) Это ты про чо?

Степан. (Испуганно.) Да про то, мать, что мне твоя смерть ни в радость вовсе! Кто снег будет кидать? Сено заготавливать? Шкурки... с бедных кроликов сдирать? Я без тебя не справлюсь... Даже патроны ты лучше меня забиваешь. Так что, живи... пока.

Марья. Спасибо, муженек.

Степан. А насчет гороскопа я тебе на собственном примере могу доказать. Что, кое-что в них, можно сразу на веру брать. Вот, смотри, что сказано об Овнé. То есть, обо мне. Я же – Овен, по Зодиаку.

Марья. Сказал бы прямо – баран! А то, овен!

Степан. Не путай кислое с пресным, женщина! Баран – это баран. А Овéн – животное умное, у нас не водится, я ж все-таки егерь, в зверях разбираюсь. Послушай вот, как со мной звездочеты в точку попали (Читает.): «У всех Овнóв, при любом цвете волос, на солнце приобретается рыжеватый оттенок».

Марья. (Иронично.) Да ну?! Только оттенок?!

Степан. «У них, то есть у Овнóв, крепкое рукопожатие. С лица, как правило, не сходит уверенная улыбка».

Марья оборачивается, чтобы посмотреть на улыбку мужа. Тот сразу же нацепляет на физиономию глупую, обнажающую зубы, улыбку, смотрит в зал, и уже с ней продолжает читать дальше. Марья, сложив руки на груди, слушает с ироничной улыбкой.

Степан. «Люди этого знака – оптимисты, они прямы, упорны и великодушны». Ты слышишь, мать? Ну ведь всё - правда! Истинная правда! Из них выходят отличные полководцы и руководители силовых структур. Как с меня, прям, списали! Гм-гм... «Именно среди этого знака чаще всего встречаются импóтенты».

Марья. Кто-кто?

Степан. (С гордостью подняв палец.) Импóтенты!

Марья. А может – импотéнты?

Степан. Может и так читается? Я в школе не шибко хорошо учился. (Задумчиво почесывая бороду, повторяет по слогам.) Им-пó-тент?.. Знакомое словцо, только вот запамятовал, что оно значит... (Снова, листает книгу, плюя на палец.) Так. Что там про нас дальше?

Марья. (Глядя на мужа, с вздохом стучит себе по голове. Многозначительно глядит в зал, а потом на мужа.) Скоро ты, Степа, совсем дураком станешь с такими вот книжками. Как Гирькин.

Степан. Дураком не ругай Адольфа, мать! Ведь у него высшее образование. И хоть он и двоюродный, а все ж таки брат мне. И потом, он наших внуков биологии с ботаникой учит. Раз учительствовать опять доверили, значит вылечился. Да и не из-за книг он, в дурильник-то, угодил. На его месте может оказаться каждый. Напитки нынче какого качества? Того и гляди, на погост али в дурдом загремишь.

Марья. А, может, не от качества, а от количества ваши беды?

Степан. Норма алкоголя, Марья Ивановна, к вашему сведенью у каждого индивидуума своя. В России наука этим вопросом не занималась. И никому своя норма потому неизвестная. От того мужик и страдает... От неведенья.

Марья. Что ж вы все, от неведенья-то этого, только перепиваете, а не наоборот?

Степан. Наверное, это еще одна загадка России, мать... Нажираются все! И дураки, пьяные, тоже все без исключения! Я тут всяких повидал, пока в егерях-то. И генералов, и писателей, и академиков. Все, в этом нюансе на одно лицо, как китайцы.

Марья. (Зевая.) А сегодня-то кто, говоришь, охотиться-пороть, приедет?

Степан. Глава администрации нашего района – Подлюкин Иван Петрович. Собственной персоной. С какими-то гостями. (Посмеиваясь.) Помнишь, как он в прошлом годе ружье у бани под мостками утопил?

Марья. И голый по нашим гусям пальбу открыл? Помню, конечно. Я в канаве залегла, чтоб в меня не попал.

Степан. Да. Любитель он, по пьяни, пострелять во все движимое и недвижимое. В тот раз обошлось, и ружье дорогущее достали, и в гуся ни в одного не попал.

Марья. В этот раз чего не натворите!

Степан. Видишь, Марья, у каких больших людей крыша порой едет! А ты от нас с Адольфом чего-то хочешь. Я кумекаю, все дело еще в закуси. Я у отца своего перенял: не ем, и все, когда пью... А при Адольфовой зарплате учительской, если по-хорошему захочешь выпить, закуску-то уж и не на что будет купить. Тем паче, он холостой, без призору. А сейчас еще в партию затащили. Последние копейки на взносы уходят. И венегретарианцем заставили заделаться. В больнице он снюхался с этим... Как его? Профессором Кикиморовым... Он брательника в свою партию и сагитировал. У национал-зеленых Кикиморов – в вождях!

Марья. Чем только наш дурак ему приглянулся? По миру пустят, только и всего!

Степан. Он же и так гол как сокол! Деньги у брата никогда не водились. Квартира казенная. А в ней – один его зооуголок: ужи, да ежи. Не знай, как они-то с голоду не передохли еще.

Марья. Да черт с ним, с Адольфом твоим! В бане-то не угори, с охотничками своими! Ты ж будешь потом за все в ответе!.. Если выживешь, конечно.

Степан. Типун тебе на язык, мать!

Марья. Чо, типун-то? Вася Ягодицын, с «Большого Задолбаево», угорел же в прошлом годе.

Степан. Не по своей вине. Говорили же, что Машка его, трубу в бани заткнула и снаружи бревном дверь подперла.

Марья. Не доказано. А потом, неча было свою бабу кулаками месить, почем зря!

Степан. А ей неча было, к учителю физкультуры гонять по ночам! Когда муж мирно почивает дома... пьяный...

Марья. Знать, учитель этот не импóтент был, как твой Васька.

Степан. (Обидчиво.) При чем здесь импóтент?! Повторяешь, как Кира! Васька же не овéн! Какой же он тогда, к черту, может быть импóтент?!

Марья. Ну ладно, овéн! (Ставит ухват к печке, снимает фартук.) Некогда мне с тобой тут препираться. Мне в гости к внукам пора ехать. Баню вам я натопила. Жрать я твоим нахлебникам наготовила. Пироги, с рыбой и крольчатиной, на столе накрытые. Картошка с уткой в печке. Наврешь, небось, что с дикой? Горе-охотничек. Квас в сенях. (Подходит к окну и, увидев что-то, не оборачиваясь, протягивает к мужу руку.) А ну, дай-кось биноклю!

Степан. (Встает, снимает со стенки бинокль и идет к Марье, подавая его.) Кого увидала-то?

Марья. (Берет бинокль и, глядя в окно, наводит резкость... Ворчливо...) Ну, так и есть! Адольф Гирькин собственной персоной. Мчится во всем зеленом на лыжах к брату. Чтоб испортить его супруге весь уякенд. Ну, только не сегодня! (Поворачивается к Степану и отдает ему бинокль.) Ты уж тут сам, как-нибудь, с роднею шизанутой, а я по нормальным людям соскучилась. (Идет к двери, одевается.) В селе у детей заночую.

Степан. Когда приедешь-то? (Идет за ней.)

Марья. В воскресенье, к вечеру. (Одеваясь.) Про скотину, смотри, не забудь!

Кира. (Из сеней) Застудишь птицу! (Степан поворачивает голову к двери.)

Марья. (Зло) Я не про эту скотину!

Степан. (Радостно потирая руки.) Поцелуй там малых, за меня. Скажи, дед еще медведя не подстрелил. Скажи, уж больно хитрый медведь нынче пошел. Так глубоко зарывается, что впору с экскаватором их из берлоги доставать! Попозже как-нибудь шкуру им добуду.

Марья. (Одевая пальто.) Это уж ты сам ври, медвежатник хренов! Курице башку не можешь оттяпать! Ты у нас только за столом смелый – когда перепьешь. (Берет сумки и открывает дверь.)

Степан. Покатай их на снегоходе-то!

Марья. (Выходя.) А то!

Степан. Сама заведешь, что ль?

Марья. (Уже из-за двери.) А то!

Степан. (Снова радостно потирая руки, в зал.) Вот теперь начинается настоящий уякенд! (Идет к холодильнику, достает графин с мутной жидкостью и радостно поднимает его над головой.) Вот это: «А то!» Охотнички-то поддатые уже приедут, надо их догонять.

На улице слышен дикий рев мотора, а потом его удаляющийся звук.

Степан. (Ворчливо.) Вот, темнота! Не прогрела толком, а газует! Запорет вот движок... а я потом... жди... когда она его починит. (Идет к столу, ставит графин.)

Слышно, как кто-то стучит ногами в сенях, отряхивая снег. Степан достает два стакана, несет их к столу и ставит рядом с графином. Открывается дверь. Входит Адольф в офицерских сапогах, зеленой шинели (хаки), в зеленой кепке (с кокардой), на манер немецких, с опущенными вниз ушами. Его лицо (видны только глаза) полностью закутано зеленым шарфом, обмотанным вокруг головы и шеи. Он поднимает правую руку в зеленой перчатке, согнутую в локте и с открытой ладонью, и неразборчиво бубнит какое-то приветствие.

Степан. (Удивленно глядя на брата и, не разобрав, что он пробубнил в шарф.) Ты чаво это, Адольф?

Адольф. (Снимает зеленый рюкзак с гремящими бутылками и ставит его у порога. Снимает шарф и перчатки. Снова поднимает руку в приветствии и громко, и очень серьезно и пафосно, произносит.) Хао, брат! (Снимает кепку и шинель, под которой у него зеленый мундир с галифе, портупеей и кобурой. На рукаве повязка с крупными буквами «Н. З.»)

Степан. (Все это время с интересом оглядывая брата с ног до головы, подозрительно.) Что еще за хава такая, Адольф? (Подходит и с осторожностью трогает кобуру.)

Адольф. (Убирая вежливо руки брата от кобуры.) Это новое партийное приветствие, брат. (Поправляет портупею и галстук.) В тот раз два комплекта повседневных костюмов выдали, болотного цвета. Один-то я тебе еще подарил. Не зря взносы платим... А теперь вот гляди – новый мундир! Хаки! Положено, лидеру районного отделения партии. (Подходит к зеркалу, поправляет чуб, налево, и усики.) Вчера на пленуме назначили. Так что можешь поздравить, Степан! В моей партийной карьере наблюдается головокружительный рост!

Степан. (Стоя сзади.) В последний раз, Адольф, ты вроде без усов был. И чуб вроде в другую сторону. Кого-то ты напоминать стал. А кого, не припомню.

Адольф. Партия так постановила. Это называется, сменить имидж. Скоро, брат, я с головой ухожу в большую политику! (оборачиваясь к Степану и вдруг, нервно и запальчиво.) А твоя жена! Твоя Марья Ивановна!.. (Со слезами в голосе.) Меня сейчас чуть не задавила! Глупая женщина! Ведь могла этим весь ход мировой истории нарушить... За что она меня так не любит, брат? (Достает платок из кобуры и подносит к глазам.)

Степан. (Подходя к столу.) Не знаю, Адольф. Но тебя, почему-то, и другие женщины не любят. (Наливает из графина в стаканы, по половинке.)

Адольф. (Убирая платок.) Это точно, брат. Наверное потому, что они ничего не понимают в большой политике. (Пафосно.) Политика!.. – вот, теперь, моя любимая женщина! И у нее я, кажется... пользуюсь успехом!

Степан. А у меня медовуха – любимая женщина! (Берет стакан.) Давай, брат, выпьем за наших любимых!

Кира. (Из сеней.) Застудите птицу! Застудите птицу!

Адольф бежит в сени.

Степан. (Вслед ему.) Грибы заодно захвати! Сердобольный. (Выпивает и занюхивает рукавом, говорит в зал.) Любовь к животным у нас в роду.

Адольф. (Входит с деревянной миской соленых грибов и клеткой с Кирой. Вешает клетку и говорит, с укоризной в голосе.) Ну, разве так можно, брат? На тебя это не похоже. Если б видел профессор Кикиморов, страстный защитник животных.

Степан. (Перебивая.) Это не я, это Марья ее наказала. Жестокая женщина.

Адольф. Бедная птичка. (Поднимает руку в приветственном жесте к Кире.) Хао, Кира! (Подходит к ней поближе.) Смотри, какой у меня мундирчик! У национал-зеленых все должно быть красиво... И мундир, и сапоги. И лицо...

Кира. Тьфу на вас!

Степан. (Заинтересованно.) В грибы не попала?

АДОЛЬФ. Кажется, нет. Только в лицо. (Опять достает платок и утирается.)

Степан. Привыкай, Адольф, лицо политики не всегда шарфом закутано.

Адольф. Ты прав. И профессор Кикиморов предупреждал, когда выдвинул мою кандидатуру, от партии, на выборы главы администрации района.

Степан. (Перебивает. Удивленно.) Те-е-бя?! На выборы?! Главы нашего района?!

Адольф. Ну, вот и ты, тоже удивляешься, как и все товарищи по партии. А профессор Кикиморов еще в больнице сумел разглядеть во мне скрытые способности перспективного политика. Он и остальных на пленуме сумел убедить. (Радостно.) На выборы мне еще лучше костюм обещали выдать! Салатового оттенка!

Степан. (Возмущенно.) Какой костюм, Адольф?! (Берет второй стакан и выпивает. Опять занюхав рукавом, с чувством) Не слушай ты свою кикимору! Слушай, чо старший брат тебе скажет! Куды ты суешься с больной головой?! С кем тягаться на выборах собрался?! Подлюкин свою кормушку никому не отдаст. Он же - бывший секретарь райкома! Он всегда у власти при любой власти! Его знает весь район. Он с самим губернатором водку пьет! То же, и зам. его Гадюкин – бывший инструктор партии. Они и раньше: один из них рулит, второй у него зам. Потом наоборот: тот рулит районом, этот у него зам. И счас так будет, и долго еще!.. А ты собрался под ногами у них путаться... Они же и раздавить могут! Насмерть! Телевизор, что ль, не смотришь?! Кругом мафия правит! Киллера! Иди вон, лучше, махни медовушечки и забудь всех этих кикиморов зеленых. И костюмы им верни. (Цепляет вилкой гриб и жует, ожидая ответа от Адольфа.)

Адольф. (После паузы.) Во-первых, брат, я не пью теперь спиртного. Я пью... таблетки. Прохожу курс... Таблетки иностранные, реакция с нашим алкоголем может быть непредсказуемая. Во-вторых, костюмы – моя слабость, я их ни за что не верну! А, в-третьих, профессор Кикиморов сказал, что электорат соскучился по свежему лицу. А когда он узнал, что мне известно место обитания снежного человека, я стал единственным, на кого он поставил из нашей партии на этих выборах. Ведь наша партия – это «ноу-хау» в мировой политике! Мы призваны защищать интересы растений, зверей и даже снежных человеков. Кого угодно, только не народа. Мы вовремя поняли, что в нашей стране это бесполезно.

Степан. (С сарказмом.) И голосовать за тебя снежные человеки будут? Те, о которых ты перед самой больничкой бредил? Про заброшенный хутор?

АДОЛЬФ. Да. Да. Именно там и обитает снежный человек. Или Биг Фут.

Степан. (С иронией.) Угу. Как же. В моих-то угодьях. (Смотрит в зал и крутит у виска.) Снежный человек... Бига Фига! Там обитает...

АДОЛЬФ. Помнишь, я говорил, что нашел там гигантский отпечаток ноги у бани? Так он в ней и живет!

Степан. Это все глюки. Это бывает, я тоже ведь перепивал, брат... Ох и хороши грибки! Ядреные! Попробуй!

Адольф. (Не слушая.) В следующий раз я прихватил на этот хутор краску.

Степан. А при чем здесь краска?

Адольф. А при том, что я хоть и в запое был, а все ж таки догадался вымазать краской порог у бани.

Степан. Зачем?

Адольф. Затем, чтоб он наступил и оставил четкие отпечатки внутри ее. Но меня положили вскоре в больницу. Там я все и рассказал профессору Кикиморову. Он похвалил за смекалку. И сказал, чтоб я проверил, как выпишусь, есть ли отпечатки крашеных следов внутри бани. И велел не только сфотографировать следы, но и сам объект. А еще лучше, и в контакт с ним войти. Если эксперимент удастся (со слезами в голосе), то я стану героем мировой сенсации и самым известным человеком в стране! Тогда победа мне обеспечена в районе, а потом, пожалуй, и в области, а там, глядишь, и... (Сморкаясь и вытирая глаза.) Ну, дальше профессор Кикиморов пока велел не загадывать...

Степан. Одно не пойму, у тебя-то, ладно, - «крыша» от денатурки протекла. Но как профессор сумел поверить в эту хрень, да еще политпланы насчет тебя иметь?! Он что, на самом деле, считает тебя здоровым?

Адольф. Конечно... Меня же выписали... Вот он... еще не закончил курс лечения.

Степан. Постой-постой! Он что в дурильнике делает? Лечит... или...

Адольф. Внесу ясность, брат. Во-первых, это не дурильник, а психиатрическая лечебница. А, во-вторых, он никогда там не лечил... Но сам, правда, лечится уже не впервые.

Степан. Так он?! Тоже... сумасшедший?! А каких же щей, тогда, он профессор?!

Адольф. Это его партийная кличка, брат. Так он велит нам себя называть. Он – секретарь областной организации. Партия ему доверяет. Он руководит нами прямо из больницы! У него сотовый парттелефон.

Степан. Ха-ха-ха! Теперь понятно! Вы!.. Вы обязательно! Обязательно выиграете выборы. И снова окажетесь вместе с вашим вождем! Ха-ха-ха! С такими командорами, только там и рулить массами. Ха-ха! Ну, хоть людей посмешите! А то выборы всегда такие кислые! Я на них и не ходок потому. Но после выборов... вас уже никогда не выпустят... из вашей лечебницы.

Адольф. Напрасно иронизируешь, брат. Профессор Кикиморов говорит, что Буш – тоже бывший алкоголик, а многие великие политики дружили с шизофренией. И это ничуть не мешало массам выбирать их своими вождями. За нами влиятельные силы, брат! И капитал! Но не это сейчас главное. Главное, что краска сработала. Снежный человек все истоптал своими огромными ступнями внутри бани, даже, кое-где, стены и потолок. Больше того, он оставил мне послание на стене, нацарапав когтем такие слова...

Степан. (Перебивая.) Как, слова?! Буквами?! По-русски?!

Адольф. Да. Он же на территории России живет. Значит он наш, - этот самый снежный человек, русский.

Степан. И что же он тебе, Адольф, нацарапал?

Адольф. (Несколько смущаясь и опуская глаза.) Он написал... Видно вгорячках... «Поймаю маляра! Высушу! И...» Что-то там... еще... Не помню. Еще какое-то слово или два... Нецензурных... Но, ему простительно... Он ведь дикий...

Степан. (Заливаясь смехом.) Нецензурно, го-говоришь?! По-русски?! Ха-ха! Ну, ты даешь, Адольф?!

Адольф. Напрасно смеешься, Степан. Это было только началом нашей переписки. В следующий раз я оставил в этой бане продукты ему, и написал уже сам.

Степан. Тоже, нацарапал?

Адольф. А как ты догадался?

Степан. (Глядя в зал и крутя у виска.) Ну, это несложно.

Адольф. Так было надо. Нужно было показать, что я такой же, как и он. Я нацарапал ножом.

Степан. Все правильно. У вас много общего. Вы – два сапога пара.

Адольф. Нет, брат, не совсем. Он покрыт густой бурой шерстью.

Степан. (Иронично.) Ты его уже и видел?

Адольф. Нет пока, но... (Достает из кармана конверт, а оттуда – пучок шерсти.) Вот, посмотри. Этот клок волос, очевидно, с его спины. Я нашел это в бане на пологе. Там у него лежка.

Степан. (Машет руками.) Убери, убери эту гадость! (Затыкает нос.) Воняет-то как?! Ты уверен, что это со спины?

Адольф. (Обиженно убирает конверт с клоком в карман.) Неверующий ты Фома. У меня есть фотографии всей нашей настенной переписки. Но, до поры до времени, профессор Кикиморов запретил их...

Степан. Стоп! (Хватаясь за живот.) Не произноси больше его имени, Адольф. Это у меня от него, кажется, в животе бурлит и крутит.

Адольф. Ну, хорошо, брат... Так вот, я написал ему несколько простых фраз: «Кушайте на здоровье! Я не маляр. Как вас зовут, снежный человек? Давайте дружить...» Пришел через неделю и, что ты думаешь?

Степан. (С иронией.) Сфотографировался с ним.

Адольф. Нет. Пока нет. Продукты съедены, а на двери свежая надпись: «Принесешь выпить, Немаляр, будем дружить... Йети...» Представляешь? Его зовут Йети! Это очень распространенное имя среди них.

Степан. Мда-а... (Встает и идет к его рюкзаку.) Это, надо полагать, ты ему сейчас понесешь?

Адольф. Да, брат. Товарищи по партии помогли собрать ему покушать: картошки там, моркошки, капустки. Мы должны сберечь этот национальный реликт.

Степан. Ну, а выпить?

Адольф. Восемь бутылок денатурата.

Степан, Не обидится? За денатурку-то?

Адольф. Почему? В нашей местности все ее пьют. И он ведь, тоже местный.

Степан. Смотри. А то, действительно, возьмет да и высушит... И все там прочее...

Адольф. Профессор Кикиморов...

Степан. Все, все, все! (Хватаясь за живот.) Больше не могу терпеть! Побежал до ветру! (Выбегает из избы.)

Адольф. (Обращаясь к Кире и кивая на дверь.) Диарея – безжалостный бич для политика! Не дай Бог, вот так вот, на выступлении, среди масс...

Прохаживается по комнате с важным видом, держа руки за спиной. Останавливается у зеркала и начинает гримасничать и жестикулировать, как будто позирует перед публикой или телекамерами. Затем хватает табурет и ставит его перед зеркалом, другой табурет ставит уже на него. Получается подобие трибуны. Приняв важный вид, начинает произносить речь.

Адольф. Господа! Гм-гм... (Снова срывается с места, хватает графин и стакан со стола и тоже ставит на импровизированную трибуну. Поднимая руку в приветственном жесте к зеркалу, торжественно и с пафосом...) Хао, господа! Леди анд джентльмены! (Со слезой в голосе.) Дорогие земляки!.. Наконец! (Снова с пафосом.) Наконец, справедливость восторжествовала! Впервые в истории... К власти в нашем районе... Пришел представитель. Я бы сказал, ярчайший представитель... партии «национал-зеленых»!.. Известный всей области, а, может быть, и всей стране. Ботанико-биологический, а также патолого-алкоголиче... гм-гм... Извините. А также политический деятель – Адольф Гирькин! (Трижды бьет себя кулаком в грудь.) То есть – я! Я! И еще раз – я! (Засунув руку за лацкан мундира, а другую убрав за спину, он замирает в гордой позе перед зеркалом, выпятив грудь. Вдруг, откуда-то сверху, раздается громкий и строгий голос его матери.)

Голос матери Адольфа. Так значит это все-таки ты?!

Адольф испуганно озирается вверх и, засунув палец в ухо, трясет им, будто в ухо попала вода.

Голос матери Адольфа. Признавайся, Адольф! Это опять твоих рук дело?!

Адольф. (Жалобно.) Мама, ты здесь? Ты опять пришла меня ругать?

Голос матери Адольфа. Я всегда буду приходить, пока ты не сознаешься!

Адольф. (В испуге отходит от трибуны в сторону двери.) Ты не права, мамочка. Я не брал папин костюм.

Голос матери Адольфа. Не лги, Адольф! Ты и так долго водил нас с отцом за нос! Только ты мог это сделать, бессовестный! Все костюмы отцовы на птичий рынок перетаскал! Мужику уж и одеть нечего! Маньяк чертов!

Адольф. Это все Степка, мамочка! (вполголоса и указывая на дверь) Степка Ряхин.

Сзади, опять сверху, слышится громкое и грозное отцово покашливание.

Голос отца Адольфа. Кхе-кхе!

Адольф. (Испуганно оборачиваясь и глядя в потолок.) Папа?! Ты тоже здесь?!

Голос отца Адольфа. И уже давно, сыне! Так что ты там про Степку брешешь, негодник?!

Адольф. (Пятясь к столу, со слезами в голосе.) Это все он придумал! Он старший, папочка, пусть и отвечает!

Голос отца Адольфа. Ага, сыночек! Щас! Щас он за все ответит! Тьфу-тьфу1 (будто плюют на руки.) Га! (Слышится удар ремня.)

Адольф. (Подскакивает, крича от боли и держась за заднее место.) Ой, больно! Не бейте, па! Это... Это же не педагогично!..

Голос отца Адольфа. А сменять костюм на морскую крысу и кактус – педагогично?! Га! (Слышится опять удар и стоны Адольфа.)

Голос матери Адольфа. Всыпь ему еще, Антоша, по тому месту, чем он думает! Чтоб он в жизни сам не имел ни одного костюма!

Адольф. Больше не буду! (Залезает под стол и кричит уже оттуда.) Это Степка Ряхин! Он все придумал, честное пионерское! (Открывается дверь, входит Степан, идет к умывальнику и споласкивает руки.)

Степан. Проклятые рыжики!

Адольф. Это Степка меня подговорил! Он меня и первый папин костюм научил на аквариум сменять.

Степан. (Подходит и заглядывает под стол.) Ты, что ль, Адольф, кричишь?.. Да я ж разве тебя когда этому учил?

Адольф. (Вполголоса) Да это я так, Степа. Нарочно... Чтоб просто отстали...

Степан. Кто?

Адольф. Родичи.

Степан. Чьи?

Адольф. Мои.

Степан. (Растерянно.) Так они ж померли.

Адольф. (Настойчиво.) Ну, скажи скорей, нет их, что ль? Ушли?

Степан. (Оглядываясь испуганно.) Они ж померли... (Креститься.)

Адольф. (Вылезает из-под стола, озираясь и отряхивая коленки.) Помереть-то померли... (Трогая со стоном избитый зад.) Да, видно, не совсем. Достали уже со своей одёжей! Мещане! Они всю свою жизнь фауну называли скотом!

Степан. (Понимающе) А-а-а! Понятно. Опять горячка навещала, голоса чудились? (хлопая по плечу брата.) Глава наш будущий, недолеченный.

Адольф. (Смущаясь) Да нет, брат. Какие там еще голоса? Так... Отголоски. (Со страхом озирается на потолок, достает пузырек с таблетками и пытается заглотить целую горсть. Давится, кашляет.)

Степан. (Бежит к «трибуне».) Что ж ты, на сухую-то, пилюли пить собрался?! (Наливает почти полный стакан и несет Адольфу запить. Тот, не глядя, хватает стакан и выпивает до дна.)

Адольф. (Утирая рот платком.) Ух, хороша!

Степан. Кто?

Адольф. (Испуганно.) Медовуха!.. Ты что ж, брат, нарочно мне ее подсунул? Мне ж нельзя! Что ж теперь будет?!

Степан. По запарке, Адольф! Извини... А зачем же ты все до дна выдул, коль нельзя?

Адольф. Привычка, брат, привычка. (Глянув на часы.) Ну, да мне пора, выдвигаться на заброшенный хутор, выполнять партийное задание. (Одевается. Степан помогает ему.) Семь верст, все-таки. Засветло поспеть бы.

Степан. Давай-давай, пока не захмелел. Что ж, и заночуешь там?

Адольф. Скорее всего, в бане и придется.

Степан. (Испуганно.) С ним?! И не боишься?!

Адольф. (Радостно, и уже пьяно, смеясь и показывая на Степана по-детски пальцем.) А-ха-ха! Поверил?! Поверил, поверил! (Хлопая в ладоши.) Поверил, значит, что он там живет! Снежный человек!

Степан. (Смущенно.) Да ни в чо я не поверил. Так, переживаю просто за тебя. Не чужой же, все-таки. Какой ни какой, а брат двоюродный. Росли вместе.

Адольф. (Со слезами в голосе.) Спасибо, Степа. Выиграю выборы (покровительственно кладет руку на плечо Степана.), сделаем из «Малого Задолбаево» заповедник. Разведем Биг-футов и создадим все условия для оседлой жизни этого уникального этноса снежных человеков. И назначу я тебя своим заместителем по внешним сношениям с ними. (Повязывает шарф и одевает перчатки.)

Степан. По каким, говоришь, сношениям?

Адольф. Внешним.

Степан. (Вполне серьезно поддерживая тон брата.) Спасибо, и на этом. Но я подхожу больше для силовых структур.

Адольф. (Подняв руку в приветственном жесте, опять неразборчиво сквозь шарф.) Хао!

Степан. (Отвечая тем же жестом.) Хава, брат, хава.

(Адольф выходит.)

Степан. (Крестит той же рукой дверь и, поворачиваясь к залу.) Да... Акромя простуды наши коновалы ничего лечить не могут. До больнички-то Адольф, пожалуй, лучше был. (Идет к трибуне и разбирает ее. Графин ставит на стол. За окном слышен шум автомобильного мотора. Степан идет к окну и смотрит в него.) Ну, вот и охотнички! Сегодня уже на белой иномарке пожаловали. Ага. Забуксовали на опушке. Ну и что, что «Джип»? Снег-то нашинский, русский! Он чужую технику не любит. Шиш вот выйду толкать, сами пихайте! Животы-то нажрали на горе народа. Избраннички вы наши! Мать вашу! Тьфу на вас!

Кира. Тьфу на вас!

Степан. Тьфу на вас на всех!

Кира. Тьфу на вас на всех!

Степан. Тьфу на вас на всех еще раз!

Кира. Тьфу на вас на всех еще раз!

Степан. (Оборачивается и молча, но строго, смотрит на КИ., потом, показывая ей кулак.) Фильтруй слова, Кира! Обидного чего гостям не скажи! (Вытерев стекло рукавом, идет и убирает графин со стаканами со стола, стелет скатерть, бежит к умывальнику и споласкивает стаканы, ворча на ходу.) А, плевать! Правда, Кира? Что они - такие сволочи! Нам по долгу службы положено охотников встречать, мы, и встретим, как завсегда. Сейчас-то они, вроде, просто как охотники. А на охоте все равны! (Ставит стаканы и графин на стол.)

В сенях слышится тяжелый топот ног и строгое покашливание. Степан, волнуясь, в последний раз глядится в зеркало, поправляя бороду. Дверь открывается и в нее входит важный и надутый Подлюкин. На нем пальто «а ля Шаляпин», с меховым воротником, и шапка «Гоголь».

Степан. (Спешит к нему и, подобострастно расшаркиваясь, лакейским голоском.) Здравствуйте, Иван Петрович! Прибыли, наконец! Намучились, наверно, дорогой-то? Метет-то ведь как?!

Подлюкин. Здравствуй, Степан. (Здороваются за руку. Степан помогает гостю снять пальто.) Давно б уже прибыли и не намучились, если б ума хватило на нашем «УАЗике» поехать. «Мерс» этот поганый ни хрена по снегу не прёт. На нем только девок катать, да на разборки пацанам ездить. И то, в черте города. (Под пальто у Подлюкина красный фрак, коротковатые зеленые брюки, желтые носки и белая рубашка с синей бабочкой. Поправляя бабочку, к Степану.) Мы прямо с презентации нового детдома. (Идет к зеркалу, поправляет фрак, расчесывает бакенбарды.) С нами иностранец, Степан. Австрийский банкир. Очень обидчивый и занудистый субъект. Надоел, как банный лист. Ты с ним, это... Слова-то фильтруй. Обидного чего не скажи. Он по-русски малость шпрехает. В том году, дурак, дал нам кредит на детский дом. А где я ему столько сирот у нас в районе возьму? Ну, и домашние мои... меня уговорили этот чертов «Джип» на

его деньги купить. Года не прошло, а сумасшедший австрияк уже прикатил, поглазеть на свой детский дом. Да если б я и захотел, не успел бы построить! У нас же не турки. Свои строят чурки. Пришлось ему дачку мою недостроенную, четвертую, показать. Что я для младшенькой, в три этажа, затеял. Поверил, вроде, басурманин, что это и есть его детдом. Поохотимся, отдохнем вот, и – «ауфидерзейн, дядя!» А там уже вплотную и к выборам приступать надо. (Оборачиваясь к Степану.) Имей в виду, Степан, я с тобой так откровенен потому, что знаю – ты многим мне обязан! И верен – как пес! Нравится тебе здесь, егерем-то?

Степан. Да... Привык уж, Иван Петрович, за два года-то. Хотелось бы, правда... хоть раз зарплату получить. Два года денег в руках не держал.

Подлюкин. Получишь. Подержишь... после выборов. Только голосуй, как надо, и родным подскажи, за кого свой выбор сделать. Мне сейчас каждый голос будет на вес золота... (Глядя в окно, презрительно.) Вот, дурачье! Простого дела нельзя доверить! Машину не могут из сугроба вытолкнуть! Ну, как?! Как с такой командой можно на выбора выходить? Особенно новый зам. огорчает, ну разве ж это зам?! Тьфу!

Кира. Тьфу на вас!

Подлюкин.. (Глядя изумленно на Киру.) Говорить научилась?!

Степан. Она еще и плюнуть, и послать может. Лучше с ней не заговаривать. А как же Гадюкин? Разве не Нил Федорыч теперь у вас замом?

Подлюкин. Как?! Ты, разве, не слыхал про Гадюкина?

Степан. Нет. Мы ж в лесе живем. На отшибе.

Подлюкин. С месяц как... Почил с миром мой подельник... Тьфу! Товарищ и зам.

Степан. (Удивленно всплескивая руками.) Не может быть! Отчего же?

Подлюкин. Не поверишь, Степан. От рака в горле.

Степан. (Со слезой в голосе, притворно.) Проклятый рак! Какое горло... Тьфу!.. Человека сгубил!

Подлюкин. Да. Зам он был, конечно, каких поискать. И горлу своему профилактику делал, как никто. Но рака... Рака бы я, все-таки, пожалуй не винил. Покойный уж больно безжалостен сам к ним был. Один мог, ведро за присест, умять. И чего он в них такого находил? Не мог

без них. Зимой! И то где-то раздобыл. Но, в последний раз, мало. И мелкого, вдова сказала. Ел их, говорит она, с аппетитом. В одиночку. Аж треск стоял. А тут гости, родня нечаянно пожаловала. Чего он напугался? Короче, подавился. Целый рак у него в горле застрял. Это уже потом, вскрытие показало. Глаза, рассказывали, выпучил, покраснел. Сам на рака похож стал. Сказать ничо не может, его никто не поймет. Скорую вызвали. Пока ее с толкача завели, пока на дороге врачи бензин «стреляли»... Короче, приехали, а он уж холодный... Перед смертью все в окно в сад показывал и, вроде как, копать там велел. Кубышку, видно, где-то зарыл. Ведь дома ценностей больших вдова не обнаружила. Покойник – скрытный был. А где зарыл? Шут его знает... У него ведь тоже четыре сада было. Потому как, четыре особняка имел. Да и зарыл ли вообще? Гадюкин, ведь, и шутник тоже отчаянный... Озадачил родню, роют теперь без продыха мерзлую землю. На четырех участках клад ищут. Вот так вот, Степан. Не знай теперь, кому из нас лучше. Он обрел вечный покой. А я, в случае проигрыша выборóв, отвечай за двоих. Воровали-то. Тьфу!.. Работали столько лет вместе... Рука об руку. Еще при той, настоящей власти! Да!.. Есть что вспомнить! Все местные «СМИ» только и галдели тогда: «Гадюкин и Подлюкин! Подлюкин и Гадюкин!» То он – переходящее красное знамя получает, а я – орден. То я – знамя, он – орден. Какая из нас с ним, все-таки, смычка получалась, а, Степа?! А какое замечательное время было?! Никакого физического риска! Что украл... Тьфу! Заработал... Все твое! Никто не наедет, ни отнимет, ни убьет! И о выборах голова не болела. Помню, как начинал. Вызвал меня к себе, тогда еще совсем зеленого, накануне районных выборов, первый секретарь облисполкома и спрашивает: «Хочешь председателем райисполкома быть?» А я трясусь, как осиновый лист. Кто я был тогда? Так, прыщик на ровном месте. Всего лишь секретарь райкома комсомола. А передо мной-то – фигура! Отвечаю: «Хочу. Но не знаю, выберет ли народ?» «Дурачок, - говорит он мне ласково. – Мы - и есть народ! Мы тут сидим – лучшие его представители! Как скажем, так и будет!.. Парень ты ушлый. Мы за тобой давно наблюдаем. «Кырлу-мырлу» хорошо с трибуны толкаешь. Писать умеешь, а приписывать научим...» Так я пришел во власть. Школа тогда была, о-го-го! Она мне и счас, ох, как помогает! Благодаря ей и держусь до сих пор на плаву. Всему обучили старшие товарищи... Но без Гадюкина, честно скажу, тяжело мне будет на этих выборах. От нового зама толку ведь никакого. С такой командой, с ним во главе, мне не на выбора идти, а к прокурору, с повинной!.. (Вздыхая.) Сверху мне его навязали – не мог отказать. «Возьми к себе, - говорят, - этого хлопца. Масло в голове у него есть». (Опять разочарованно вздыхая.) А вместо масла, у этого казака, в башке - одно сало! (Машет обреченно рукой.) Да, скоро и сам все увидишь...

Слышатся шаги в сенях, дверь открывается и входит веселый и очень подвижный Вареник. На нем расстегнутый овчинный тулупчик, с каракулевым воротником, и казацкая каракулевая папаха.

Вареник. (Громко и весело.) Здоровеньки булы! Щоб никогда у цей хати сало не переводилося! И горилка! Ха-ха! (К нему спешит Степан.)

Степан. Степан Ряхин – местный егерь. (Протягивает Варенику руку.)

Вареник. (Пожимая Степану руку, а другой молодецки приглаживая усы.) Ныкыта Тарасович Варэник – зам. (Кивая в сторону Подлюкина.) нашего головы района. И ответственный секретарь на районных выборах за избрание Ивана Петровича на третий срок.

Степан помогает ему раздеться. На Варенике широкие голубые украинские шаровары, с большим «мобильником» за широким поясом, и вышитая рубашка, заправленная в них.

Вареник. (Весело.) Прошу любыть и уважать! Горилкой с салом вугащать! Ха-ха-ха! (Раздевшись, он замечает Киру.) У-у-у?! Якись важна птыця?! (Подходит к ней ближе. За спиной у него становится Степан. Кира издает звуки перед плевком.) Ба?! Да вуна и носом уме смыгать?!

Степан. Да ну ее, Никита Тарасыч. (Показывает вороне кулак.) От нее все можно ожидать.

Вареник. Бачь, Степан вина так смыгае, будто хоче харкнуть?

Подлюкин. (Хитро улыбаясь.) Не харкнуть, а каркнуть. По-человечьи. Она – говорящая ворона.

Вареник. (Радостно.) О?! Чоловичью мову знае? А ще вуна балаке?

Подлюкин. (Ехидно улыбаясь.) А ты подойдя ближе и спроси, она скажет. (Машет Степану, чтоб тот молчал.)

Вареник. А як ее зовуть, Стэпан?

Степан. Кира.

Вареник. (Прокашлявшись.) Гкхэ-гкхэ! Ты вумна птыця, Кыря. Кажи. Як ты нашу районну видминистрацию уважаешь?

Кира. Тьфу на вас на всех! (Падлюкин успевает пригнуться, а Степан хватается за глаз.)

Степан. (Зло) У-у! Заморожу, шлюха! (Бежит к умывальнику, а Падлюкин и Вареник закатываются от смеха.)

Вареник. Я думав, це птыця, а це... це верблюдяка плевастий! Ха-ха-ха! А як я успев пригнуться?! Га? Во це – реакция! Есть! Есть ще порох у Варэника?!

Открывается дверь, входят под ручку чопорный Ганс в строгом пальто и веселая Зина в яркой куртке.

Ганс. Гутен тах. (Глядя заинтересованно на бороду Степана, который, умывшись, спешит к новым гостям.)

Зина. (Радостно и жеманно.) У вас уже так весело?! (Протягивая Степану руку для поцелуя. Тот, не зная, что с ней делать, просто трясет ее на уровне лица.) Зина – бывшая балерина. Теперь секретарь-референт у Иван Петровича. Обожаю бородатых мужчин от пятидесяти.

Степан. Степан Ряхин – пастух. Бывший. Теперь, егерь «Задолбаевских» угодий. Обожаю городских женщин... До пятидесяти.

Зина. (Восхищенно, скороговоркой) Какое милое названье! За-дал-ба-е-во. Никогда не была на охоте! Какой симпатяга-егерь! (Трогая за бороду Степана.)

Степан. (Переводя взгляд на Ганса. и протягивая ему руку) Симпатяга... Фу! Егерь Степан.

Ганс. Какой симпатяга рыжий борода у вас, Степан. А у меня, почему-то, она совсем не растет. Ганс Христиан... Антресоль. Банкир из Австрия.

Степан помогает и им раздеться. У Ганса под пальто строгий костюм и белая рубашка с галстуком. У Зины, под курткой, розоватый брючный костюм. К ним подходит Подлюкин.

Подлюкин. Это и есть наш дорогой гость, о котором я тебе говорил, Степан. Тот самый иностранец.

Вареник. (Подойдя к ним) Иностранец-засранец. Ха-ха! (ПОДЛЮКИН. оборачивается и что-то зло шипит на него.)

Ганс. (Обращаясь к Зине.) Зина... Засранец? Это обидно?

Зина. (Беспечно.) Да кому как!? Мне вот нисколечко не обидно, что про вас так сказали. (Подлюкин. мотает головой и стучит себя по ней. Спешит к Гансу с объяснениями.)

Подлюкин. Э-э... Герр Ганс Христианович. Засранец – у нас слово не обидное. Я бы, даже сказал, ласковое. У нас его и детям даже говорят.

Вареник. (Спеша исправиться.) Да-да, Ганс Антресолевич. И ву нас на Полтавщини, виткуда я родом, направо и наливо усих подряд так обзывают. Никто не обидився вще.

Подлюкин. (Опять зло.) Может, гражданин Галушка даст начальнику своему слово сказать?!

Вареник. Ой, да пожалуйста! Будь ласков! (Подходит к краю сцены и обидчиво, в зал.) Галушка-галушка, никак не запомныт, вще я Варэник. (Хлопая себя по животу.) Щё-то я исты сыльно захотив. Не отказався бы вит шматка сала!

Зина. (Восхищенно.) Ой, какая птичка?! (Подходит к Кире.)

Степан. (Предусмотрительно.) Зина, я бы не совето...

Подлюкин и Вареник машут на него руками, чтоб не отговаривал Зину пообщаться с Кирой. Он, пожимая плечами, замолкает.

Зина. (К Кире.) А как зовут это пернатое совершенство?

Степан. Кира.

Зина. (Восхищенно.) Так мы еще и девочка?

Вареник. И притом, ция дивчина, балакать по-чоловичьи уме.

Зина. (Хлопая в ладоши.) Как здорово! (К Кире.) А ну скажи, Кирочка: «Зина. Зи-на... Это мое имя. (Показывая на себя.) Знаешь, кто я? Я – бывшая балерина. По имени Зи-и-на. Так, кто я?

Кира. Шлюха носастая!

Все радостно хохочут, держась за животы. Только Ганс не смеется, а Зина пребывает в некоторой растерянности.

Ганс. (К Зине.) Зина. Шлюха? Это обидно?

Зина. (Пожимая плечами) Кому как. А мне, так нисколечки. (К Кире.) От такой и слышу! (Идет к зеркалу и поправляет прическу. Степан, озабоченный, следует за ней.)

Степан. Да вы не обращайте на нее внимания. Глупая птица.

Ганс. Ви не прав, Степан. Это феноменальный ворóн!

Вареник. (В сторону зала.) И виткуда тильки, уця стирва у пирьях, усе про Зинку знае?

Кира. Нажрали животы, избраннички наши?! Тьфу на вас! (Теперь Зина закатывается в хохоте.Остальные молчат, а Степан показывает Кире кулак. Потому как Подлюкин подозрительно глянул на него, Степан спешит к клетке и накрывает ее тряпкой.)

Открывается дверь, входит Мамед в голубом, в полоску, азиатском халате, перепоясанным платком, на голове у него тюбитейка, в руках – три ружья в чехлах.

Мамед. (Со среднеазиатским акцентом.) Дядя Ваня-ака. Куда ружо прыслонит?

Подлюкин. К стеночке, вон, поставь куда-нибудь. (К Степану.) Это Мамед. Мы служили с его отцом в Средней Азии. Там, щас, жизнь тяжелая. Он и написал, чтоб сына у себя пристроил. Чтоб калым заработать на невесту смог. Ну, я взял его пока своим шофером. Водит пока неважно, джигит, и по-русски еще не очень... Но ничо, всему научим.

Вареник. Если захоче... А не захоче – заставимо! Як в армии! Ха-ха-ха!

Мамед. (Поставив ружья, к Падлюкину.) Дядя Ваня-ака... Канияк из машина тащит?

Подлюкин. (Машет рукой.) Да ну его! На работе надоел! (К Степану.) У нас чо тут, Степа, насчет спиртного?

Степан. Как всегда. Медовуха. Три ведра нагнал. Уже пробовал – отличная!

Вареник. (Потирая ладони.) У-у, це дило!

ГХ. (К Зине.) Медовуха? Это обидно?

Вареник. Хэ?! Обыдно?! Такой обыды, в бильшой бы посуды, да почаще б! Так, Иван Пытровыч? (Оглядывается на Подлюкина и задорно хохочет.)

Подлюкин. Садитесь, Герр Христианович, за наш охотничий столик. На охоте у нас все равны, никакой субординации. Откушаем сейчас, что Бог послал. Пища тут всегда простая, не повседневная, конечно, но и в ней свой смак есть. (Жестом призывает к столу. К Степану.) Давай, Степан, накрывай. Зина тебе поможет.

Степан. Это мы мигом! (Дает Зине какие-то указания.)

Гости, тем временем, рассаживаются. Стол стоит параллельно сцене. С левого его торца будет сидеть Степан. Далее, слева направо, лицом к залу: Ганс, Зина, Подлюкин, Вареник и, наконец, с правого торца стола, - Мамед, Зина и Степан ставят блюда.

Подлюкин. Стаканчиков поболе надо, Степа!

Мамед. Дядя Ваня-ака, минэ стаканчик ни нада савсэм.

Степан. Эт почему же, Мамед?

Мамед. За рулом я. Нилизя! Папа ни разрешал.

Подлюкин. Молодец, джигит, одобряю! Толк будет из тебя! Настаивать не станем.

Вареник. Добре-добре, хлопец, я тож «за». Кому-то надо быть тверезым. Пожар там, или вщё? Кто-то должен: тила виносыты, спасать живых, имущества.

Подлюкин. (Осуждающе.) Типун тебе на язык! Не слушайте его, Ганс Христианович! Тут же не алкоголики собрались, степенные люди. Какой еще там пожар?! У нас ведь в России неписаный закон. Пить не умеешь – не быть тебе никогда на руководящей работе. Будешь вечный работяга. А умеешь пить – есть шанс выйти в люди. Так что, уж мы-то, эти тесты на профпригодность давно прошли.

Вареник. (Не слушая Подлюкина, нюхает из графина и наливает себе в стакан немного медовухи.) А ну-ка, спытаемо, такая, як у нас на Полтавщины, медовуха, чи ни? (Выпивает, оттопырив мизинец на стакане. Вытирая усы, довольно крякает.) О-о-о! Гарный спотыкач, як ву нас! Ну, можэ, токо трохи послабии.

Подлюкин. Давай-ка, Галушка, пока ты трезвый, звякни Окочуренко насчет машины назавтра, и лучше, уже к обеду. «Джип» - то наш заметет по крышу за ночь.

Вареник послушно достает из-за пояса «сотовый» и набирает номер.

Степан и Зина, заставив стол яствами, тоже садятся, весело переговриваясь. Подлюкин властно цыкает на них, кивая на Вареника, чтобы не мешали тому звонить.

Вареник. Дочкá? Але! Дочкá! Мни бы папу твоёго послухать! Какого? А это – три тыщи два нуля?! Да?! Ну, так ясно, какого папу. Чи, може, дедушка вин тыби? Начальник районной милиции у вас живэ? Живэ. Ну, так вот его! А-а-а! Це ты и исть? Извыни, землячок, не узнав по голосу. Богатым будышь. Да-да, як наш губернатор. Хотилось бы? У-у, то-то! Ха-ха! Будышь! Якысь твои рокы?!

Подлюкин. (Скривив недовольную гримасу.) Ты о деле, о деле говори! Мать твою, украинку!..

Вареник. Прохор Федорыч, я по дилу звоню. Иван Пытровыч вэлелы за нами завтра, к обиду, ваш «УАЗик» прислаты. Да, тот самый, в которум вы трупы возыти. «Таблитку», да. Мы тут, в «Задолбаиви» застрялы. Да, на охоти. Кого застрылилы? Да, пока, никóго. Да, тильки ж сэли... Да ни завидуй, успиишь и ты...

Подлюкин. Все!.. Затыкай фонтан. Все жрать хотят.

Вареник. Все, Окочуренко! Затыкаимы фантаны, пора имы жрать медовуху. Ха-ха! (Засовывает телефон за пояс и потирает радостно руки, глядя на заставленный блюдами стол.)

Подлюкин. (К Степану.) Ну, хозяин, объясни дорогому гостю, что вы с Марьей Ивановной наварганили тут съедобного?..

Степан. Так все съедобно, как всегда, Иван Петрович. (Встает и, показывая на блюда поочередно, поясняет) Это – пирог с зайчатиной. Там – утка дикая, с картошечкой тушеная. Клюковка мороженая, капустка квашеная, рыжики маринованные. Ганс Христианович, грибки вам рекомендую, - закуска классная, мною сто раз испытанная. Вон, еще, пирожок с нашей вкусной рыбкой вьюн. Ну, там, голубцы в сметане. (Машет рукой.) Это так, для количества блюд. Их есть не обязательно, они с того раза еще остались. Запивайте квасом и морсом. Кушайте, пейте, отдыхайте, гости дорогие! (Пока он говорил, все разливали спиртное по стаканам.)

Вареник. А сало? Як жеж биз сала?

Степан. Да вон оно, за холодцом, перед Мамедом.

ПОДЛЮКИН. (Встает с полным стаканом, стучит вилкой по графину.) У всех налито? Прошу, тогда, помянуть первой рюмкой нашего незабвенного и, так не во время ушедшего из жизни, Гадюкина Нила Федоровича. Пусть земля будет ему пухом. Аминь! То есть, ура! (Все выпивают. Садятся.)

Вареник. (Закусывая.) Вот у нас зимля на Полтавщины, от це пух! А чирвы в нэй?! Усь с мой большый палец!

Зина. (Обидчиво и брезгливо.) Ну, может хватит за столом про червей травить, Никита Тарасович?..

Вареник. Чистно слово!

Подлюкин. Ты о выборáх чо-нибудь умное скажи, Никита! А не о плотоядных. Узнал, что это за деятель из национал-зеленых решил тягаться со мной на выборáх? Власть решил, над районом, у меня узурпировать! (к Степану.) Кстати, Степан, он с ваших мест. Не родственник тебе, часом, этот учитель ботаники?

Степан. (Испуганно.) Не-не! Нет у меня таких родственников наглых! Может он из приезжих, иль из беженцев?

Подлюкин. Скорей всего. Из местных бы такого дурака не нашлось, чтоб супротив Подлюкина идти! Он все карты мне спутал, покоя меня лишил! Ночи теперь не сплю из-за него! А вдруг проголосуют за этого выскочку? У нас же народ – дурак! Все может отчебучить! Ох, попался бы он мне в темном закутке! Пристрелил бы его, как собаку!

Ганс. (Испуганно смотрит на Подлюкина.)

Подлюкин. (Раздраженно.) Чего уставились, Ганс Христианович? Вы в тарелку свою зырьте!

Ганс. (К Зине.) Зина, «зырьте» – не обидно?

Зина. Да ладно вам! Еще не такое услышите. Пейте больше, чтоб не обидно было.

Вареник. А по мнэ, так нихай живэ той зелэний, Иван Пытровыч! Наше ж дило правое! Мы и побэдымо! И давайтэ, забудымо, про вти прокляты выборá! Мы ж на вохоти? Чи ни на вохоти? На вохоти балакать тильки об охоти обязани!

ПОДЛЮКИН. Согласен, хохол! Наливай!

Степан. (Жуя.) Ганс! А у вас в Австрии кенгуру водятся?

Ганс. Найн. Вы путать с Австралией, Степан! В Австрии их нет.

Зина. Я знаю, у вас водятся утконосы. Они вкусные? Да, Ганс Христианович?

Ганс. Найн, Зина, это тоже в Австралии. Я там бывал. Но их не ел. У нас лес очень похож на ваш, только еще есть горы. Альпы. Думаю, наша фауна похожа на вашу.

Степан. Э нет, Гансик! Вот тут ты ошибаешься. У нас никакие фауны не водятся. Уж я-то знаю.

Ганс. (Смеясь и грозя шутливо пальцем.) Вы, русские, очень хитрицы! Вы говорили, что и секс у вас нет. А размножаетесь! Ха-ха... Ведь на что-то вы, все-таки, охотитесь?

Подлюкин. Бросьте вы спорить, лучше наливайте и поехали, как говаривал наш первый космонавт. (Все наливают, чокаются и пьют.)

Степан. (С нехорошей улыбкой.) Грибочками, грибочками закусывайте, Ганс (Вполголоса, в зал) Фашистович. Мы – белорусы, генетически фрицов не перевариваем!

Ганс. А сами, что не кушаете их?

Степан. Я, когда пью, не закусываю... А что, Ганс, медведи в Альпах есть?

ГАНС. (Уже хмелея) В Альпах все есть.

ПОДЛЮКИН. Ну, чо пристал к гостю?

Степан. А чо он умничает тут?! Фауна, мауна! Я егерь, и знаю на сто процентов, чо у нас есть... а в ихних драных Альпах - нет!

Ганс. В Альпах все есть! Зина. (Поворачивается к Зине.) «Драные» – обидно?

Степан. (Настойчиво.) А вот и нет. Я знаю, у вас точно такого зверя, как у нас, нет!

Ганс. (Посмеиваясь.) Может, у вас водится мамонт, Степан?

Степан. Погоди вот маленько. Я еще тверезый. Тайну выдавать не имею права. Вот напьюсь... Я тебе тогда расскажу... Я тебе всё выскажу...

Подлюкин. Уймись, Степан!

Ганс. Я заинтригован.

Зина. А я! Я прямо сейчас могу сказать, чего в Австрии нет!

ПОДЛЮКИН. Смотри, Зинка, тоже чего обидного не ляпни! Это только мне можно.

Зина. В Австрии нет привидений! Они только в Англии, потому что там туман и старинные замки.

Ганс. У меня тоже есть старинный родовой замок. И в нем тоже живет привидений! (Со слезой в голосе.) Теперь даже две...

ПОДЛЮКИН. (Скептически.) Фантастика!

Вареник. Брэхня!..

Степан. Вот, заливает Фриц.

Ганс. Попрошу!.. Попрошу верить мне, господа! (Достает из кармана фотографии.) Мои вещественные доказательства. (Зина и другие, берут и удивленно разглядывают.) Дома у меня целый альбом подобные снимки.

Вареник. Фью! Якысь-то два зэлених пятна.

Зина. На всех фотографиях что-то, просто зеленое. Только разных оттенков.

Ганс. Вам трудно разглядеть. Вы не знали этих людей. А это – мои родные призраки. Вот на этом фото, справа, - мой пра-пра-предок – Тристан XIII-й. Сейчас ему было бы лет пятьсот. Умер насильственной смертью. Слева, моя первая... (Со слезой в голосе.) Моя любимая жена – Изольда. Она почила тридцать лет назад. А вот на этой фото (дрожащим голосом) Это жирное зеленое пятно. Это... Это... Тристан и Изольда... Слились в любовном объятии! Я... Я ревную! (Утыкается в грудь Зине и рыдает.)

Подлюкин. Ну вот, довели человека.

Вареник. Дайте ему выпыть. Пусть вуспокоится. Стоит из-за какого-то Дристана плакать?

Степан. (Сует Гансу стакан.) Давай, тяни, Антресолич. Будь мужчиной.

Ганс. (Шмыгая носом.) Только со всеми. Только с вами, господа.

ПОДЛЮКИН. Предлагаю! (Встает с поднятым стаканом и снова стучит по графину.) Помянуть Изольду... Э-э... Как, по батюшке?

Ганс. Эсэсовну!

ПОДЛЮКИН. Эсэсовну, почившую от...

Ганс. Несчастный случай.

Подлюкин. От несчастного случая. Пусть земля ей тоже будет пухом. (Все выпивают. Подлюкин садится.)

Степан. (Уже пьяно.) Рыжиками, Антресолевич, рыжиками... (Ганс подчиняется и ест их).

Зина. А как она погибла, Ганс Христианович?

ПОДЛЮКИН. Отстань от австрияка! Хочешь, чтоб и он? Тут прямо почил?

Ганс. Не сейчас, Зиночка. Не сейчас. (Горько вздыхает и вытирает глаза платком.)

Вареник. Гэй, хлопци! Хватит грустыты! Спиваемо лучши, як добре людыни робуть в такой гарний компании! (Хватает гармошку с лавки и, громко и весело, запевает под ее аккомпанемент.) «Маруся, раз-два-три калына! Чернявая дывчина... В саду ягоду рвала!..

(Все подхватывают, хлопая в такт песне и весело притопывая.)

Мамед. (Встает из-за стола и, морщась от громкого пения, подходит к краю сцены. Пока остальные поют, говорит в сторону зала.) Вот, орут! Шайтан-майтан! Папа правильна говорит: «Не пей водка, сынок. Совсем дурак станешь. Голова джигиту для другого нада. (Достает из-за пазухи трубку и кисет.) Папа хороший табак мне в дорога дал. Целый мешок, однако. (Набивает и раскуривает трубку.) Папа сыну добра желает. Плохой конопля не даст. (Затягивается и замирает с наслажденьем. Потом, шумно, еще и еще затягивается.) У-у-у! Запах родина! Башка хорошо кружит. Натощак, потому что. Плов на столе – йок! Джигит голодный ходи. Кругом одна свынына. Если б не анаша, с голода б давно сдох, как собака. (Выпускает дым кольцами и замирает, закатив глаза, в неестественной позе.)

За столом поют уже: «Купыла мама коныка, а конык без ногы...»

Зина. Мамедик, идем к нам! У нас весело!

Мамед. (Не своим, а каким-то потусторонним голосом.) Слышу. Слышу, тебе Зульфия. Но не пойду. Моя тебе не любыт. Папа тебе по-всякому любыт. А калым я платы? Да?!

Степан. Айда, Мамед! Хватит курить!

Мамед. Слышу... Слышу, Ахмед-пед. Мой белый, теплый верблюжонок. К тебе в объятия моя всегда рада. (Идет, сначала в одну сторону, пошатываясь и плавно, словно на лыжах, потом в другую. Пока не упирается в печку.) Наконец, наконец ты билизко, мой белый, теплый Ахмед-пед. (Обнимает печку, растопырив руки, подняв одну ногу на скамеечку возле печки.) Наша любов вечна, мой дарогой Ахмедик! (Затягивается в последний раз и замирает в этой позе, закрыв глаза, с трубкой во рту.)

За столом звучит «Черемшина»: «Вечером в садочку, в тихом закуточку, жде, дивчина, жде...»

Зина. Объявляю белый танец! (Подбегает к Степану и тащит его танцевать. Они кружат в танце «а ля вальс». Степан пошатывается.) Вы прекрасно вальсируете, Степан. У вас такая сексуальная борода! И такие сильные руки! (Сама опускает руку Степана ниже своей талии.) И такие смелые руки! А под каким знаком вы родились, мой дикий супермен?

Степан. (С гордостью, в рифму) Я овéн!

Зина. (Кокетливо.) Ах, какое совпадение?! А я, в год овечки! Что же вы теперь сделаете с вашей беззащитной, слабой и на все готовой овечкой? (Обнимает его за шею.)

Степан. (Не понимая и таких откровенных намеков, хвастливо.) А еще я импóтент!

Зина. (Жеманно.) Не поняла. Кто?

Степан. (Гордо.) Импотент!

Зина. То есть... (Удивленно.) Импотент?! Ударенье на последнем слоге?

Степан. Может, и на последнем? Какая разница? Главное, суть, ведь так?

Зина. Да-да, главное – суть. (Перестает танцевать.) Ну, тогда нам незачем и продолжать танец, Степан. Пойдемте за стол. Хотя... мне искренне жаль... вашу бесполезно висящую бороду (Трогает, уже брезгливо, бороду Степана.).

Они идут к столу, но Зина заворачивает, сначала, к Мамеду.

Зина. Вам плохо, Мамедик?

Мамед. Нет... Нам с Ахмед-педиком очень хорошо.

Зина. (Оглядываясь вокруг.) С кем, с кем?!

Мамед. С моим любымым и ласковым верблюжонком. Ахмед-пед, зват его.

Зина. (Отходя от Мамеда.) Какие странные сегодня мужчины... (Подходит к столу.)

Степан. (Глядя на Зину и вставая.) Давайте, выпьем за Зину! За такую замечательную... балерину и Овцу - Зину!

Зина. (Возмущенно.) А, может, за Степана-барана?

Все смеются. Зина садится опять рядом с Гансом.

Степан. Не понял. Это кто тут баран?

Зина. Наверное тот, кто импотент.

Степан. А-а-а! За меня, выходит, пьем? Это я согласен. (Выпивает один. Все смотрят, как его еще более пошатывает.)

Подлюкин. Может хватит тебе, Степан? Раз ты уже и юмора не понимаешь.

Степан. (Пьяно.) Я сам знаю когда и что. Я хозяин тут!

Подлюкин. (Строго.) Так ты думаешь? Что ты – на самом деле хозяин?!

Степан садится и пьет еще.

Зина. (Переводя разговор.) Я вот подумала сейчас, зачем это Изольда к вам из потустороннего мира является, Ганс Христианович?

Подлюкин. Ну, вот! Снова, лыко-мочало! (Раздраженно гремит посудой.).

Ганс. Не знаю, Зина. Она появляется всегда внезапно, то, как неясное зеленоватое пятно, а то так четко, как вот вы теперь. Она, почему-то, всегда протягивает мне топор и говорит, каждый раз одно и то же: «Возьми, Ганс! И сделай это снова... Проклятый евнух!..»

Зина. Странно... А как Изольда погибла?

Ганс. Вы не поверите! Как-то летом, она решила ночью наколоть дров для камина. Было так душно. Я еле уснул. Слуги были в отпуску. В замке мы находились одни. А наутро... Я нашел ее с отрубленной головой. Полицейские сошлись во мнении, что она... Покончила таким образом счеты с жизнью...

Зина. Какой ужас!

Подлюкин переглядывается с Вареником и тот присвистывает от услышанного.

Ганс. Ужас еще и в том, что у меня нет до сих пор наследника. А я так люблю детей. Другие же мои жены убегали после первой же ночи, проведенной в моей спальне.

Зина. Из-за призраков?

Ганс. Из-за того, что я – импотéнт.

Зина. (В зал.) Надо же, еще один?!

Степан. (Вставая, пьяно и грозно.) Ну, ты! Фриц! Ты ври, да не завирайся! Какой ты, к черту, импóтент?! Может, ты еще и овéн?! Здесь только один импóтент! Это – я!

Подлюкин. Я приказываю тебе, не пей больше, Степан!

Степан. А ты, кто такой?!

Вареник. Так нажраться, щеб своего... Благодетеля не вузнаваты?!

Степан. (К Варенику.) А ты, лысый, кто такой?! Жрешь мое сало, ну и жри! Хряк полтавский!

Зина. (Ласково.) Успокойтесь, Степочка. Пейте, сколько угодно. (Делает знак остальным, чтоб не вмешивались.) Делайте, что хотите. Ведь вы здесь – хозяин.

Степан. (Гордо.) Вот так-то! А то: «Верный пёс...» Псы медовуху не пьют! О! (Стучит себя по голове, глядя на Подлюкина.)

ПОДЛЮКИН. (Ласково.) Точно. Выпей еще, Степа. (Подносит ему полный стакан.) Покажи нам пример, как хозяин, да будем снова сказки слушать, Ганса Христиановича.

Степан выпивает. Икает. Покачиваясь, грозит всем пальцем и, вдруг, падает на пол. Всхрапнув, забывается в усмерть пьяном сне.

Подлюкин. Вот, гад! Завтра я ему покажу! Проснется пастухом! Будет пасти кроликов своих в лесе!

Вареник. (Саркастически, в зал.) Да мы знаемо тебя. Навутро, ны помнышь, и як тоби зовуть... Ни то, чтоб чого...

Зина. Ганс Христианович, а вы еще раз жениться не хотите?

Ганс. (не слушая ее, со слезами в голосе) И зачем я такой несчастный?! Деньги – ничто!

Вареник. Вирно, Антрисолич. Сало усе! Сало ишь, и будэ усе упорядки! Давайте лучше, спиваемо.

Зина. А я совсем не боюсь привидений, Ганс Христианович.

Подлюкин. (Вдруг бьет по столу и, грозно.) Хватит, я сказал! Хреновину городить! Стрелять буду! Мамед, хочу стрелять! Где Мамед?! Ружье мне! (Оглядываясь на Мамеда.) О! Уже торчит, как слива в ягодицах! Весь в папеньку! Курилка с Памира! Никита, всем ружья!

ГАНС. (Испуганно.) Иван Петрович. Но я... Найн! Не хочу брать оружие! Это не в моих принципах. Я пацифист. Я не хочу...

Подлюкин. (Грозно и пьяно.) А чего ж ты хочешь?! Обидчивый ты наш?! А ну говори!

Ганс. (Стеснительно озираясь на Зину, вполголоса.) Я хочу... Как это, по-русски? В сортир я хочу... Вот!

Вареник. Хэ?! Велика проблима. Выйшел на крыльцо, брызнул в сниг, и усих дилов. Ха-ха!

Ганс. Найн! После эти проклятый грибы... С крыльца брызнуть... не можно...

Подлюкин. Зинка, проводи до сортира этого... мягко говоря... иностранца. Ха-ха!

Зина. С удовольствием. Правда, я сама не знаю, где это?

Вареник. (Посмеиваясь.) Пошукайтэ трохи, може повезе, и успеити знайты... Ха-ха! (Идет к ружьям.)

Ганс пожимает плечами и, увлекаемый за руку Зину, выходит с ней из дома.

Вареник. Одного ружьяки нам хватыт, наверное, Пытровыч?

Подлюкин. Хватит. (Подходит к Варенику, берет уже собранное ружье, а Вареник берет патронташ.)

Вареник. А где ж стрыляты будымо, Ваня?

Подлюкин. Стрелять буду я один, в огород. Тебе нельзя! Ты, дурак, можешь и убить кого-нибудь! (Выходит из дома, за ним Вареник.)

Вареник. (Ворча.) Это какие ж нэрвы треба заму?! То «галушка». То хохол. То «дурак». Ай-я-я-яй!..

Двери остаются открытыми. Слышен вой вьюги и разговор Подлюкина с Вареником.

Подлюкин. Во, метет! Как в Воркуте. Я там сидел... А я сидел вообще или нет? Галушка, чё-то с памятью моей стало...

Вареник. А ну Вас Иван Пытровыч. Накликаете еще на нас. Темнотяка какая! Куды стрыляты будымо, а?

Подлюкин. Сам ты, хохля, темнотяка! Я все прекрасно вижу! Вон, сугроб у самого леса белеет! Бачишь, чи ни?

Вареник. Сугроб-то бачу.

Подлюкин. (Передразнивая.) Ба-чу! А на его фоне, поближе к нам, кустик зеленеет или, как бы, деревце молоденькое. Бачишь?

Вареник. Бачу. Тильки хибаш зимой кусты зэлэнеють?

Подлюкин. (Опять передразнивая.) Хибаш-хибаш?! Эх ты, галушка! Пока я его картечью подрежу, ты загадку детскую порешай: «Кто, зимой и летом, одним цветом?»

Вареник. Ничёго суби! Хибаш це дитска загадулька?

Слышен выстрел: Бух!!!

Подлюкин. (Довольно и радостно.) Видал?! Видал, как я его?! А?! Наклонился кусток! Попал, прям под корешок. Счас добью его, паразита! (Опять слышен выстрел. Бах!!!) А?! Что я говорил, Никита?! Два патрона всего и понадобилось! В киллера надо было податься мне, в киллера!

Вареник. Може хваты стреляты? Холодяка выдь, Пытровыч. Айда, лучче, медовуху жрать.

Подлюкин. Ладно, уговорил. Пошли. (Входят в дом.) Ну, ты загадку-то отгадал?

Вареник. (Ставя ружье в угол, и бросая туда же патронташ.) Ну, вы мэнэ, Иван Пытровыч, прям за дурака держиты! Ей Богу! Конечно, вугадал... Це лярва. Лягушка, по-русски.

Подлюкин. Сам ты – лягушка! Елка это, елка или сосенка, на худой конец.

Они садятся за стол. Входят Ганс и Зина.

Вареник. (Поёт.) «Зынка, як картынка, с фраером гребэ...»

Зина. Я нарожаю вам, Ганс Христианович, сколько угодно наследников.

Вареник. (К Падлюкину.) Ну, Зинка дае!

Подлюкин. (К Варенику, вполголоса.) Так она всем дае. Ха-ха!

Вареник. И всегда. Ха-ха!

Ганс моет руки у рукомойника, Зина держит полотенце наготове.

Зина. Ну, так как, Ганс Христианович? Возьмете меня в свой замок? В качестве супруги?

Вареник. (Смеясь.) А, може, в качестве прислуги?.. А? Ха-ха!

Ганс. (Грустно и немного раздраженно.) Я же говорил, что я – импотент.

Зина. Тем проще завести детей. У жены импотента для этого всегда безграничный выбор.

Идут к столу и садятся.

Ганс. Я подумаю над этим. У нас – не как в Россия. В Австрия всегда сначала думают.

Вареник. (Встает и стучит вилкой по тарелке, подражая начальнику.) Я предлагаю, друзи мои, выпыты сию чарку за нашего меткого киллера! Ивана Пытровыча! Который (Теребя ус и посмеиваясь лукаво.) с двух вистрилов прыхлопнув щас виднó зэлэнэ привыдэнье! Ха-ха-ха! Як снайпир!

Подлюкин. (Довольно улыбаясь.) Ну, Никита! Ну и льстец! Ну, хоть раз, угодил!

Ганс обводит всех испуганным взглядом.

Зина. Ерунда. Какое еще привиденье. У нас нет привидений. Все интересное, только за границей.

Ганс. (Запальчиво.) Привидений есть везде! Их не убить! Но, тем не мений, в них ни в коем случае нельзя стрелять! Иначе! Иначе!..

Вареник. Обыдятся? Як ти?

Подлюкин. А может, придут на разборки с нами? Ха-ха-ха!

Вареник. (В сторону двери, делая пригласительные жесты.) Идыты-идыты! Мы нальемо и вам чарку!

Слышен шум в сенях и гром падающих ведер. Ганс испуганно вскакивает. Все смотрят на дверь. Она открывается. Входит преобразившийся, возбужденный Адольф. Он обводит всех безумным взглядом. На его плечи просто накинута шинель. Фуражка, теперь, с поднятыми клапанами. Все испуганы. Пятятся в разные стороны от стола.

Вареник. (Растерянно.) Вуже пришло! Свои-то... уси у хати!

Зина. Оно действительно зеленое!

Подлюкин. И очень кого-то напоминает…

Ганс. (Заикаясь.) Это же... Это же Адольф! Ги... Ги... Ги...

Адольф. (Решительно подходит к Гансу.) Очень рад, что нация узнает своих вождей! (Поворачивается к нему спиной и сбрасывает ему на руки шинель, подает фуражку. Тот, лакейски, все принимает и семенит к вешалке, чтобы все это на нее определить. Адольф же вплотную подходит к Подлюкиу и раздраженно кричит ему в лицо.) Пьем?! (Затем, подходя к Варенику.) Жрем?! (Потом, к Зине.) Развратничаем?! Пир во время чумы?! И это в то время, когда Родина в смертельной опасности?! Где Родина?! Где Родина, я вас спрашиваю?!

Все испуганно смотрят на него и переглядываются между собой. Выдержав паузу, Адольф подходит к столу и, разметав влево и вправо тарелки, сосредоточенно, будто в карту, устремляет свой взор на освободившееся место на столе... Потом делает, ни глядя ни на кого, жест, подзывающий к себе. Все, кроме Ганса и Мамеда, бегом спешат к «карте» и тоже смотрят внимательно в нее.

Адольф. (Тычет уверенно ножом в стол.) Вот она! Наша многострадальная Россия, окруженная со всех сторон врагами! Справа и слева, оголтелое «НАТО»! С юга, в подбрюшье, агрессивные азиаты! (Разгибается и подозрительно смотрит на Мамеда, показывая на него ножом.) Азиат?!

Вареник. (Буднично.) Да ни. Це просто Мамедяка обкурився…

Подлюкин. (Лакейским голоском.) Мой водила. Регистрация имеется.

Адольф. Мои спецслужбы проверят это! (Снова, а вместе с ним и другие, склоняется над «картой».) И в это, трагическое и судьбоносное для страны время, активизировались и внутренние ее враги! К власти рвутся красные! (Подозрительно глядит на Подлюкина, трогает его красный смокинг. Тому очень не по себе.)

Зина. Иван Петрович вовсе не красный, так – чуть розовый. Он никогда не был даже комсомольцем.

Подлюкин. (Испуганно.) Так точно, не был!

Адольф. (Вновь склоняясь над столом.) А также, «голубые» и масоны!.. (С подозрением смотрит на голубые шаровары Вареника.)

Вареник. Ни-ни, я нэ голубы΄й! Вуна може подтвэрдыты! (Кивает на Зину.)

Адольф. (Переводя взгляд на Зину.) Эта?! С масонским профилем?!

Зина. (Запальчиво.) Э-э... Папа – юрист, мама – дантист...

Адольф. Проверим и это! (Разгибается и подозрительно смотрит уже на Ганса, выдерживая паузу. Тот начинает трястись от страха. Адольф резко вскидывает руку с ножом в его сторону.) Юдэн?!

Ганс. Найн! Найн, юден! (Адольф подскакивает к нему и все спешат за ним.) О! Майн гот! Я забыл, кто я! Э-э... Я есть... бедный банкир.

Зина. Он австриец.

Подлюкин. Иностранец.

Вареник. (Угодливо, почти в ухо Адольфу.) Такий застранец, я вам доложу...

Адольф. (Гневно.) Что?! Засранец?! (Шумно обнюхивает пиджак Ганса.) Вон из России! Своих засранцев полно!

Ганс. Яволь, майн фюрер! (Поворачивается через левое плечо и шагает строевым шагом в спаленку, за занавеску.)

Адольф. (Переводит взгляд на лежащего на полу Степана, участливо.) Господа, кто это? (Никто не успевает ответить.) Я сам скажу вам, кто это... Это наш многострадальный народ! (Выдерживает паузу, сложив руки впереди и склонив голову набок, умиленно глядя на Степана.) Посмотрите, как он прекрасен! Как беззащитен, этот герой! (Выдерживает еще небольшую паузу и, гневно.) Да ради такого народа! Я выдержу любые испытания! Войну выигрывают, черт возьми, не танки!.. Не киллеры!.. А гении!.. Буквально десять минут назад, господа! На вашего вождя было совершено покушение! Мой «Мерседес» был обстрелян!.. Охрана взята в плен!.. Я – единственный, кто уцелел! (Переходит на истерический крик.) Им не понять, что я уже не де-юре, и не де-факто! Я – идея нации! А это уже гораздо более тонкая материя! Идею убить невозможно! Мой призрак бродит по России! (Со своим партийным жестом.) Мы победим! Хао, господа!

Все хором: (Вытянув руку.) Зик хао! Зик хао! Зик хао!

Откуда-то сверху голос авиадиспетчера: «Адольф Гирькин, просим пройти на посадку». Адольф трясет пальцем в ухе. «Ваш самолет отправляется в Москву через пять минут».

Адольф. (Внимательно выслушав сообщение) Ну, мне пора! Дела в Кремле! (Направляется к вешалке, но Зина, опережая его, берет шинель и услужливо накидывает ему на плечи, подает фуражку. Адольф ласково и покровительственно треплет Зину за щеку.) О! Моя девочка! Ты будешь жить в счастливом националзеленом обществе. Я верю в это! (Растроганная Зина целует его руку и делает реверанс. Адольф подает фуражку Зине.) Это тебе на память от вождя, девочка. (Поворачивается ко всем.) Итак! Я улетаю! Но я еще вернусь! (Поднимает руку в своем обычном приветствии.) Хао, господа!

Все, не сговариваясь, хором и с характерным жестом, трижды: «Зик хао!» Адольф. с удовлетворенным видом выходит из дома. Все стоят некоторое время в оцепенении, глядя ему вслед.

Вареник. (Дрожащим от волнения голосом.) Надо срочно выпыты. (Идет к столу.)

Подлюкин. Твоя правда. (Тоже направляется за ним.)

Ганс. (Выходит с трясущимися коленями.) Но, как?! Как?! Как он сумел разглядеть?!

Вареник. Что разглядиты, Антрысолич?

Ганс. Что во мне десять процентов еврейской крови!

Подлюкин. Ах, да! Так банкиру же положено... Ну, давай выпьем, раз все обошлось. (Чокнувшись, все выпивают.)

Зина. (Сидя за столом, с умиленным видом поглаживает фуражку Адольфа.) Он улетел... Но обещал вернуться... Он назвал меня девочкой... Меня так даже в детстве не называли...

Вареник. А все-таки, друзи? Щё це таке щас було?

Ганс. Как?! Вы еще не поняли?! Это же призрак моего земляка – Адольфа Гитлера!

Подлюкин. (Машет на него рукой.) Да ладно вам! Гитлера-Митлера! Призраки! Не было ничего! Я – коммунист, а значит - реалист Я – до мозга костей – материалист! А потому заявляю!.. Ничего не было!

Зина. Как это не было?! А вот, фуражка. Она, как раз, из материи! Это уже вещдок! Вот и эмблемка на ней – зеленая лягушечка. Привиденье было, но не Гитлера, у того была бы – свастика. И Гитлер был злой, мы в школе проходили. А это привиденье – такая душечка! И говорит по-русски.

Вареник. Да... Я его и не бильно напугався.

Зина. (В страхе.) Ах! Дырка от пули! Ему попали в голову!

Вареник. (Берет из ее рук фуражку и просовывает в пробоину палец.) Да, порядочна дирка. Потому и убыло насмэрть!

Ганс. Да, на Гитлера много раз покушались, но все напрасно. Он сам покончил с собой. Привиденьями становятся именно такие грешные. Неприкаянные души! А говорить они могут на любом языке.

Подлюкин. (Уже очень пьяно.) Чего?! Какие, опять, Гитлеры?! Какие, еще, души?! Что вы тут мелете?! Ничего не было, повторяю еще раз! Вы просто все пьяные! Вот вам и мерещится чертовщина! Привидений не бывает!

Зина. А как же это?! (Показывает фуражку.)

Подлюкин. Опять ты поперек начальника?! А ну-ка, дай сюда! (Берет у нее фуражку и, подбросив, пинает ногой.)

Зина. (по-детски, сквозь слезы.) Дурак! (Бежит поднимать ее.)

Подлюкин. Пережрались тут, понимаешь! Субординацию перезабыли! И когда я вас пить научу? (Выпивает очередную дозу и, заплетающимся языком.) Всем спать! (И, уже тише.) Всем спать, я сказал... Спать... (Обмякая телом и роняя голову на грудь.) Спа-а-а-ть... (Вдруг падает на пол и, всхрапнув, забывается мертвецки пьяным сном.)

Ганс. Я никогда не видел столь ясное и четкое привиденье, да еще с матфактами. Всё в России не так, как у всех. (Берется за виски) Мне дурно... Я сойду с ума... Я должен побыть один... (Встает.) Я должен все обдумать. В Австрия всегда сначала думают. (Пошатываясь, уходит в спаленку.)

Зина, икнув, роняет голову на фуражку и тоже засыпает за столом.

Вареник. Так... Уси дрыхнуть... А свит опять менэ вырубать. Посмотрев в сторону Мамеда, идет, пошатываясь, сначала к нему. Оглядывает его с ног до головы.) Вот, азиатчына с агрэссивного подбрушья! Ты ж нас усих спалышь до тла своею люлькою! (Вынимает у Мамеда изо рта трубку, пару раз смачно плюет в нее, как бы гася, и вставляет ему в рот снова. Идет к выключателю и выключает свет. Свет тухнет...)

Конец первого акта.

АКТ ВТОРОЙ

На сцене темно. Слышен голос Вареника.

Вареник. Вуже утро, чи шо? (Щелкает выключатель. Вспыхивает свет. Вареник стоит около выключателя. На краю сцены лежат в обнимку Степан и Зина. У босых ног Степана, головой на его валенках, спит Подлюкин. На лавке, у печи, спит Мамед. На лавке слева – Ганс, Вареник идет к окну и, глядя в него, громко) У-у-у?! Темнотяка вще какая?!

Зина. (Осторожно, чтобы не разбудить Степене, снимает со своей груди его руку, садится на полу и застегивает кофточку. Глядя на Степана, нежно произносит.) А говорил, что импотент. (В зал, со вздохом.) Хотя... Я ничего не помню. Может, ничего и не было? (Ласково треплет бороду Степана.) А может... было? А? Рыжик?..

Вареник. (Глядя на часы.) По часам вуже вутро! (С пафосом.) Господа! Товарыщы΄! Як я люблю вутро! (Оборачиваясь и видя, что Зина встала и направляется к умывальнику.) Знаешь, Зына, за чего я так кохаю вутро? (уверенно мотая головой.) Нэ... Нэ знаешь!.. А кохаю я вутро, Зына, за то, ще вутром я... похмэляюсь... (Идет к столу, благоговейно произносит.) И завтрикаю... (Глянув на стол, растерянно.) А?!. А куды ж уся закуська подывалыся?!

Подлюкин. (Садится на полу и держится за виски. На его голове фуражка Адольфа., но он этого не замечает.) Чего ты орешь опять, Никита?! Будь ты проклят!

Вареник. Да точно помню, ще сало вустывалуся и холодэц растаевши був? А ночью усё укто-то споров! Ни трохи ничёго не воставыл! Даже рыжики подмил!

ПОДЛЮКИН. (Садясь за стол.) Тебе бы только пожрать! Медовуха-то есть?

Вареник. Нэ, медовуху-то я допыв. Ночью така жажда була!

Подлюкин. Буди Степку, пусть найдет! А то уволю!

Вареник. Его?

Подлюкин. Обоих!

Вареник. (Подходит к Степану и ногой пихает его.) Вставай, Стэпан! Начальство трэба похмеляты! (Уже тише) Это в наших с тобой интэрэсах.

Степан садится и протирает глаза.

Зина. (Подходит к Степану, треплет за голову.) Ему трудно прийти в себя, он всю ночь... трудился. Вставай, Рыжик, нам без тебя скучно.

Степан. (Глядя непонимающе на Зину.) Ты кто? Тетя? (Глядя на Вареника.) Где я, дядя?

Вареник. Вставай, не придуркавайся!

Зина. (Ласково) Все заспал, Рыжик.

Подлюкин. Медовуху тащи, Степан! Плохо мне!

Степан. (Бодро.) А, медовуху?! Так бы и сказали. Сразу все вспомнил. (Быстро надевает валенки и бежит в сени, напевая: «Плохо мне, плохо...»)

Ганс. (Проснувшись, громко стонет с лавки.) А-а-а... А-а-а...

Вареник. Ты чо, Антресолич?! И тэби плохо?

Ганс. (Садится, держась за виски.) О! Майн гот! Убейте лучше меня... Голова... Желудок... О-о-о... Что это?.. Со мной такого... Никогда еще...

Подлюкин. Такая у нас охота, Ганс Христианович...

Вареник. (Жуя и хрустя луком.) Може цыбульки пожуешь, Антресолич?

Ганс. (Машет руками.) Найн-найн!

Степан. (Входит с блюдом и четвертью, радостно.) А вот, капустка квашеная и медовушечка! Может рыжиков, Ганс Христианович?

Ганс зажимает рот и со стоном выбегает из дома. Степан непонимающе глядит ему вслед.

Подлюкин. Зинка, беги за ним! Гляди, чтоб австрияк концы не отдал! Отвечай потом за него! (Зина послушно выбегает за Гансюм.) Давай, Степан, всё сюда, не тяни!

Степан ставит всё на стол. Вареник разливает по стаканам.

Вареник. Предлагаю выпыты...

Подлюкин. (Не слушая, хватает стакан и опрокидывает его в себя. Наливает еще и отправляет туда же. Степан и Вареник, глядя на него, выпивают молча. Потом все лезут руками в блюдо за капустой и, некоторое время, жуют и молчат. Наконец, Подлюкин начинает «мычать» мотив «Стеньки Разина».) Му-гу-у... му-гу-гу-у-гу...

Вареник. Прижылася, значит! (с удовольствием подхватывает) «на простор рычной волны... Выплывають распысные...»

Степан. (Заглушая их.) Стеньки Ря-хи-на челны!..

Вареник, перестав петь, удивленно смотрит на Степана. Тот, замечая это, тоже перестает петь.

Степан. Чё таращишься?.. Тарасыч?

Вареник. Ты не чёго не напутав? Чьи челны?

Степан. Стеньки Ряхина! Меня же в честь родни назвали! Стенька – нашего роду-племени, ряхинского! Да! Мне дед рассказывал, он с ним вместе ту княжну выбрасывал... В гражданскую. С поезда... Оба были в одной банде. Тьфу! В отряде. В наших краях. А букву он сменил в фамилии, чтоб Махно по ложному следу пустить. Они чё-то с ним не поделили. А потом песню сочинили... С челнами только... Для рифмы просто...

Вареник. (Недоверчино.) Че-го?! Чего?!

Подлюкин. Ничего! (Бьет в отчаянии по столу. Степан и Вареник переводят взгляд на Падлюкина.) Ни-че-го!.. Не помню, что было вчера... Вот Степан вспомнил... Я нет...

Вареник. (Посмеиваясь.) А-а... Це писня нам знакома. Ха-ха!

Подлюкин. (Передразивая.) Писня... Знакома... Сам-то, что можешь вспомнить, кроме «было сало» или «не было сала»?

Вареник. Уси!.. Уси, до того момента, як в цию хату приихалы! Ха-ха-ха!

Подлюкин. То-то и оно. (Наливает по стаканам.)

Вареник. А зачем нам помныты, щё буво вчира, Пытровыч? Вэдь вчира буво тоже, что и позавчира, тильки в другой хате и другой компании! Ха-ха-ха! А если хочешь успомниты вчирашне, надо сегодня так же нажраться! Ха-ха!

Подлюкин. (Добродушно смеясь.) Это точно! Такова наша доля! (Чокаются и пьют.)

Входит Ганс, ведомый под руку Зиной, бледный и стонущий.

Зина. Дела плохи у Ганса, братцы.

Подлюкин. Уже Ганс?

Вареник. А щё такого? На охоти уси равны. Щас мы его выличимо. (Идет к Гансу с полным стаканом медовухи.) Примы лекарства, Гер Ганс.

Ганс. (Машет руками.) Найн! Найн! Я буду сразу капут! Капут!

Вареник. Зинка, помоги!

Подлюкин. Крути! Держи австрияка! (Степан бежит на помощь Зине. Они вдвоем заламывают Гансу руки. Вареник одной рукой упирается ему в лоб, а другой вливает содержимое стакана в его рот.)

Вареник. (Идя к столу с пустым стаканом.) И усих дилов! (Ганс садится на пол, безвольно свесив голову. Плачущим голосом.) Это насилие над личностью... Нарушение права человек...

Подлюкин. Ты, Ганс, не первый, кого мы спасаем. Еще спасибо скажешь. (Все садятся за стол. Подлюкин., оборачиваясь в сторону Мамада.) Мамед! Хорош дрыхнуть! Айда к нам капусту рубать!

Мамед. (Садясь на лавку и с удивлением глядя на свой, почему-то выросший за ночь, живот.) Спасиба, дядя Ваня-ака, я, пачему-то, сытый такой, как будто целый дыня заглотал.

Вареник. Теперь ясно, кто усё со стола подмил!

Подлюкин. Так, что ль, Мамед? По ночам жируешь, как ондатра? Ха-ха!

Мамед. (Не слушая, благоговейно.) Мая сон глядел, дядя Ваня-ака. Про родина. Всюду мак... мак... мак!.. Потом на той позвали... Такой той был! Дутар – соловей поет. Бубен – нежно гремит. Такой пилов! Эх! (Целует пальцы.) Пальци скушать можно била! Потом снылась, дыня продавал.

Вареник. И много продал?

Мамед. Один. (Показывает указательный палец.)

Степан. Только одну? За всю ночь?!

Мамед. (Довольный.) Торговался...

Вареник. Ну, а сало все ж таки ты зьил?

Мамед. (Цокает языком, качая головой.) Моя думать нада. Вспымынат... (Встает и идет к двери.)

Подлюкин. Ты куда, Мамед?

Мамед. Я же сказал... Думат менэ нада. Думат. (Выходит из дома.)

Степан. Да... Восток – дело тонкое...

Ганс. (Сидя на полу, напевает немецкую песенку.) «Ты, мой милый Андерсон, Андерсон, Андерсон… Ты, мой милый Андерсон, Андерсон, Андерсон...» (Все устремляют свои взоры на него.)

Степан. О?! И фашист ожил.

Подлюкин. Тащите его за стол! (Степан и Вареник встают и ведут Ганса под руки к столу. Все садятся.) Ну, как лекарство, Ганс?

Ганс. (Пьяно улыбаясь.) Гут-гут. Зер гут. Данкешен. Данкешен, дурузия!

Вареник. Житы будэ! В Охотсоюз принымаемо! Ха-ха!

Подлюкин. А ты, Ганс, лопотал: «Насилие! То! Се!» Наливай, Степан!.. Выпьем все вместе... За насилие! (Все смеются, чокаются и пьют.)

Степан. Только хочу, мужики, предупредить... Из своего опыта. Ежели два дня пороть медовуху, можно обезножить.

Зина. Как это?!

Вареник. Да на хрена нам эти ногы?! Нас суды прывызлы, нас отсуда и увызуть.

Подлюкин. Тоже верно. Иногда, Никита все-таки дельное говорит.

Степан. (К Гансу.) Вспомнил! Вспомнил, Ганс, что вчера тебе сказать хотел!

Ганс. Что, герр Степан?

Степан. А то! Чего в ваших драных Альпах нету!..

Ганс. В Альпах все есть!

Вареник. А вы подырытыся! Ха-ха!

Степан. А вот, и нету!

Ганс. Все есть!

Подлюкин. А ну-ка, Степан, скажи иностранцу! Чтоб знал наших!

Степан. Нету у них... Снежных человеков!

Вареник. О! Це вирно! Такого у них ни мае! А ву нас оно е, Стэпан?

Подлюкин. (Разочарованно бросает вилку на стол.) Фантастика это все! Такого нигде нет! Я – материалист! (Стучит себя в грудь.)

Вареник. О! Точно! Такого нигде нэмае! Иван Пытровыч вирно каже!

Зина. А я читала...

Ганс. Не знаю, как в Россия... Но в Австрия это существо есть!

Подлюкин. Фантастика! Я, как коммунист, заявляю...

Степан. Может, у них и есть... одно существо! А мой брат батаник, в наших «Задолбаевских угодьях», их до хрена видал!

Подлюкин. (Недоверчиво.) Так у тебя есть брат батаник?!

Степан. (Испуганно.) Нет. Нету.

Вареник. Значит, брэшешь уси!

Зина. Ой, Гансик! Расскажи, пожалуйста, про снежного австрийского человека! Это так интересно!

Степан. Слушайте-слушайте, счас этот сказочник... навешает вам опять лапши. (Наливает и пьет один.)

Ганс. Это очень давний историй, очень давний... Когда лесной озеро, невдалеке от наш городок, назывался «Озером девственниц». В нем купались исключительно девственниц. И... кхэ-кхэ... Исключительно голые... Такой был тогда обычай.

Вареник. (Облизнувшись.) Якысь красывый обычай.

Степан наливает и пьет, хмелея на глазах.

Зина. Не перебивайте, пожалуйста! Рассказывай, Ганс, рассказывай. Мы все во внимании!

Ганс. В один из таких день, когда в озер, как всегда, купались городские девственниц, вдоль его берег прогуливался, как всегда, местный пожилой пастор. И, как всегда, девушки об этом не знали. Но в тот роковой день пастор так увлекся любованием... кхэ-кхэ... девственной красота и чистота... этот озер... что не услышал шаги позади себя, а только вдруг ощутил на своё плечо огромный, волосатый нечеловеческий рука! Когда он оглянулся, то увидеть страшная образина с ехидный улыбка на морда! И эта звероподобная харя вдруг, на чистейший австрийский язык, посмел святейшей особе прошептать следующей: «Тебе не надоело подсматривать за молоденький девчонки, старый хрыч?!» От возмущенья святой отец бросился в воду, с громким криком! Девушки, увидев пастора и волосатый великан, бросились в город, в чем мать родила! Прибежав на площадь, они до самого вечера рассказывали горожанам о страшном приключении, случившемся с ними. Описывали необычайно огромные рост и члены этот лесной созданий. Только поздно ночью, когда стало уже очень холодно, они разошлись по домам.

Вареник. Как жаль, что мэня нэ було тогда в вашем городи.

Подлюкин. И меня... На этой площади...

Степан. И меня вместе с вами...

Зина. А что же пастор?

Ганс. Прихожане обнаружили его через два дня, уже сухим и невредимым, высоко подвешенным за капюшон рясы на сук дерева. Оказывается, это дерзкое существо, по имени Йети, пригрозило старому пастору, вешая его на дерево. Что, на первый раз, оно его просто высушит. А если повторится подобное... То сделает кое-что и похуже с ним... В общем, пастор так напугался, что оставил кирху и стал банщиком в общественной городской баня. С тех пор озеро стало называться «Озером снежного человека». И купаться стали туда бегать уже замужние женщины нашего городка. И, почему-то, по ночам... И, тоже голые...

Зина. Как интересно!

Подлюкин. Фантастика!

Вареник. Брехня!

Ганс. (Обидчиво.) Что?!

Степан. Да всё!

Подлюкин. Нет... Пастор с голыми девками, это ладно. Бабы по ночам в лес шастают. Это и у нас бывает. А вот снежные люди, извините, не верю!

Ганс. (Запальчиво.) У меня есть вещественный доказательств! Вот! (Лезет в карман пиджака и достает конверт.)

Зина. (Победоносно глядя на всех.) Вот, так вот!

Ганс. (Доставая что-то из конверта.) Вот! Вот клок шерсти со спины снежного человека! (Зина закрывает руками лицо.)

Подлюкин. (Машет руками.) Спрячь! Убери! Убери эту вонь! (Закрывает нос.)

Ганс. (С довольным видом, убирая конверт в карман.) Ганс Христиан никогда не рассказывает сказка. Это наша семейная реликвия! Ведь тот пастор был из нашего род – Антресоль!

Вареник. (Шепчет Подлюкину.) Сдается мни, ще цей клок не со спины. То вин бреше.

Степан. (Ставя опустошенный им только что стакан.) Подумаешь?! Клок волос! У моего брата целая шкура имеется! Он их разводить будет на ферме в нашем заповеднике.

Вареник. Опять про брата бреше! Знова напывся! Да як бистро на стары дрожжи?!

Подлюкин. (Заинтересованно.) В каком, говоришь, Степан, заповеднике? Чей брат?

Степан. (Вызывающе.) Да хотя б, мой! Двоюродный! С партии «национал-зеленых»! Что, съел?! Скоро он тебя вот так вот! (Делает на стуле движение корпусом, от которого чуть не падает.) Возьмет и подвинет с твоего кресла!

Вареник. Что?! Что?!

Подлюкин, делает рукой знак Варенику, чтобы тот замолчал.

Степан. А из «Задолбаево» он забацает заповедник, а меня сделает министром, по этим самым... Ну, как их? (Смотрит на Зину.) Ну, чем мы ночью с тобой занимались?.. А! Сношениям! Во как!

Подлюкин. Так твой брат, выходит, и есть тот учитель ботаники, что...

Степан. (Наливая себе.) Мда... Он самый! (Выпивает и, икнув, грозит всем поочередно пальцем.) Он вам всем!.. Всем сделает «кузькину мать»! (Все притихли.) Он у меня, знаете, какой крутой?! Усища – вот! (Показывает непонятные жесты.) Чубище – от! Кулачища – во! И оба!.. (Смотрит на свои вытянутые кулаки.) Оба в зеленых перчатках! И весь он, зеленый-презеленый! До мозга костей! Даже... Даже лыжи, и те зеленые!.. И даже в бане... Ежели его раздеть, все равно весь зеле...

Вареник. Хватит нас пугать! Мы и не такое выдалы... в бани...

Степан. А я посмотрю на тебя, когда он вытащит свой зеленый-презеленый... И приставит к твоему лбу!

Вареник. Но-но, поосторожней, с угрозами личности!

Степан. Что ты тогда будешь делать?! А?!

Зина. (Заинтересованно.) А что, он у него действительно такой большой? И зеленый?!

Степан. (Приставляя палец ко рту.) Ц-ы-с-с! Я про его... «маузер»... ничего вам не говорил... Это секрет... Он у него всегда заряжен и с собой... В кобуре...

Зина. Ты меня с ним познакомишь, Рыжик?

Степан. Обещаю! Выпьем за моего брата! За его победу!

Вареник. (Глядя на Подлюкина, многозначительно.) О, це новость?!

Подлюкин. (Наливая полный стакан и подавая его Степану.) Давай-давай, тяни... За вашу победу... (В зал, тихо.) Захлебнетесь у меня оба!

Степан. Ура! (Берет этот стакан из рук Подлюкина и выпивает. Ноги у него подкашиваются. Заплетающимся языком.) Так что... в «Задолбаево» я – хозяин! (Бьет себя в грудь и, от этого удара, отскакивает от стола.) Я! (Бьет себя в грудь еще и падает на пол. Поднимает голову в последний раз.) Я – хозяин! (Роняет голову и засыпает мертвецким сном.)

Вареник. (Качая головой и цокая языком.) Якуюсь змыюку ты, Ваня, на груды пригрел?!.

Подлюкин. (Зло) Убил бы гаденышей!

ГАНС. (Испуганно) Убить найн! Это есть криминал! Грех! Аморально!

Подлюкин. (Угрожающе.) Чего-чего?! Чья бы корова мычала?! Скажи лучше, за что ты Изольду свою зарубил?

Вареник. Гляди-ко, Пытрович. Ты по трохи начинаешь вспоминаты.

Зина. Да хватит вам ругаться, мальчики!

Вареник. И то, вирно! Мы ж не в думе! Мы ж на вохоте! Давайты, спиваемо! (Слезает с табурета, но к комоду, где стоит гармонь, пробирается, почему-то, на корточках.)

Подлюкин. (Глядя на него) Смотри-ка! Точно, обезножил с медовухи...

Вареник играет на гармошке и запевает свою любимую – «Роспрягайте, хлопци, коней...» Все подхватывают и поют целый куплет.

Зина. (К Гансу.) Гансик, пойдем танцевать. Я ведь – балерина, танец – моя стихия! (Они слезают с табуретов и, тоже, оказываются на корточках.)

Подлюкин пускается в пляс, но только вприсядку.

Зина. (Пытаясь танцевать с Гансом.) Ой, как неудобно танцевать с такими ногами. Как же теперь выпрямить их?!

Ганс. Я думаю, помог бы хороший шок.

Зина. Да откуда, в этой глуши, взять шок? Тем более - хороший?

Открывается дверь и вбегает Мамед.

Мамед. Дядя Ваня-ака! Там трупа в сугробы! Человека застрылылы!

Все, с испуганными возгласами, вскакивают на ноги.

Мамед. Зелений рука из снега торчит!

Подлюкин. (Машет то одной, то другой рукой на Мамеда.) Ты... Ты... Что?! Белены объелся, азиат?!

Мамед. (Обиженно.) Моя блины ни ел... (Застенчиво ковыряя ногти.) Моя, сала ночью скушал. Я вспомныл.

Вареник. Да вин опять обкурывся! Подбрушье России!

Подлюкин. (К Мамеду.) Толком... Толком скажи, что и как?!

Мамед. Я пошел... подумал... Подумал долго, много. И решил машина наша посмотрет. Подхожу... Гиляжу, машина вся в дырочка просверлена! Как дурушлак! И стеклы разбыты. Я напугался, побежал через огород к вам, и об этот проклятый рука, в зеленый перчатка, споткнулся. Упал в снэг, трупа этот пощупал в снэгу и бежать суда!

Вареник. Вот это пострелялы вчира...

Подлюкин. (Зло) Молчи, дурак! (К Мамеду.) А почему думаешь, что его застрелили?

Мамед. Рука в перчатка прострэлен, дирка насквоз имеет на ладонь. Моя догодался... Стирылялы!

Подлюкин. Молчать! Приказываю молчать! (Подлюкин. начинает бить нервная дрожь. Он трезвеет на глазах.)

Вареник. (Крутит в задумчивости ус. В зал: «Во це снайпыр...»)

Подлюкин. (Официально.) Никита Тарасович, сходите с водителем, осмотрите место происшествия и доложите мне лично!

Вареник. Слухаюсь! (Выходят вместе с Мамедом.)

Ганс. (К Зине.) Зина, этот молодой человек так плохо говорит по-русски. Я ничего не понял, что он сказал? У кого просверлена дырка?

Подлюкин. (Услыхав) Зинка! (Показывает ей кулак, чтоб молчала. Обращается к Гансу.) Этот вьюноша – наркоман! Мало ли ему что померещится! (К Зине.) Зинка, уведи его вообще... В баню! Вчера ее должны были натопить. (К Гансу, ехидно.) Вы были, Ганс Христианович, в русской бане?

Ганс. Найн.

Подлюкин. Ну и хорошо! Думаю, тогда вам будет интересно. С голым секретарем-референтом.

Зина. А она не остыла, Иван Петрович? Не простудимся?

Подлюкин. (Гневно.) Плевать я на вас хотел!.. Остыла?.. Растопи по новой!

Зина. (Испуганно беря Ганса под руку.) Пойдемте, Ганс, нам есть о чем поговорить наедине. (Направляются к двери.)

Подлюкин. Зинка! Долго не развлекай засранца! Его оставь в бане, а сама оденься и – шеметом сюда! Совет будем держать! (Зина и Ганс выходят.)

Подлюкин. (Бросается к ружью с накидкой, висевшей на клетке, и обтирает ружье от отпечатков своих пальцев, бубня.) На всякий случай...

Входят Мамед и Вареник. В руках у последнего лыжи зеленого цвета. Вареник, непринужденно посвистывая, ставит лыжи рядом с дверью.

Подлюкин. (Властно) Мамед! Пошел в баню! С этими! (Мамед покорно открывает дверь.)

Кира. Тьфу на вас на всех!

Подлюкин. Мамед! Захвати эту стервозу в сени! (Мамед забирает клетку и выходит. Из сеней слышен голос Кпры: «Застудите птицу! Тьфу на вас!»)

Подлюкин. (К Варенику.) Ну?! Не томи! И перестань свистеть! (Показывая на лыжи) Что это?

Вареник. Лыжи.

Подлюкин. (Раздраженно.) Вижу без тебя! Где взял?!

Вареник. (Спокойно.) В сенях стояли.

Подлюкин. Плевать на лыжи! Про труп! Про труп докладывай! Есть он, или нет?!

Вареник. (Опять очень спокойно.) Як жеж нет? Вин е. (назидательно) Когда очень вумны люды и метки килерá стрыляют в пьяным выде в свой «Мерседес» заместо сугроба, и в добру людыну замисто зеленой сосны... А потом вще загадуют дурацки загадульки...

Подлюкин. (Пятится назад и брякается на табурет. Обхватывая голову руками, стонет в отчаянии. После небольшой паузы устремляет гневный взгляд на Вареника.) Ты ж меня с потрохами сдашь! Галушка хренова! Я знаю!

Вареник. А як жеш ни сдаты, Иван Пытровыч? Це ж ваших рук дило. Все сходытся. Труп твердый, як каминь. Я щупав. Значит, со вчирашниго вичиру в огороде мерзне. И снигом всиго занисло. (Крестится трижды.) Царствие Нэбэсно напрасно убиенному... брату Стэпанову...

ПОДЛЮКИН. Что?! Что ты сказал?!

Вареник. То и сказав. Усэ сходытся. Лыжи зелены. Костум зеленый на ним. И потом, вы самы! Не один раз при свидэтэлях, Иван Пытровыч, угрожалы, что застрелилы б его... в темном мисты. А вчера была ведь, темнотяка...

Подлюкин. (Вскакивает, хватает Вареника за грудки и, в гневе, трясет его.) Вот ты чему рад, галушка! Что в свидетели пойдешь, а меня за политическое убийство к «пожизненному» приговорят?! Ты вместо меня пойдешь на выборы и в мое кресло?! Думаешь, съел меня, хохол проклятый?! Думаешь, подсидел?! Вот! (Показывает кукиш.) Рано меня хоронишь! Мне терять теперь нечего! Трупом больше, трупом меньше! (Загадочно и страшно оскалившись, брезгливо отталкивает зама от себя.)

Вареник. Что вы? Что вы? Иван Пытровыч? Я не пойду в свидетеля! Я нычего нэ бачил. Я всэгда з вамы!

Подлюкин. А у тебя и нет другого выхода. (Ехидно.) Стреляли вместе. Без свидетелей. Кто убил, трудно доказуемо. (Вареник косится на ружье.) Не волнуйся. Отпечатков на нем моих уже нет.

Вареник. А куды ж воны подывалыся?

Подлюкин. (Ехидно.) Я их обтер. Меня в районе давно знают... Я думаю, мне веры будет больше... А не тебе, Вареник!

Вареник. Что ж тэпэры нам робыть, Иван Пытровыч?

Подлюкин. (Подходя к Варенику, уже с доброй улыбкой, и поглаживая его голову.) Будем думать, Никита. Будем думать. Иван Петрович всегда выходил из воды сухим! Не зря же я закончил Высшую партийную школу! (Целует его в череп.) Но и ты, напрягай свою извилину, из которой у тебя чуб растет.

Входит Зина.

Подлюкин. Молодец, Зина. Быстро баньку растопила.

Зина. Ганс Христианович так ловко орудует топором. Он и растопил. Ну, а как Мамед... сапоги свои снял... Оставаться там стало, увы, невозможно... Я и раздеваться не стала, бегом сюда.

Подлюкин. Ничего Азиат больше там не сболтнул?

Зина. Про что, Иван Петрович?

Вареник. Не придурковайся, давай!

Зина. А я и не придуриваюсь, Никита Тарасович. Я всегда такая.

Подлюкин. (Садясь за стол.) Присаживайтесь оба. Совет буду держать. (Вздыхает.) С теми, так сказать, кого мне Бог послал. Ты, Зинка, молодец! Я всегда знал, ты умеешь язык за зубами держать. На следствии тебе не раз еще скажут: «Не придуривайся!» А ты вот так же и отвечай, как нам сейчас. И еще то, чему я научу!..

Зина. На каком еще следствии?! Иван Петрович?!

Вареник. (Нервничая.) Як на каком?! Труп е?.. Е! Значит, и следствие будэ!

Зина. (Испуганно.) Так труп, все-таки, есть?!

Вареник. А як жеж?! Иван Пытровыч учера прыстрылыл, як собаку, брата Стэпанова! Он жеж у нас снайпыр. Второй вистрел був лишь контрольным.

Зина. (Испуганно вскрикивает, держась за грудь.) Как?!

Подлюкин. (Бьет нервно по столу. Грозно к Варенику.) Опять ты забыл, Никита, что стреляли вместе?!

Вареник. (Огрызаясь.) Да не забув я, не забув!

Подлюкин. И неизвестно, кого мы там еще пристрелили...

Вареник. Да усе давно извэстно! Це брат Стэпанов. Вись в зэленом! Як плесынь!

Подлюкин. (Зло.) Ой, не нравится мне твой настрой, Никита! Ой, не нравится! Мы вот возьмем, с Зинаидой... Да все на тебя и свалим! Да! А она в свидетели пойдет. Не веришь? Скажи ему, Зин. (Вареник в страхе падает на колени и, простирая руки, то к Зине, то к Подлюкину, умоляет.)

Вареник. Верую, Иван Пытровыч! Верую! А потому, прошу не губыты! За рады всего Святого! Заклынаю вас! Родиной! Полтавщиной! Усей самостыйной Вукраиной заклынаю! Нэ губыты!

Подлюкин. Ладно-ладно, вставай. Мы пошутили... Пока. Но учти. Мы все повязаны одной веревочкой. Я один в тюрьму не пойду... А, может даже, один... В тюрьму не пойду... Понимайте, как хотите... наш богатый... великий русский язык... А проще говоря... Могу обоих вас засадить. Вы оба у меня вот где. (Показывает кулак.)

Вареник. (Стоя на коленях.) Мы усе понялы, батько! (Кивает, глядя на Зину, подсказывает ей, чтоб делала так же.)

Зина тоже встает на колени, и они хором просят:

Вареник. «Мы уси понылы, батько. Нэ губыты нас!»

Зина. «Мы все поняли, батька. Не губите нас!»

Подлюкин. Ладно-ладно, дети мои! Дядя Ваня друзей не предает! Только слушайте его, и сами ничего без моего ведома не предпринимайте и не болтайте.

Вареник. (В сторону зала.) Поздно, дядя Ваня. Варэник уже звякнул куда надо. Тыльки не поняв вще... правильно, чи ни, вин поступыв...

Подлюкин. Садитесь. Будем принимать решение. Чтобы у меня созрел верный план наших действий, мы сообща должны восстановить ход вчерашних событий. Это нужно сделать, чтобы на следствии и на суде, - а мы обязательно будем проходить по делу... как свидетели... - говорили все одно и то же... Зина. Ты вчера была самой трезвой, так что давай, посвящай меня, ибо я не все пока вспомнил.

Зина. С утра, Иван Петрович?

Подлюкин. Нет необходимости. Давай с того момента, как австрияк в нужник запросился.

Зина. Значит, так... Повела я его... Нашли мы его... Зашел он в него... Вдруг... Как он шандарахнет! Потом еще! Я даже уши заткнула... Потом, оказалось, это вы стреляли. (Смотрит, то на одного, то на другого.)

Подлюкин. Правильно, Зина... Мы... Не я один, а мы вместе! (Показывает на себя и на Падлюкина.) Дальше давай.

Зина. Дальше, мы пришли с Гансом... А Никита Тарасович сказали, почему-то, что вы меткий, как киллер. И, что, подстрелили какое-то зеленое...

Подлюкин. (Зло, махая на Вареника.) Да он у нас по жизни придурок, ты что, не знала?! Дальше давай! (Вареник обиженно косится на Подлюкина.)

Зина. Дальше?.. Дальше, Рыжик захмелел и понес околесицу...

Подлюкин. Какой еще Рыжик?

Зина. (Показывая на Степана.) Степа.

Подлюкин. Ах, уже Степа? (В зал.) Вот, секретутка! (К Зине.) Что потом?

Зина. Потом явилось оно!..

Подлюкин. Что еще за «оно»?

Зина. Привидение.

Подлюкин. Какое еще привидение?! Голову не морочьте мне! Я – материалист! Я – коммунист, до мозга костей!

Зина. А вчера вы призрака заверяли, что даже и комсомольцем никогда не были.

Подлюкин вопросительно смотрит на Вареника.

Вареник. Да-да, чиста правда!

Зина. Да у вас, Иван Петрович, и кепи этого фантома на голове.

Подлюкин трогает на голове фуражку и, с криком ужаса, кидает ее в руки Вареник. Тот, с таким же воплем, бросает ее в руки к Зине.

Зина. (Ласково погладив ее и просунув палец в пробоину, показывает дырку в фуражке.) Я кажется все поняла... Вот, в это отверстие, влетела в голову брата Степана роковая пуля. И он, неприкаянный, ходит призраком теперь по России. А то, что он брат Рыжика, сходятся и другие приметы. И усища! И чубище! И, весь такой, грозный! И, вообще-то, очень даже симпатичный мужчина. Жаль только, что погиб в расцвете сил. (Всхлипывая, пускает слезу.)

Подлюкин. (Передразнивая.) Ой, как жаль!.. Одним учителем ботаники меньше, одним больше!.. Может, вам и Мамедяку жаль?!

Вареник и Зина испуганно и вопросительно смотрят на Подлюкина.

Подлюкин. Чо уставились, белоручки?! Слюнтяи! Как шлепнуть одного, так они мастаки! А как другого... уже...

Вареник. и Зина. (Перебивая, хором.) Но мы, никого...

Подлюкин. (Хлопнув по столу, перебивая уже их.) Молчать! Опять все забыли! Про веревочку, которой мы повязаны?! Мы убили! (Показывая круг между ними.) Мы и будем, сообща... Кого-то, вместо себя, топить! Лучшая кандидатура для этого – Мамед. По-русски плохо шпрехает! Дурак и наркоман! За него никто не вступится! И нам его не жаль!.. Правда, Зина? Я слыхал, ты хочешь пожить в замке? Так мои коттеджи, ничуть не хуже. Сделаешь дело, выбирай любой!

Зина. (Заинтересованно.) А что я должна сделать говорите?.. Утопить?..

Подлюкин. Не в прямом смысле! Просто напоишь Мамеда и уговоришь, на любых условиях, пострелять с крыльца. Если надо, для дела, и переспишь с ним. Он постреляет с того вон ружья. (Кивает на ружье в углу.) Оставит свои поганые отпечатки. Мы все и подтвердим, что это он, пьяный!.. Единственный!.. Стрелял вчера, а значит, именно он и является убийцей этого «зеленого» ботаника... Степан дрых в это время пьяный, австрияк сидел на толчке. Все! Дело в шляпе! Мамед в тюрьму, а мы на выборá, без основного конкурента. А ты, Зинуля, будешь справлять новоселье в зáмке... А привиденья всякие, я думаю, к прокурору не явятся! Ха-ха-ха!

Вареник. А я? Мни что в награду, Иван Пытровыч?

Подлюкин. Придумаем и тебе что-нибудь. Не волнуйся, хохол. Джип этот, например. (Кивает на окно.)

Зина. Иван Петрович, но ведь Мамед не выпивает!

Подлюкин. А я так понимаю, раз рот имеет, значит и выпьет! Зáмки, Зина, на дороге не валяются. Поднатужишься!

Вареник. (Радостно.) Придлагаю выпыты, за гениальный план нашего гениального Ивана Пытровыча!

Подлюкин. (Скромно ухмыляясь.) За нас, Никита. За нас... троих...

Степан. (Сквозь сон, не открывая глаз, громко.) Да тьфу на вас!

Все ставят стаканы и устремляют взоры на Степана. Подлюкин кивает Зине, чтобы та проверила Степана.

Зина. (На цыпочках подкрадывается к Степану и, нагнувшись и трогая веки, ласково зовет его.) Рыжик. Рыжик. (Потом, таким же образом, возвращается к столу.) Это он во сне. Он спит и ничего не слышит.

Подлюкин. Тогда еще ладно. А то бы, пришлось и его... Отправить к брату... (Зина и Вареник испуганно переглядываются.) Пить будем по окончании операции. А счас, все в баню! Зинка, ты хватай стакан. Ты, Никита – графин. А я лыжи. Подумаем, что с ними делать. (Захватив все необходимое, все трое выходят их дома.)

Степан. (Как бы вслед им, громко, сквозь сон.) Тьфу, на вас на всех!

Кира. (Вторит из сеней за хозяином.) Застудите птицу! Тьфу на вас! Тьфу, на вас, на всех!

Степан. (Садится на полу и, протирая глаза, в зал.) Опять все тот же сон приснился! Ну, сколько можно?! Как они мне надоели! Рогатые, хвостатые! Мелкие, такие же рыжие, как я! Скалят рыла и плюют в меня. А я отплевываюсь от них. Но их-то много, а я-то – один. Вот, если б, один на один с кем из них? Я б посмотрел тогда!..

Открывается дверь и, крадучись, входит Адольф. Он весь дрожит от холода, ежится в шинели и шарфе, повязанном на голову, направляется к печи.

Адольф. (Шепчет простуженным голосом.) Брат. Брат. (Степан оглядывается.)

Степан. О! Адольф?! Какими судьбами?! (Встает на ноги.)

Адольф. Я только погреться, брат. (Прижимается к печке.) Пока чужих нет. (Кивает на дверь.)

Степан. А где все? (Наливает в стаканы.)

Адольф. В бане. Я за ними из-за машины следил. Как ушли последние трое, я в окно глянул. Ты – один. Ну, я и зашел. Невмоготу больше было, холод терпеть. Машина без окон. Вся дырявая. Сплошной сквозняк. Продрог в ней ночью до нитки.

Степан. Ты про какую машину толкуешь, Адольф? (Идет к окну.) Случайно, не про ту? (Указывает в окно.)

Адольф. Именно про нее, брат. Белый «Мерседес». Весь, как решето.

Степан. (Задумчиво почесывая бороду.) Хм?.. Это что ж? Стреляли, что ль, они по нему, пока я дрых?! Их, богатых, не поймешь. Пошли, выпьем, Адольф, а то у меня башка совсем не варит. Да и тебе, для сугреву, полезно. (Идет к столу.) Иль ты всё не употребляешь?

Адольф. (Тоже направляясь к столу.) Какой там?! Вчера сорвался. С этими ведь пил... Со снежными человеками...

Степан. (Взяв стакан.) Тяни, Адольф. (Чокнувшись, выпивают и, некоторое время, молчат, жуя капусту. Степан, поглаживая свой живот, с наслаждением.) О! Зажгло! Будто смазал себя изнутри! Как хорошо-то ложится на старые дрожжи! Вот, родня мы, Адольф... а мерещится нам разное: тебе – снежные человеки, мне – черти...

Адольф. Да, встретил вчера целое племя ихнее. С полверсты от твоей усадьбы отошел и напоролся на их лагерь. Их там – целый отряд. У всех дубины. Душ двадцать, наверное.

Степан. (Заинтересованно.) Не обидели?

Адольф. Да нет, что ты! Среди них же мой знакомый был – Йети. Это лесной псевдоним, а звать – Евгений. Мы, хоть только переписывались с ним, но узнали друг друга сразу.

Степан. Рыбак рыбака...

Адольф. Да! У нас, оказывается, родственные души. Он тоже – интеллектуал. И венегетарианец, как и я. Он у них – вождь. Посидели за пеньком, за жизнь поговорили, о будущем России... У нас много оказалось общего в политических взглядах. Я спьяну сказал, правда, что на президента страны балатируюсь. Обещал, после победы на выборах, назначить Йети министром обороны. Они сказали, кого угодно поддержат, лишь бы бардак этот прекратился. Заводы стоят. Колхозы развалились.люди кинулись в леса по-грибы, по-ягоды. В реки за рыбой. Зверье перебили. Лес испилили. Снежные человеки голодуют из-за этого. Они считают, что люди от власти не любят Россию.

Степан. Под денатурку, об чем хочешь, и с пнём поговорить можно. И наобещать всякого.

Адольф. Да, выпить и они не дураки. У них бражка из мухоморов. А грамоте знаешь как они учатся? По кусочкам газет найденных в лесу. Выпили вчера много всякого, помню все очень смутно. Последнее: что просил их поддержать меня на выборах всем своим электоратом. Они сказали, что по запаху определяют кто для России чужой и вредный человек. От таких они мне помогут нашу общую Родину очистить.

Степан. (Спокойно жуя капусту и наливая опять.) Ну и как же они будут очищать?..

Адольф.Не знаю. Но может, сегодня и увидим. Обещали прийти сюда.

Степан. Вот и, посмотрим, есть они или нет? (Берет стакан и кивает Адольфу, чтобы тот тоже присоединился к нему.)

Адольф. (Тоже берет стакан.) Брат... А все-таки, ты веришь мне?.. Насчет Снежных человеков?

Степан. Почти поверил? Ведь в долбаных Альпах, как тут один австрияк распинается, что они есть. А у нас, тем паче быть должны. Давай, не грей... (Выпивают. Закусывают.)

Адольф. А что, брат? (Кивает на дверь.) Среди них и австриец есть?

Степан. Ну, есть.

Адольф. Счастливый ты, брат, иностранца живого видел, общался с ним. А я, только по телевизору иностранцев видал.

Степан. Ну, а засранца живого ты видал?.. Ну так вот, это то же самое, только с акцентом. Ничего... Станешь, когда-никогда, губернатором или президентом, насмотришься этого добра. Если...

Адольф. Что, если?

Степан. Если не убьют тебя раньше. Я ведь вспомнил, Адольф. Только счас. Убить ведь он тебя хочет!

Адольф. (Испуганно.) Кто?!

Степан. А конкурент твой по выборáм – Подлюкин. Это ведь он тут со своей командой гуляет. Так и сказал: «Попадется мне... Убью, как собаку, этого зеленого!»

Адольф. (Испуганно.) Что ж теперь делать мне, брат? Они ведь счас вернутся. А на улице холод собачий. А лыжи... Лыжи я потерял, кажется, вместе с фуражкой и рюкзаком. А без лыж до деревни я не доберусь.

Степан. Сделаем так, Адольф. (Наливая стаканы.) Пьем на посошок. И ты бежишь за сараи. Как только они из бани уйдут, ты в ней и сховайся. Там тепло. А их увезут скоро отсюда.

Адольф. Спасибо, брат. (Выпивают. Адольф наспех закусывает своими таблетками и направляется к двери, кутаясь в шинель и шарф. Степан провожает его до двери.)

Степан. Спасибо-то спасибо, Адольф. Но не забудь, когда президентом станешь, как Степан укрывал тебя в годины твоих гонений.

Адольф. (Открывая дверь.) Не забуду.

Степан. А министром МВД сделаешь?

Адольф. (Положив руку на сердце.) Клянусь партией, брат!

Степан. Верю.

Адольф. Хао, брат!

Степан. Хава, Адольф! (Дверь за Адольфом закрывается. Степан, оборачиваясь, с радостным возгласом подпрыгивает.) Хао! Свершилось! Без пяти минут министр! Генерал! Может, и впрямь, снежные люди есть? И брата президентом изберут?! (Показывая, с грозной гримасой, кулак в сторону окна.) Ну, тогда держитесь! Я вам покажу кузькину мать! Я вам припомню, как вы пили кровя из рабочего класса! Всех пересажаю! А то, смотри чо?! Красными были – измывались! Буржуями стали – еще хлеще! Я вас научу. Россию любить! Я казнь введу!.. Через повешенье! А чо?! С ними иначе нельзя! Два года зарплату задерживают! Слышен шум в сенях и голоса.

Степан. (С раздражением и досадой.) Вот, гады! И помечтать не дадут!..

Дверь открывается. Входит Подлюкин., брезгливо ведя под локоть пьяного, шатающегося, но довольного Ганса. В руках Подлюкина пиджак Ганса.

Ганс. (С пьяной улыбкой.) Какой милый молодой азиат. Он так нежно потер мне спина.

Подлюкин подводит Ганса к лавке слева и стелет ему под голову его же пиджак. Степан садится за стол, пьет, закусывает и наблюдает.

Подлюкин. Ложись! Хватит болтать, банкир. Отдохни, ты устал. (Ганс сначала ложится, потом садится, пытаясь что-то сказать, но Подлюкин. грубо укладывает его и поворачивает лицом к стенке.) Спать, я сказал! И к стенке харей! Без тебя тошнит!

Ганс. Да-да. Лучше спать. Обижаться в эта страна бесполезно и опасно. Я понял это.

Дверь снова открывается и входят Вареник и Зина, ведущие под руки пьяного вдрабадан Мамеда, который весело напевает.

Мамед. «Оранжевые рожи. Оранжевые пóпы...» Какой хороший медовух! Так башка кружит! Лучше анаша! И всё вокруг оранжевый...

Подлюкин. Беда с этими иностранцами! Так быстро нажрались. Никита, сажайте его и, пока живой, тащите ружье!

Вареник и Зина сажают Мамеда за стол, лицом к залу. Спиной он опирается на стол. Вареник бежит в угол за ружьем, хватает его и несет к Мамеду, осторожно держа его только за ремень. Мамед, в это время, продолжает петь свою песню.

Мамед. «Оранжевые рожи. Оранжевые пóпы. Оранжевый ружье...»

Вареник. (Сует ружье Мамеду.) На, держи!

Мамед. (С дурацкой улыбкой прячет руки за спину.) Э-э-э. Нэ-э-эт. Моя не нада ружье.

Подлюкин. Ты что. Гад?! Мы ж договаривались в бане, что будешь стрелять!

Степан. (В зал.) Чо-то ведь задумали, стервецы. А чо? Не пойму.

Вареник. Ты жеж нам слово дав!

Мамед. (С хитрой улыбкой.) Дал? Покажи...

Вареник. Чего?

Мамед. Слово.

Вареник. Ах, ты еще придурковаться? Зына, хватай уту руку. (Зина вытаскивает одну руку из-за спины Мамада, Вареник – другую, и силой вкладывает ему в руки ружье. Мамед, неожиданно, вскидывает его к плечу и целится в Вареника. Тот отскакивает, пряча голову и махая на Мамеда то одной рукой, то другой.) Чур! Чур мэни! Вазиат! Ты сказився, чи шо?!

Мамед. Дядя Ваня-ака, стирилять, или нэ нада пока?

Подлюкин. Нет, нет, Мамед! В доме не надо! С крыльца, как договаривались.

Мамед. (Опускает ружье и поет.) «Оранжевые рожи. Оранжевые попы. Оранжевый крыльцо...»

Вареник идет к вешалке и надевает каракулевую папаху. Подходит к Мамеду.

Подлюкин. Ведите его, а я ружье понесу. (Берет у Мамеда ружье за ремешок.)

Вареник и Зина поднимают Мамеда с табурета под руки и ведут к двери.

Мамед. (Глянув на Вареника и его шапку.) Ты куда меня ведешь, шапка каракулева?

Вареник. (Зло.) Я тэби... Стрелять вэду... Тубитэйка... Мятая...

Мамед. (К Подлюкину.) Дядя Ваня-ака. А ты не скажешь папе, что Мамед сало кушал?

Подлюкин. Нет-нет, иди давай. (Уже открыли дверь, когда стал слышен вдруг гул мотора. Подлюкин, обращаясь к Степану.) Степан, а ну-ка глянь, кто там едет?

Степан. (Глянув в окно.) «УАЗик-таблетка». Вроде, как милицейский.

Вареник. Не успилы. Окочуренко за намы приихав.

Подлюкин. Да ну, и хрен с ним! Отпечатки этого уже все равно есть. Клади на лавку басурмана. (Кивает в сторону свободной лавки.) Пусть отдыхает... До первых допросов... И Окочуренко мы используем. Я думаю, теперь нам труп вообще никакой не нужен.

Степан. (Выпив очередной стакан, строго.) Чо-то вы тут химичите, други мои. В доме моем... А вот чо, никак не пойму... Отпечатки... Труп...

Подлюкин. Зина, а ну-ка, пойди сюда. (Зина подходит к Подлюкину.) Срочно устрани эту помеху. (Кивает на Степана.) А то он нам всю обедню испортит.

Зина. Каким способом?

Подлюкин. Каким тебе нравится... Или, каким ему нравится... Или, каким я люблю...

Зина. Так бы и сказали. (Идет к Степану, который опять ставит опустошенный стакан на стол и начинает уже покачиваться, сидя. Она берет его за руку и, подмигивая и кивая на спаленку, ласково зовет его.) Рыжик. Пойдем.

Степан. (Повинуясь.) Куда?

Зина. Туда.

Степан. Зачем?

Зина. За тем... за самым... за новым способом...

Они скрываются за шторкой. Вскоре слышен их обоюдный смех, и из-за шторки вылетают, по одному, сначала сапоги Зины, потом – валенки Степана.

Дверь открывается. Входит довольный, улыбающийся Окочуренко. в милицейском бушлате с погонами майора, в шапке с кокардой и валенках. Толстый, рыхловатый, трусоватый, и с очень писклявым, женским голоском.

Окочуренко. (весело) Здравствуйте, товарищи. (Вареник спешит к нему.) Как охота? Завалили кого? (Вареник и Подлюкин хором здороваются: «Здоровеньки булы, зимлячок!»)

Подлюкин. Да одного завалили.

Вареник. (К Окочуренко, шёпотом.) Ты где был с утра? Я звонил тебе.

Окочуренко. Да я все телефоны поотключал. Выходной, все-таки. (К Подлюкину.) А кого завалили, если не секрет?

Подлюкин. У тебя как с сердцем счас, Прохор?

Окочуренко. Да с год, наверное, уже не беспокоит. А что?

Подлюкин. Да ничего. Пойдем к столу, махнем по маленькой, медовушечки...

Окочуренко. Это я завсегда, с радостью. (Все подходят, берут стаканы.) Я хотел бы предложить тост, Иван Петрович. За ваш охотничий трофей. Надеюсь, и мне мясца достанется?

Вдруг из спаленки раздается страшный и громкий вопль Зины. Окочуренко роняет стакан и хватается за сердце.

Окочуренко. (Глядя на спальню, испуганно.) За-за-реза-ли ка-кажется кого-то?!

Вопль повторяется. Вареник и Подлюкин., переглядываясь, понимающе качают головами и посмеиваются.

Подлюкин. Да не дрейфь ты, Прохор. То Зинка придуряется. (Вопли продолжаются с постоянной частотой.)

Вареник. Она усих так дурачит, стирвоза.

Подлюкин. (В сторону спаленки) Зинка, выключай дурилку свою! Мешаешь нам! (Слышен голос Зины: «Как скажете, Иван Петрович!» Вопли прекращаются.)

Вареник. (Снова подает Окочуренко наполненный стакан.) За трофей, зимлячок! Царствие ему небесное! (Крестится.)

Окочуренко. (Подозрительно.) Не пойму? Кого ж вы грохнули?

Подлюкин. Ты не грей, не грей! (Чокается своим стаканом со стаканом Окочуренко, и они выпивают.) Садись, Прохор, в ногах правды нет. (Окочуренко закусывает капустой.)

Окочуренко. (Жуя.) Ну, так кого?..

Подлюкин. Человечка, Прохор... Зеленого чедовечка.

Окочуренко. (Улыбаясь.) Ну и шуточки у вас, Иван Петрович...

Вареник. Ни, зимлячок. Це вин ни шуткуе. Чиловика застрэлилы. Що правда, то правда...

Подлюкин. Да случайно. (Окочуренко испуганно переводит взгляд с Подлюкина на Вареника.)

Вареник. Случайно, Прохор. Случайно...

Подлюкин. Несчастный случай на охоте. Это бывает. (Окочуренко снова хватается за сердце.)

Вареник. На, выпый вще! Полегчае, Проша... (Снова сует ему стакан.)

Окочуренко. Мне страшно...

Подлюкин. Да чо его бояться? Он уже мертвый. Да и человечек, так себе. Ботаник школьный. Ты пей, пей... (Берет его руку со стаканом, и вливает в Окочуренко содержимое почти силой.) Да и не мы это вовсе. А вот он. (Кивает на Мамеда.)

Вареник. Да, то вин, Мамедяка. Пьяный, як даст с двух стволув и... Наповал... брата Степанува.

Подлюкин. А он, хоть и дурашка, Мамед этот, но нам жалко его. Давай, выручай пацана.

Окочуренко. (Испуганно заикаясь.) А я-я-я? Что-то-то? За-за чем-чем? При-при чем-чем?

Подлюкин. Как, при чем?! Ты – главный мент района! Заметешь следы преступления, и все...

Окочуренко. Ка-ка ка-ка?..

Подлюкин. А вот какать не надо! Держи себя в руках. Я все уже обдумал... Твое дело, только исполнять! За все отвечаю я!.. Значит так, Прохор... Сколько с тобой хлопцев?

Окочуренко. Д-д-двое.

Подлюкин. Уже хорошо. Вдвоем они справятся вполне. Пойдем, посмотришь на труп.

Окочуренко. Мо-мо-жет не надо? У меня – больное сердце.

Вареник. Надо, зимлячок. Надо слухать Ивана Пытровыча.

Подлюкин. (К Окочуренко.) Да ты только в окошко глянешь.

Вареник и Подлюкин подхватывают Окочуренко под руки и ведут его, слегка упирающегося, к окну.

Вареник. Давай-давай, крэпысь...

Подлюкин. (Кивая на окошко.) Вон, видишь, посреди огорода?

Вареник. Зэлэнэит… То рука его, окочинивша.

Окочуренко. (В страхе.) Рука?! (Со стоном закрывает глаза и, хватаясь за сердце, почти падает, но Вареник и Подлюкин. не позволяют, удерживая.)

Подлюкин. (Недовольно.) Слушай, мент!.. Ты же главный мент района! И, по моему, хочешь и дальше главным оставаться?! Ведь так?! Нам ведь никому нельзя в отставку?!. Ведь верно?!

Окочуренко. Ве-ве-верно...

Подлюкин. (Переходит на крик.) Ну, так бери себя в руки! И иди, отдавай приказ своим архаровцам, чтоб откопали мертвяка и загрузили в «УАЗик»!.. Что делать дальше, я оглашу позже! Задача ясна?!

Окочуренко. Я-я-ясна.

Вареник. (Ласково.) Ну, так выполняй... Проша...

Окочуренко. (Шаркая ногами и держась за сердце, выходит за дверь, оставляя ее открытой. Вареник и Подлюкин. провожают его, брезгливо и презрительно сморщившись. С улицы слышен далеко не командирский голос Окорученко.) Эй!.. Эй!.. Сюда!.. Сюда! Ко мне! Да вы! Вы! Да! Идите в дом! (Окорученко заходит в дом. Ворчливо.) Вот, дурачье! Как будто кроме них там еще кто-то есть. (Идет к столу и сам наливает себе медовухи. Выпивает и закусывает.)

Входят милиционеры, старший из них докладывает.

Бейдубина. Товарищ майор! Прапорщик Бейдубина и старший сержант Сидайвлюльку по вашему приказанию прибыли!..

Окочуренко. (С полным ртом, жуя и показывая вилкой на Подлюкин.) Вон... Иван... Петрович вам все скажет, что надо сделать...

Подлюкин. (Качая головой и ехидно улыбаясь.) Ну до чего вы, хохлы, все хитрые! А?!. Ну, да ладно. Дяде Ване все по одному месту, он не виляет, как песий хвост. (К милиционерам.) Значит так, хлопцы! Вон там... (Кивает на окно.) В огороде... Зеленеет один... фрукт. Откопайте его... без эмоций и лишних вопросов! Вы же, парни бывалые. Не такое видели... Отнесите это хозяйство в ваш «УАЗик». Затем получите дальнейшие указания. А затем... Как все сделаете, получите денежную премию и продвижение по службе... Если... Если, конечно, будете обо всем, об этом держать язык за зубами. Иначе Фемида, которой вы служите, окрысится и остервенеет по отношению к вам! Вопросы есть?!

Бейдубина. Есть.

Подлюкин. (Нервно.) Ну, что тут неясного?!

Бейдубина. А кто это такая? Фимида?

Подлюкин. Тетка, с весами и с завязанными глазами! Все?!

Седайвлюльку. Не-а.

Подлюкин. Что еще?!

Седайвлюльку. А кто ей глаза завязал?

Подлюкин. (Переходя на крик.) А я знаю?! В интернете пошукаете! Вперед, выполнять приказ главы района!

Седайвлюльку. и Бейдубин. (Хором.) Есть! (Разворачиваются и, почти строевым шАдольфом, выходят из дома.)

Подлюкин. (К Окочуренко.) И где ты понабрал таких... Кретинов?!

Окочуренко. (Выпивая и закусывая.) С кретинами удобнéй работать.

Подлюкин. (Немного подумав.) Вообще-то, ты прав. И мне с вами (Обводит всех взглядом.) Всегда было... просто...

Из спаленки на цыпочках выходит Зина, надевает свои сапоги, валяющиеся на полу.

Подлюкин. (К Зине.) Ну, что он там?

Зина. (Ласково.) Намаялся Рыжик. Спит... без задних ног.

Подлюкин. Это хорошо! Молодец, Зинка!

Зина. (Идет к столу и здоровается с Окочуренко.) Здравствуйте, Прохор Федорыч.

Окочуренко. (Восхищенно глядя на нее.) Здравствуйте, Зиночка! (Целует ей руку и очень заинтересованно спрашивает.) А скажите, Зина... Э-э-э... Это вы сейчас, так... Гм-гм... Так здорово стонали? За шторкой?

Зина. (Кокетливо.) Зажигает?

Окочуренко. Очень!.. А скажите... Гм-гм... Вы и со мной... Вот так вот. Могли бы постонать?..

Зина. Ну, а почему бы нет? Я – женщина свободная. Незамужняя. Но... По интимным вопросам... Лучше обращайтесь к Ивану Петровичу.

Окочуренко вопросительно и умоляюще смотрит на Подлюкина.

Подлюкин. Да ладно, сделаем! Не переживай. Операцию вот только закончим. (Подходит к окну.) Вот, молодцы-бойцы! Уже приступили... Можно тяпнуть за начало первого этапа. (Идет к столу и наливает себе. Но выпить не успевает, ибо все слышат вдруг всё нарастающий гул вертолета. Подлюкин, испуганно.) Да будь я проклят, если это не вертолет!

Вареник. (Бежит к окну.) Так и е!.. Виртолет... Губернатора. Садится рядом с ментами!

Подлюкин. (Тоже устремляется к окну.) А дурачье копает и копает... (Гул двигателя прекращается.) И что это он сюда залетел? Его угодья, ведь, далеко отсюда. Он тут никогда не охотился...

Окочуренко. (Тоже подоспевший к ним.) О?! Прокурор области выходит! Ель Борис Абрамович!.. С большущим портфелякою. А это кто? Рядом с ним?

Подлюкин. Этого и я не знаю. А вон тот – Желчевич – редактор газеты.

Вареник. И Голубэвич с ним – дыректор тэлебачэнья. О! Минтов на камэру снимають...

Подлюкин. А им хоть бы что! Позируют с лопатами и улыбаются. Тьфу! Дурачье!

Вареник. Послэдний дядька – дыректор радио, Онемевич.

Подлюкин. Это я без тебя знаю! Скажи мне только, лысая башка! Зачем они сюда все пожаловали?!

Вареник. А мэнэ виткуда знаты? (Бочком-бочком, отходит подальше от Подлюкина к двери.)

Зина. Интересно, нас тоже будут снимать?

Подлюкин. (Задумчиво.) Снимут... Всех снимут... Но, поимеют по-разному...

Дверь открывается и входит Ель, в строгом костюме, со строгим лицом, в очках и с портфелем. За ним входит Взяткин, тоже в строгом костюме, но уже в темных очках.

Ель Здравствуйте, граждане. (Обводит всех пристальным взглядом. Все хором: «Здравствуйте, Борис Абрамович!»)

Вареник. (Подает, лакейски, руку Елю.) Цэ я, Борис Абрамович... (загаворщицки строит ему гримасы и подмигивает, шёпотом.) Це я, Ныкыта Варэник, вам вутром позвоныл...

Ель. (Сухо.) Ладно, разберемся. (Брезгливо подает и свою руку.)

Подлюкин. Здорово, Борис! (Тоже подходит и протягивает руку Елю, но тот, брезгливо глянув на нее, отходит в сторону.)

Ель. (Показывая на Взяткина.) Прошу любить и жаловать. Старший следователь прокуратуры по особо важным делам – Сергей Вадимович Взяткин.

Входят: Желчевич, Онемевич и Голубевич – все солидные, все в очках.

Ель. Ну, руководителей «СМИ» вы, конечно, знаете. Они здесь по тому же делу, что и я с Сергеем Вадимовичем. (К Окочуренко.) Я видел, ваши люди уже им вплотную занимаются. Это отрадно, что так оперативно.

Окочуренко. (Хватаясь за сердце и согласно кивая головой.) Да-да... За-за...

Ель. Ну, хорошо. (К Взяткину.) Приступим тогда и мы.

Вяткин. (Подходя к Подлюкину.) Иван Петрович Подлюкин?

Подлюкин. Да. А в чем дело?

Вяткин. Покажите ваши руки.

Подлюкин. А в чем, все-таки, дело, граждане? (Протягивает вперед руки, крутит перед Взяткиным ладонями вверх и вниз. Взяткин очень ловко надевает на них наручники. Руководители СМИ уже рядом и занимаются своей профессиональной деятельностью: снимают на камеру, фотографируют, записывают.)

Подлюкин. (К Елю.) Что это значит, Борис?! Борис, ты!.. Ты не прав!.. Я буду жаловаться!

Ель. Имеешь право, Иван. Еще, можешь хранить молчанье, до появления своего адвоката.

Подлюкин. А мне незачем адвокат! Я ничего противозаконного не совершал!

Ель. А виллы? «Мерседесы», загран. кредиты?!. Нам все известно, Иван... Но все меркнет перед убийством своего конкурента по выборам, Адольфа Гирькина! Ведь это его спрятанный в сугробе труп отрывают милиционеры? (Кивает на окно.)

Подлюкин. (Посмеиваясь.) Ну, ты даешь, Борис. Все смешал. И кислое, и пресное. Виллы, кредиты и «Мерседесы». Это сейчас у всех есть. У всех, кто во власти или при власти. В том числе и у нашего губернатора, и даже у тебя... Разве не так?

Ель. (Потупя взор.) Ну... так-то оно, может, и так. Но четырех особняков даже у губернатора нет. И потом, никто из нас не убивал... Своими руками... так сказать...

Подлюкин. (Перебивая.) Так и я не убивал его!

Ель. (Ехидно) Тогда кто? Может, губернатор? А, может, я?!.

Подлюкин. Нет. Ни он, ни я, ни ты... на это не способны. Это мог сделать... (Шёпотом.) Только исламский террорист! (Показывает наручниками на лавку, на которой спит Мамед.)

Ель. Он живой?

Вареник. Живый... Тильки пьяный. Спыт.

Ель. Кто он?

Подлюкин. Мамед, мой водитель. Любитель анаши и стрельбы. Хохол подтвердит. (Кивает на Вареника.) Вон на том ружье (Показывает наручниками на ружье.) есть его отпечатки. И только его!

Ель смотрит грозно на Вареника. Тот беспомощно пожимает плечами. Затем Ель кивает Взяткину, и тот спешит выполнить молчаливое приказание пркурора, вынимая на ходу из кармана лупу. Молча и долго, в полной тишине, осматривает через нее ружье.

Взяткин. (Встает во весь рост и громко объявляет.) Нет! Никаких отпечатков на ружье не обнаружено.

Подлюкин. и Вареник. (Хором.) Не может быть!

Взяткин. (Подходит к Мамеду и, отмахиваясь от его перегара, берет сначала одну его бесчувственную руку, затем вторую. Опять, в полной тишине, осматривает их поочередно в лупу и, снова разогнувшись, громко объявляет.) Такие грязные руки и не могли оставить никаких отпечатков.

Подлюкин. и Вареник хором: «Как, грязные?! Он же в бане был!» «Як, грязны?! Вин жеж у бани був!»

Взяткин. За один раз, видно, не отмыл. (Подходит снова к ружью, но на этот раз осматривает уже ремень.) А вот на ремешке отпечатки имеются. Двух человек, как минимум. Экспертиза покажет... кого...

Вареник. (Перебивая.) Нэ надо! Нэ надо экспыртызы! Я и так усе кажу! Цэ наши с ным! (Показывает рукой на Подлюкин.) Отпычатки пальцив! Мы оба за ремэн хваталы!.. Цэ Подлюкин убыв брата Стипонува, а потом заставыл ружьяку суваты отморозку с юга! Чтобы на нэго уси свалыты! А нас с Зыною... (Прячется за прокурором, опасливо поглядывая на Подлюкин.) Пугал, ще могут буты вще трупы! А Адольфа того он и за столом при усих грозывся прыстрилыты! Вот вин и прыстрылив его, як собаку, и машиняку свою усю разришитив. То я! То ж я вам позвоныв вутром по мобыльныку, Борыс Абрамовыч!

Подлюкин. (Приближаясь к Варенику.) Ах ты, мерзкая, скользкая галушка! Вот, оказывается, кто змея-то! Пригрелся у меня на груди!.. Которой я его кормил! Ну, гад! Подожди! (Деятели «СМИ» суетятся вокруг, радуясь обилию сенсаций, и с удовольствием занимаются своим делом.)

Ель. Все тайное, Иван, становится явным.

Желчевич. Подумать только?! Убийца...

Голубевич. Я сказал бы, гнусный убийца!..

Онемевич. Да-да... Именно. Руководил целым районом!

Голубевич. Какой позор!

Желчевич. Для всего района!..

Ель. Для всей области!

Голубевич. Чего области... Всей демократии!

Подлюкин. (С презрением.) У-у! Раскаркалось, воронье! Щелкоперы! Бумагомаратели! Да, тьфу на вас!

Желчевич, Голубевич, Онемевич. (Возмущенно, хором.) Да что это такое?! Что он себе позволяет?! Как можно это слушать?! Да надо и за это, в суд на него подать!

Ель. Напрасно ты, Иван, так со «СМИ». Очень неразумно. И на тебя, кстати, не похоже...

Подлюкин. А как еще прикажешь с ними?! Все они христопродавцы! Сукины дети! Я им всем помогал... И мясом, и овощами, и, даже, деньгами спрнсировал! Родню их! По теплым местам рассовал! А теперь, смотри, как они окрысились на меня! А я еще не повержен! Я убил, или галушка? Еще не доказано! Отпечатки там обоих! Как стреляли, никто не видал! А то, что он первый позвонил, еще ничего не доказывает! Это пыль в глаза, вам дуракам, хитрый хохол пускает, чтоб по ложному следу следствие пустить! Что он может еще против меня сказать, а?!

Вареник. А лыжи?! Лыжи зелэни?! Шо ты мэни заставыл спалыты в бани – вот, при нэй! (Показывает на Зину. Та закрывает лицо руками и громко рыдает.)

ЕЛЬ. (Заинтересованно.) А что за лыжи такие, Никита Тарасович?

Вареник. Да брата Степанува! Он хотил уси конци в воду! Бильно вумный! Воркута тепэр вит тыбя не уйдэ!

Подлюкин. А был ли мальчик, Никита? Ты ж их спалил. Я видел.

Вареник. Спалыл, да тильки водну! А дрýгу я в придбанники прыпрятал. Щас я еи прынэсу! (Выбегает из дома.)

ЕЛЬ. (Подходит к окну и, глядя в него.) Ну, вот и откопали труп Гирькина и понесли в «УАЗик». (Испытующе смотрит на Окочуренко.) А зачем?

Окочуренко. (Испуганно.) То он! Он им так велел!

ЕЛЬ. (Переводя взгляд на Подлюкина.) Ну? И что ты хотел сделать с телом Гирькина, Иван?

Подлюкин. (Кивает на Окочуренко.) Это его люди. Пусть он вам и рассказывает, что он там задумал.

Слышен рев снегохода. Все переглядываются.

Зина. Еще кто-то в гости.

Дверь открывается и входит Марья с клеткой и Кирой в руках.

Марья. (Обводя всех взглядом.) Здравствуйте, люди добрые! Боже?! Да как вас много сегодня! (Вешает клетку с Кирой. Снимает телогрейку, вешает и ее.)

Ель. А вы, собственно, кто?

Марья. (Удивленно.) Я – хозяйка этого дома. Жена егеря... А где, кстати, мой овен? Что-то я его не вижу. (Крутя головой.) Ни среди трезвых, ни среди пьяных.

Зина (Удивленно.) Так вы, бабушка, - жена Рыжика?

Марья. Я – жена Степана Ряхина. А Рыжик – кобель у нас был. (Ехидно) Я его пристрелила. Он зарычал один раз на меня. Так-то, внучечка.

Зина. Степа в спаленке спит, бабушка. Устал он очень.

Марья. (Направляясь в спаленку, ворчит на ходу.) С чего это он устал? Тяжелее стакана не поднимал ведь никогда ничего. (Заходит в спаленку. Оттуда слышен сонный голос Степана.: «Это ты, Зинка-балеринка? Что? Опять будем новым способом?») Это каким таким способом?! Ты, оказывается, жеребец племенной?! А мне ныл, что овен! Как со мной, так десять лет импотент! А как с чужими, так способны!

Слышатся удары пощечин.

Степан. (Вылетает из спаленки, потирая щеки.) Да это сон, Марья! Сон! (Ищет валенки и, найдя, торопливо одевает их.)

Марья. (Выбегая с лифчиком в руках.) А эта сбруя?! Тоже сон?! Кто хозяйка этого? Говори! (Бежит, замахиваясь, за Степаном.)

Зина прячется за Еля.

Степан. (Бегая по горнице от Марьи, кричит.) Помогите, люди!

Этот крик сливается с другим подобным криком: «Помогиты!»

Вареник. (Из сеней.) Ратуйте! Ратуйте! (Вбегает в дом с выражением ужаса на лице, бросает на пол лыжу и, с криком, бежит прятаться в спаленку.) Ратуйте, люды добрые! Прывыдэнье гонытся! Вытчепыся, проклято! (Прячется, закрыв шторки спаленки, и замолкает.)

Тут же в комнату вбегает, с не менее ужасным лицом, Адольф.

Адольф. (Бегло осматривая комнату, вопрошает.) Мужика лысого, не видали?! Он лыжи мои спер! А мне домой надо! Устал я... Очень... (Замечает на полу лыжину. Радостно.) О! Моя лыжа. А где вторая?!

Ель. (Ко всем.) Кто это?

Зина. (Истерично.) Это он! Мой фюрер! (С криком падает в обморок.)

Подлюкин. Чур! Чур меня! (Пятясь к спальне.) Узнал! Вспомнил! Изыди, сатана! (Крестится обеими руками в наручниках и прячется за занавеской спальни, тоже умолкнув и затаившись.)

Марья. (Глядя на Зину, потом на Степана.) Тащи воду овце своей, баран! В чувство привести ее надо.

Степан бежит за ковшом с водой.

Ель. (К Марье, кивая на Степана.) Надо полгать, это ваш муж?

Марья. Да, был... Муж...

Ель. (К Марье тихо, кивая на Адольфа.) Ну, а это, что за странный субъект?

Марья. Братик это, двоюродный, вот этого ирода! (Бросает в Степана лифчиком. Окочуренко тихонько поднимает лифчик и прячет его в карман.)

Степан брызжет изо рта водой на Зину. Та постепенно, со стонами, приходит в себя и встает, наконец Степан и Окочуренко помогают ей.

Степан. (К Елю.) Да, я тоже могу подтвердить. Это – Адольф Гирькин – брат мой. Учитель ботаники.

Ель. (Оглядываясь на окно.) Невероятно!..

Зина. (К Адольфу.) Мой фюрер! Я – твоя послушная девочка. Ты узнаешь меня? (Гирькин ипуганно пятится за нее.)

Взяткин. (К Марье.) Она с приветом?.. (Кивает на Зину.)

Марья. (Кивая на Адольфа.) Я думала, только он... А теперь. Не знаю, что и думать...

Ель. Постойте! Но, ведь Адольф Гирькин – это и есть соперник Подлюкина по выборам?! (К Адольфу.) Вы живы?! (В зал.) Черт бы его побрал! Все карты мне спутал...

Адольф. Да... Наверное, жив. Раз я очень... очень хочу есть. (Садится за стол и жадно ест все подряд, запивая медовухой.)

Желчевич. Вот это сюрприз!

Голубевич. Надо снимать, скорее снимать, пока он воскрес. А то вдруг – опять?!

Онемевич. (Подскакивая к Адольфу с микрофоном.) Как вам удалось?.. (Вареник и Подлюкин осторожно выглядывают из-за шторки спаленки.) Не замерзнуть в снегу?!

Ель. (Строго к Онемевичу.) Первым вопросы буду задавать я!..

(Из-за шторки выползают, подталкивая друг друга, Подлюкин. и Вареник, потихоньку продвигаясь к Адольфу.)

Подлюкин. (К Варенику.) Это Гирькин, Никита?

Вареник. За Гирькина не кажу, но привыдэнье, може, и его...

Степан. (Смело подходит к Адольфу. и хлопает его по плечу.) Ну чо, братишка, проголодался? Смотрю, уже совсем не трезвенник и не венегетарианец?

Адольф. (Жуя.) Это временно, брат. Объяснительную потом напишу, профессору Кикиморову.

Вареник. (Осторожно трогает Адольфа за предплечье.)

Подлюкин. (К Варенику.) Ну?

Вареник. (Тихо) Тот, в огороде, твердый, як дэрэво, був. Значит, це нэ труп... А... привыдэнье я не щупав.

Подлюкин. (Громко и уверенно) А я в мистику не верю! (К Ель.) Ну, чо, Борис?! Клиент жив! Об чем тогда базар?! И почему эти браслеты?! (Показывает наручники.)

Степан. (Увидев наручники, удивленно почесывает голову.) Ничо себе?! Проспал все самое интересное!

Зина. (Неся фуражку Адольфу мимо Еля.) А вот твоё кепи, Адольф! Твоя девочка его сохранила, мой фюрер!

Ель. (Заметив что-то.) А ну-ка, дайте сюда! (Берет фуражку в руки и, разглядев пробоину, просовывает в нее палец.) Что это?

Зина. Это – покушались на моего вождя.

Ель. Стреляли! (Глядя на Подлюкин.) Значит, пытались все-таки убить!

Вареник. (В зал, задумчиво.) И як он нэ замэрз в снэгу за нычь? Чи в банэ так бистро отогрэвси?

Ель. (К Подлюкину.) Ну, чем будешь крыть, Иван? За покушение ведь, тоже статья есть в кодексе!

Подлюкин. А почему ты именно ко мне прилепился, как банный лист?! Ведь не спроста это, Борис! Заказом пахнет!

Ель. Это просто пахнет большой политикой, Иван. Ты ж не первый год замужем. Давно пора бы все понять. (Отводит под руку Подлюкина в сторону сцены.) Скажу тебе честно, убил ты или не убил ботаника, нашему губернатору эти мелочи по одному месту. Но... Где-то ты перешел ему дорожку. А может, просто надоел?.. Но установка, свалить тебя, есть! И я буду давить до конца. Пока... Пока не будет снята твоя кандидатура с этих выборов.

Подлюкин. А что, нельзя было по-человечески? Просто сказать: «Уходи, Иван, из политики. Освободи место более достойному...»

Ель. А ты бы ушел?

Подлюкин. Нет, конечно.

Ель. Ну вот, поэтому и продолжим дознание.

Подлюкин. А ничего у тебя не выйдет, с твоим губернатором. Клиент жив, Слава Богу! И мне он – не конкурент. Кто за это чучело проголосует? А значит – район снова мой! И я в нем хозяин, избранный самим народом!

Ель. Посмотрим. Еще не вечер.

Подлюкин. Посмотрим.

Ель. (Подходя к Адольфу.) Скажите, гражданин Гирькин. На вас было покушение?

Голос отца Адольфа. (Откуда-то сверху.) Кажи ему правду, сыне!

Адольф. (Потрясая пальцем в ухе и обращая лицо к потолку.) Это ты, папа?

Голос Матери Адольфа. Ну, а кто же, сынок? Кто еще тебя поддержит в трудную годину, как не родители? Слухай отца и скажи правду.

Адольф. Так я не помню ничего. Заспал все. В бане.

Голос отца Адольфа. Кажи, что был у того... с бакенбардами... в заложниках.

Адольф. А это правда?

Голос Матери Адольфа. Ты что ж, отцу не веришь? Счас обидится и уйдет.

Ель. Простите! Вы с кем разговариваете?

Адольф. (Косясь на потолок.) Да так... Ни с кем... Устал я просто очень.

Ель. Тем не менее, я жду ответ.

Адольф. (Глядя в потолок.) Папа. А что? И покушение тоже было?

Голос отца Адольфа. А як жеж, сынок? Чиго только с тобой не було.

Взяткин. Ну?! Мы ждем, гражданин Гирькин. За дачу ложных показаний...

Адольф. (Перебивая.) Да-да! Было покушение.

Слышится удивленный и возмущенный гомон присутствующих.

Ель. (Поднимая руку вверх.) Прошу всех успокоиться! Мешаете дознанию! (К Адольфу.) Ну, и кто же покушался на вашу жизнь?

Голос отца Адольфа. Кажи, сынок, что тот! С бакенбардами. Он нам с матерью больше других не нравится. И про заложника не забудь!

Адольф. (Показывая на Подлюкина.) Вон тот, с бакенбардами! (Ель победоносно смотрит на Подлюкина.) И еще!.. Еще я был у него в заложниках! В бане!

Слышится еще больший удивленный и возмущенный гомон присутствующих. Но всех заглушает крик Подлюкина.

Подлюкин. Ложь! Неправда!

Ель. Что неправда, Иван? То, что стрелял в него? Или то, что голодом морил Гирькина в бане? (К Адольфу.) Кстати, сколько часов вы провели в плену у Подлюкина?

Голос отца Адольфа. Скажи, сынок, сорок дней.

Адольф. А не многовато, папа?

Голос Матери Адольфа. Ты опять отцу перечить, негодник?!

Адольф. (К Елю.) Сорок дней!

Снова возмущенно-удивленный гомон присутствующих.

Подлюкин. (В зал.) Я понял! Они его наняли, ироды! Иуды!

Адольф. (Глядя вверх, плаксиво.) Пап? Чего они так раскричались? Что они пристают ко мне? Мне страшно...

Голос Матери Адольфа. Нету его! Обиделся отец и ушел! И мне тут делать нечего! Сам заварил кашу, сам ее и расхлебывай!

Степан. (Чуя неладное, снова подходит к Адольфу.) Чо, Адольф, опять голоса? Или отголоски?

Адольф. Не знаю, брат. Устал я. Устал... Очень...

Степан. (К Адольфу тихо.) Говорил, не лезь в политику. А влез, так держи язык за зубами. А то упекут в психушку. Ну, какой ты заложник?! Какая баня и сорок дней?! Мы и вчерась, и сегодня уже, с тобой видались.

Ель. (Снова поднимая руку.) Успокойтесь, господа! Мешаете задавать вопросы.

Онемевич. А, может, хватит вопросов, Борис Абрамович? Человек столько пережил! Он голоден! Устал! Может, ему и медицинская помощь необходима.

Марья. Насчет медицины, это верно. Без нее ему нельзя. Уж я-то его знаю.

Зина. (Возмущенно.) В самом деле! Эти мужчины такие безжалостные! В них нисколько нет сострадания. А между тем, господа, перед вами ведь самый настоящий мученик! И, раз он кушает, значит, он не привиденье?! И это так здорово!

Онемевич. А ведь и правда, коллеги! Ненормальная права. За мученика ведь, запросто сойдет!

Голубевич. Да-да. Это дама ловко подметила! Мученик! Это ведь любимый персонаж русского электората!

Желчевич. Согласен, коллега! Мученик... да, пожалуй, еще дурак, - вот издревле любимые персонажи России.

Голубевич. А значит...

Онемевич. Значит, надо ставить на Гирькина! Тем более, что Подлюкин от сегодняшнего дерьма уже никогда не отмоется! Тем паче, что в Гирькине собраны оба персонажа! Так сказать... два в одном!

Голубевич. Съем телекамеру, если электорат проголосует теперь не за него!

Онемевич. А я... микрофон... С подставкой!

Желчевич. А я... стопку своих газет! А ведь они такие ядовитые! (Все трое – из СМИ – смеются.)

Голубевич. Друзья! (Подходит к столу и наливает в стаканы.) Предлагаю выпить за основного претендента на ближайших выборах главы администрации нашего района, господина Гирькина!

Онемевич. Ура, господа!

Все представители «СМИ» и Зина кричат: «Ура! Ура! Ура!..» Подходят поочередно к Адольфу и, за руку, представляются ему.

Степан. (Тоже радостно бросается разливать медовуху по стаканам. Шепчет Адольфу.) Только молчи, брат! Прошу тебя, молчи! Смотри, как всё повернулось! Может, еще и выгорят мне штаны с лампасами!

Марья. (На краю сцены, удивленно и горестно в зал.) Да... Велика Россия... А выбрать народу не из кого... Или дурак, или жулик... А из кого ж выбирать? Коль умный, сам во власть не пойдет... А честного не пропустят...

Ель. (Подходя к Подлюкину. и кивая на радостно галдящий и звенящий стаканами «стол».) Ну, как тебе это, Иван?

Подлюкин. (Грустно.) Если честно, Борис? Никак вот, такого вот... не ожидал.

Ель. Да и я... Ожидал не совсем этого... Но, что поделать? Если «СМИ» нынче решают все...

Подлюкин. (Решительно.) Все! Амба! Подаю в отставку! И снимаю свою кандидатуру с выборов! Сам! Не хочу позора!

Ель. Созрел, наконец?! Неужели? Прям не верится!

Подлюкин. Только, Борис... Ко мне, чтоб, никаких претензий, следствий и судов. Как обещал. А то, ты сам знаешь... Я ведь тоже, могу в суде про многих, многое вспомнить...

Ель. Слово прокурора, Иван!

Подлюкин. Снимай браслеты. Они не по размеру мне пока. Жмут!

Ель. Э-э нет... Сначала сообщи о своем решении представителям «СМИ». (Берет под локоть Подлюкина и подводит к столу.)

Ель. Друзья! У Ивана Петровича для вас есть важное сообщение.

Подлюкин. (Как нашкодивший школьник, переминается с ноги на ногу, понуро опустив голову.)

Ель. Ну, давай-давай, Иван! Смелее!

Подлюкин. Ну... В общем я хотел сказать... Что... Снимаю свою кандидатуру с выборов. (Представители «СМИ» спешно снимают и записывают.)

Ель. А это значит...

Подлюкин. (Вздыхая.) Что через пару недель у вас будет... новый глава района. А я... уйду на пенсию...

Ель. (Толкая Подлюкина. локтем, подсказывает.) А у...

Подлюкин. (Глядя на Еля.) А у...

Ель. Адольфа Гирькина...

Подлюкин. Адольфа Гирькина...

Ель. Я прошу прощенья за причиненные хлопоты и неудобства.

Подлюкин. (Вопросительно глядит на Еля.)

Ель. (К Подлюкину шепотом) Повторяй-повторяй... Это надо, чтобы в суд не подал.

Подлюкин. Прошу прощенья за все, чтоб не подал в суд.

Ель. (Хлопая Подлюкина по плечу.) Ну, вот и молодец! (Кивает Взяткину, чтобы он снял наручники. Тот подбегает и снимает.) Да Адольф Гирькин и не думал, конечно, подавать в суд. (Показывает на Адольфа.) У нашего основного претендента очень милое, доброе, интеллигентное, глубокоинтеллектуальное лицо.

Онемквич. А в чью пользу вы снимаете свою кандидатуру с выборов, Иван Петрович?

Подлюкин. Мне это теперь, по одному месту! (Пьет полный стакан и закусывает.)

Онемквич. (К Елю.) Борис Абрамович, может вы знаете? Ведь должна же теперь быть на выборах, хотя бы чисто формальная, альтернатива Адольфу Гирькину?

Марья (В зал.) Формальная атель... ательрнатива? Хм... Как бы это еще похужее, жулика иль дурака, не оказалось...

Ель. Ну... Свято место... я думаю, пустовать не будет. Есть достойный человек.

Входят Бейдубина и Сидайвлюльку.

Бейдубина. (Отдавая честь и громко обращаясь к Окчуренко.) Товарищ майор! Ваше приказание выполнили! Отрыли! И загрузили!

Ель. Что отрыли и загрузили?

Бейдубина. То, что приказали, то в огороде отрыли и загрузили!

Ель. (Растерянно глядя на Адольфа.) А разве… (К Бейдубина.) И где?.. Это… Сейчас?! То, что отрыли?..

Бейдубина. Оно в машине марки «УАЗ-452», приписанной к районному отделению мили...

Ель. (Перебивая.) Вы уверены, прапорщик?! Что оно сейчас... в «УАЗике»?

Бейдубина. (С улыбкой переглядываясь с Сидайвлюльку.) Так точно! Сидели сейчас на нем, курили. У нас вопрос есть. Можно, костюм с него снять? Он новый почти. Дырки от картечи мы зашьем. Мне – куртку, а Сидайвлюльку – штаны!

Ель. (Гневно.) Молчать, кретины! Приказываю молчать! И отвечать только, когда я спрошу! (к Подлюкину.) Как это понимать, Иван?! Труп, выходит... все-таки есть?!

Вареник. (К ошеломленному Подлюкину, стоящему с трясущимися губами, переводящему с одного на другого блуждающий взгляд.) Кого же ты, все-таки, прышил, Ваня?..

Подлюкин. (Заикаясь.) Я... Я... Борис, ты... ты обещал... без суда... Слово прокурора...

Ель. Нет, Иван. (Кивает Взяткину. Тот подбегает и снова надевает на руки Подлюкин. наручники.) Расклад теперь другой пошел...

Марья. (В зал.) Какой суровый дядечка – этот Боря!

Подлюкин. (Умоляюще.) Борис... Мы же в одной ВПШ учились... Ты же мне еще «Апрельские тезисы» списывать давал... Правда, не бесплатно, но я не в обиде...

Ель. Угу... А ты ведь так и не заплатил... Но дело сейчас не в давнем долге. Труп теперь имеем! Его не сотрешь. Да и слово прокурора я дал тебе на пару дней всего... Меня ведь губернатор тоже попросил подать в отставку... Сын у него юрфак окончил... Уступаю дорогу молодым...

Адольф. (Громко, с визгом.) Тихо всем!

Все замолкают и устремляют испуганные и удивленные взоры на Адольфа.

Адольф. (Пьяным, заплетающимся языком.) Не слышите, что ли?! (Откуда-то сверху, грубые, низкие голоса, по нарастающей: всё громче и громче, кричат хором: «Адольф – президент! Адольф – президент!»)

Все: Нет! А что?! Где?!

Адольф. (С идиотской ухмылкой.) Вот, тетери глухие!.. Это же они!

Все: Кто?! Где?! Что он слышит?! О чем он?! Что с ним?!

Степан. (Чуя недоброе, Адольфу, тихо.) Брат, молчи. Лучше молчи!

Адольф. (Отталкивает Степана.) Это они! Их целое племя! Снежных человеков! Они уже на подходе! Не обманули! Молодцы, братцы! Сюда идут! Нюхать вскх будут! Проверять на вшивость!

Все бросаются к окну, отталкивая друг друга. Смотрят в него.

Слышны возгласы: «Вы что-нибудь видите?.. Я нет. И я никого... И я ничего... И ничего не слышно!» Разочарованно отходят и внимательно посматривают на Адольфа. Некоторые крутят у виска.

Адольф. (В потолок.) Спасибо, друзья! Спасибо, голубчики, за поддержку! (Достает платок из кобуры и вытирает глаза. Шепчет сквозь слезы.) Я очень... Очень тронут... (Зина гладит его по плечу и что-то шепчет, успокаивая.)

Оемевич. Господа! У него... кажется... глюки.

Желчевич. Похоже, он того... И не слабо...

Голубквич. Без сомнения.

Степан. Говорил, брат, молчи... А счастье было так близко. Эх! Плакала теперь казнь через повешенье...

Марья. (Тоже поглядев в окно, к Степану.) Эй, дурень рыжий! А кто пугало с огорода украл?! А?!

Ель. Пугало? Какое пугало, хозяйка?

Марья. Знамо дело, какое... Огородное.

Ель. (Поворачиваясь к милиционерам.) Так вы что?! В огороде... пугало откопали?

Бейдубина. Да, пугало. В зеленом костюмчике новёхоньком.

Сидайвлюльку. А чо ж, в огороде зимой, кроме пугала может быть? Разрешите идти?

Ель. Пошли вон! Кретины! (Бейдубина и Сидайвлюльку. Выходят.).

Подлюкин. (Растерянно.) Так, выходит, я...

Вареник. (Радостно хлопая Подлюкина по плечу) Пугало выйходит ты подстрылыв! Пытровыч!

Ель. (К Подлюкину, грозя пальцем.) А?! Так, все-таки, стрелял ты!

Вареник. Вин, вин! Як снайпэр, с двух выстрелов его повалыл. А сниг за ночь пугало завалыл!

Подлюкин. (Растерянно и с досадой.) Выходит, из-за пугала огородного... я от власти отрекся... сам!..

Марья. (К Елю.) Так вы, ребятам костюм, что на пугале, взять разрешите. Пусть берут. Это Адольф подарил Степану, а я сюрприз сделала обоим. Нарядила чучело в его костюм. И перчатки напялила, и шапочку. Думаю, посмотрит на себя Адольф со стороны. Обидится, да может перестанет ходить к нам каждые выходные, праздники и каникулы.

Подлюкин. Борис! Все не в счет! Я не снимаю...

Ель. (Перебивая.) Не-е-ет, Иван! Умерла, так умерла, как говорится! Да и «СМИ» ты обидел, и губернатор свою точку зрения не изменит... (Кивает Взяткину. Тот бежит к Подлюкину и снимает с него наручники.)

Подлюкин. Ну, а кто ж районом будет руководить? Вон, тот больной, что ли? (Кивает в сторону Адольфа, который сидит и рыдает, уткнув лицо в платок, повторяя: «Ну почему мне никто не верит?» Зина успокаивает его.)

Зина. Я уже верю. Но, подлечить нервишки нам всё равно придется...

Ель. Может, его и подлечат, в чем я сомневаюсь. А вот на пост главы нашего района... раз уж я оставляю должность прокурора... губернатор просил... советовал, даже настаивал... зная мою принципиальность и патриотизм... И, как он выразился, почти удвоенную гражданскую честность...

Подлюкин. Это у тебя гражданство удвоенное, а не честность!..

Ель. Одно другому не мешает. А посему я выдвигаю свою кандидатуру. И обещаю. Вовсе не Сибирью, а нашим районом... Буде впердь процветать Россия!

Марья. (В зал.) Вот так ательрнатива! Чуяло мое сердце! Еще один болтун, которому Россия на самом деле до лампочки!

Степан. (В зал.) Ни одни звезды не предскажут, кто в нашей стране может у власти оказаться.

Воцаряется тишина.

Ель. (Обводя всех взглядом.) Я?! Что-то не то сказал?

Представители «СМИ». (Вдруг радостно захлопали в ладоши) Закричали: «Ура! Да здравствует новый глава района, наш родной Борис Абрамович Ель! Виват! Шампанского!»

Ель. (Скромно) Ну. Я пока еще не глава... Народ меня пока еще не выбрал... Но шампанское я все-таки прихватил. Оно в портфеле. Доставайте, господа.

Достают, открывают, разливают.

Марья. (В зал.) Уже и этому радуются, прихвостни! Пойду-ка я к скотине, с ней и то приятней! (направляется к дверям).

Раздаются испуганные, истеричные голоса Бейдубина и Сидайвлюльку. из сеней. В следующее мгновенье они вбегают в избу, чуть не сшибая Марью.

Марья. Что еще случилось?

Бейдубина. Снежные человеки вышли из лесу!

Сидайвлюльку. Они дом окружают! Они такие страшные и злые!

Подлюкин. (Глянув в окно.) Хэ?! Точно! Никогда не видел столько обезьян!

С улицы доносится хор грубых голосов, скандирующих: «Адольф – президент! Адольф – президент!»

Вареник. Да они вще и балакають. Як Кыра?!

Степан. (Подбегая к Адольфу.) Слышишь, брат?! Наши пришли!

Ель. (Оттесняя от окна Подлюкина и Вареника, глядя в него.) Да у них дубины в руках?! И, похоже, это вовсе не обезьяны!.. Это... Это... Человекообразные. Может это безработные и бомжи?! Вертолет зачем-то в лес поволкли?!

Вареник. Може на цветмет? Этим уси безработнии живут!

Ель. Господа! Я бы сказал, что это таджики... Но они, с ног до головы, обросли шерстью! Это неизвестные нам лесные варвары! Это их бунт!

Окочуренко. (Испуганно хватаясь за сердце) Ах! (падает в обморок)

Степан. Обрастешь, от такой жизни! Годами без зарплаты! И это не бунт вовсе! А революция!..

Ель. (Оборачиваясь к Подлюкину, укоризненно.) Вот до чего вы с губернатором народ довели!

Подлюкин. (Возмущенно.) Мы?! А вы опять в сторонке?! На вот, выкуси! (показывает кукиш). Я им всё и про твои делишки расскажу. (К компании СМИ, стоящих обособленно) И о ваших тоже, иуды!

(Те, испуганно переглянувшись и услыхав еще ближе крики: «Адольф – президент! Адольф – президент!», как по команде, кричат хором:) Ура! Новому президенту России! Адольфу Гирькину! (Хлопают радостно в ладоши.).

Зина. (Вскочив с места, в порыве, с соответствующим жестом.) Это не революция! Это путч! Боже, как я люблю путчи! Да здравствует наш новый фюрер! Адольф Гирькин! Хао, Гирькин!

СМИ. (вытянув руку вперед, хором подхватывают.) Зик хао! Зик хао! Зик хао!

Ель. (В зал.) Вот, дурачье! Им что Фюрер, что президент. Думают, это их от расправы спасет... Схоронюсь-ка я в подполе где-нибудь. Если повезет и выживу, сделаю ноги из этой проклятой, непредсказуемой страны,

в которой никогда не знаешь, кто может выйти из леса! (На цыпочках идет в спаленку и прячется за шторку.)

Вареник. (Оборачиваясь от окна, в испуге.) Они вуже идуть к дверям. Приихалы... господа, товарыщú... доворовалиса... доигралися в политику... А кто совсим рядом в лисе з намы жив... пробачилы...

Воцарилась тишина. Все замирают, глядя на дверь. Немая сцена. Слышны тяжелые шаги, громко скрипит снег. Скрипит страшно и уличная дверь.

Громкий, низкий голос командует: Адольф! Мы пришли. Выводи всех... по одному! Коль сами не хотят... Мы их заставим... Россию полюбюить! Ха-ха-ха!!!

Занавес опускается.